Алтарь плоти

Ее отец, человек с лицом ученого и душой аукциониста, никогда не повышал голос. Кабинет мужчины был пропитан горьковатым ароматом старого лака и смешивался со сладковатым душком увядающих пионов и едва уловимым запахом раздавленной гвоздики. Именно так, открыла для себя Суми, пахнет чужой страх. Тогда она была еще маленькой девочкой. Ей позволялось сидеть в углу на строгой табуретке и наблюдать. Клиент, торговец шелком, уже три часа умолял об отсрочке. Он был в долгу у отца. Владелец не спорил. Он достал свиток, безупречный образец каллиграфии, и положил его перед торговцем. — Прочти, — попросил отец мягко. — Я... я не умею, — выдавил торговец, его пальцы дрожали. — Жаль. Это стихи твоей покойной матери. Единственный экземпляр. Мужчина взял свиток, медленно, почти ласково, и поднес его к пламени свечи. Бумага почернела, свернулась. Торговец смотрел, не дыша, слёзы текли по его щекам, но он не издал ни звука. Сжечь его самого было бы милосерднее. — Дела идут плохо? — снова спросил отец, как ни в чём не бывало. — Да, — прошептал тот. — Я могу помочь. Но теперь цена будет выше. Когда торговец, сгорбившись, поплёлся к двери, владелец не глядя бросил через плечо: — И вели жене перестать носить твой старый кисет. Безвкусица портит репутацию. Торговец замер, будто получил пощёчину. Это была последняя капля, уничтожающая даже память о былой привязанности. Дверь закрылась. Родитель повернулся к Суми, его глаза были спокойны. — Не сила рождает власть, а знание его уязвимости. Найди, что для человека дороже собственной кожи. Все остальное техника. Но запомни: после того, как ты это сожжёшь, оставь ему лишь пепел. Чтобы больше не к чему было возвращаться. Сейчас, растирая в ступке гранатовые корки, Суми думала об этом уроке. Она не сжигала свитки. Она нашла то, что человек любил больше себя: его веру, его чистоту, его иллюзии. И подносила к этому пламени сомнения. Флакон с терпким ароматом был ее свечой. А вера Арин тем самым хрупким, бесценным свитком. И она знала, нужно оставить лишь пепел. Город просыпался в пепельном свете. С крыш капало вчерашним дождём, ритмично, создавая игривую мелодию. Воздух был как обычно влажным и тяжелым, пах мокрой глиной, древесным углем из утренних очагов и сладковатой гнилью опавших хурм, прилипших к булыжникам мостовой. Суми шла по узкому переулку, где вторые этажи домов почти смыкались над головой, отрезая небо. Из распахнутой двери харчевни вырвался пар, густой и мучной, и на мгновение смешался с холодным дымком из ее уст. Она курила тонкую сигарету, держа ее двумя пальцами, и горьковатый запах табака вступал в сложный союз с ароматом духов кедра, граната и чего-то холодного, металлического. На углу старик в промасленном фартуке молча чистил серебристую рыбу. Вспоротое брюхо блестело, как шёлк. Он не смотрел на прохожих, полностью погруженный в процесс. Суми замедлила шаг, наблюдая, как тонкое лезвие ножа подчиняется давлению его жилистых пальцев, отделяя плоть от кости. Чётко. Без усилия. Она двинулась дальше, мимо лавки красильщика, где с балок свисали шёлковые полотна, окрашенные в оттенки бэнгара, цвета выдержанной меди. Здесь были все тона: от светлого ака, напоминающего о первых лучах солнца на старых храмовых кровлях, до густого курока, цвета запёкшейся крови. Краска капала с мокрой ткани в деревянные корыта, отбивая тихий, неспешный такт, и воздух был наполнен терпким, землистым запахом оксидов и квасцов. Ничто из этого не трогало ее по-настоящему. Она была лишь сосудом, вбирающим звуки, запахи и образы этого медленно пробуждающегося утра. Путь вел вверх, по каменной лестнице, тонувшей в тенях столетних кедров. Воздух здесь был иным, разреженным, пропахшим вековой хвоей и горечью полыни. За высокими стенами, укрывался храм Непроявленного Света, его изогнутые крыши впитывали утренний свет, словно губка. Мир суеты остался где-то внизу, залитый солнцем, а здесь царила прохладная, безмолвная торжественность, которую не могла нарушить даже она. Арин шла по глухой части сада, неся корзину с высохшими цветами для ритуального сожжения. Побеги бамбука тихо поскрипывали на ветру, когда из-за большого, поросшего мхом камня возникла тень. Суми Кан. Ее появление было так же внезапно и беззвучно, как в прошлый раз. Арин замерла, пальцы судорожно сжали плетеную ручку корзины. Холодные глаза Суми скользнули по ней, считывая невидимые строки, и остановились на лице. В них не было ни удивления, ни приветствия. — Тебя бьют, а ты подставляешь другую щеку, — констатировала она, её голос был ровным, без сочувствия. — Скучный сюжет. Его нужно... редактировать. Прежде чем Арин успела что-либо понять или почувствовать, кроме жгучего стыда, Суми протянула руку. В ее тонких пальцах был маленький флакон из тёмного стекла, отполированный до глянцевого блеска, без каких-либо опознавательных знаков. Он был холодным и достаточно тяжелым для своего размера. — Пахнет гранатом. Как и я. Спрячь. — Приказ прозвучал тихо, но с железной окончательностью. — Пусть он напоминает тебе, что у тебя может быть свой, а не их, запах. Арин, заворожённая, взяла его. Флакон словно пульсировал в ее ладони. Стекло было обжигающе холодным, будто вырезанным из самой сердцевины льда. Оно словно прилипло к её коже, и этот холод тут же начал растекаться по руке, поднимаясь к запястью. Суми не стала ждать ответа. Развернулась и растворилась в зарослях, оставив после себя лишь слабый, терпкий шлейф, который Арин теперь безошибочно узнавала. Теперь флакон лежал в спальне, в самой глубине деревянного ларца. Он стал ее тайной, ее наваждением. По ночам, когда храм погружался в гнетущую тишину, Арин доставала его. Она не открывала, как было велено. А сидела в лунном свете и катала его между ладонями, чувствуя, как первоначальный леденящий холод сменяется тревожным теплом ее собственной кожи. Она водила подушечками пальцев по гладкой поверхности, подносила к носу, пытаясь уловить обещанный запах сквозь плотную пробку. Ей чудился сладковато-горький, пьянящий аромат… тот самый, что витал вокруг Суми. Запах соблазна. Запах чего-то, что она пока не была способна почувствовать. Она была одержима. Этот маленький, безмолвный предмет стал центром ее существования, физическим воплощением того вызова, что был ей брошен. Он был холодным, как прикосновение из иного мира, и обещал ожог, способный спалить старую жизнь дотла.