Последний трюк

Вечерний воздух был густым и тягучим, пахло раскаленным асфальтом, пылью и далеким дождем. Рики выдохнул, с силой оттолкнулся ногой от шершавого бетона и понесся вниз по наклонной плоскости разрисованной граффити рампы. Его доска, старая, исхлестанная бордами, верная спутница, послушно щелкнула, взметнув его в залитый багрянцем заката воздух. В эти секунды полета не существовало ничего: ни долгов за съемную квартиру, ни туманного будущего, ни одиноких вечеров, ни семьи которая переодически выходит на связь, чтобы напомнить о том какой он хуевый сын, ни шараги. Была только скорость, ветер в ушах и пьянящее чувство невесомости. Приземлился он громко, с визгом колес, но устойчиво, поймав баланс всем телом. Из наушников, висевших на шее, шипела какая-то агрессивная панк-композиция. Он скинул капюшон своей потертой черной худи, встряхнул крашеными белыми, слипшимися от пота волосами и потянулся к бутылке с водой, стоявшей рядом с рюкзаком. Сквозь шипение излюбленного панка в наушниках до него донеслись чистые, печальные, акустические аккорды. Кто-то играл на гитаре. Здесь. На этой заброшенной скейт площадке на окраине города, его личной территории, его убежище. Ни-Ки нахмурился и пошел на звук, схватив доску с собой, вдруг спиздят еще, раз тут кроме него кто-то начал шастать. За углом, на полуразрушенном парапете, сидел парень. Он был одет во все черное: черные узкие джинсы с дырявыми коленками, черная футболка с логотипом какой-то неизвестной Рики группы, черные кеды. На коленях у него лежала гитара, и его длинные пальцы с небрежной легкостью перебирали струны, извлекая ту самую, пронзительную до дрожи, мелодию. Он был не отсюда. Слишком чистый, слишком... другой. Рядом валялась полупустая пачка сигарет, chapman кажется, и зажигалка. Нишимура хмыкнул и прислонился к стене заброшки, наблюдая. Парень, казалось, ушел в себя, его взгляд был устремлен куда-то вдаль и был совершенно пустым. Он напевал что-то под нос, но слов разобрать было нельзя, ну Рики особо не вслушивался. — Эй, — наконец, окликнул его Ни-Ки.— Это частная территория, знаешь ли.  Парень вздрогнул, и музыка оборвалась. Он поднял голову. У него были темные, почти черные глаза, полные какой-то тихой печали. Рики они показались безумно красивыми.  — Частная? — переспросил он, и голос у него был низкий, немного хрипловатый. Прокуренный. — Извини. Я не знал. Просто искал, где тихо. — Ну, теперь не тихо, — Нишимура усмехнулся, подходя ближе. Он указал подбородком на гитару. — Неплохо играешь. Хотя, блять, грустняк какой-то. Тебя как зовут-то, грустный гитарист? Тот на секунду замялся, оценивающе глядя на него. — Джеюн. Можно Джейк. А тебя? — Все зовут Ни-Ки. Настоящее хуево, предпочитаю не использовать. — он махнул рукой и плюхнулся на парапет рядом, с размаху поставив доску на землю. — Ты откуда тут взялся, Джейк? Не местный, это точно. Я тут почти всех знаю.  — Переехал недавно. Скучно тут у вас, — Джейк достал из пачки сигарету, предложил одну Ни-Ки.  — Не курю. – Рики сморщил нос, не понимал он курильщиков. — А ты, я смотрю, тут король асфальта. — Джейк хмыкнул и закурил, выпуская струйку дыма. — Ну типо, — скейтер ухмыльнулся. Его зацепил этот парень. Его спокойная, почти отстраненная уверенность. Да и на личико был он симпатичный. Он еще никогда не видел настолько красивых парней. — Ну и хули ты тут забыл, раз скучно? — Убегаю, — просто сказал Джейк, глядя на тлеющий кончик сигареты. — От кого? — От всех. От себя, в основном. Ни-Ки фыркнул. — Философ. Прямо заёб. Джейк странно на него посмотрел, и в уголках его губ дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. — Странный ты, Ни-Ки. — Кто бы говорил, грустный гитарист. Давай, побрынчи еще. Мне понравилось. Только что-нибудь повеселее, а то щас заплачу,— Ни-Ки откинулся назад, упершись ладонями в бетон. Джейк фыркнул головой, но пальцы вновь легли на струны. На этот раз мелодия была быстрее, с капризным, бунтарским ритмом. Рики этой песни не знал, видимо авторская. Он покачивал головой в такт, наблюдая за тем, как длинные тонкие пальцы перебирают струны. Смотреть на него было чертовски интересно. Чем-то зацепил его этот гитарист. Они стали встречаться на заброшенной скейт площадке. Каждый вечер. Ни-Ки приезжал на площадку после своих подработок, и Джейк почти всегда был уже там. Сидел на своем парапете с гитарой, курил какие-то дорогущие сигареты и смотрел в небо. Первое время они почти всегда молчали и Рики катался, а Джейк просто смотрел на него, и под этот немой аккомпанемент трюки выходили какими-то особенными, выверенными до миллиметра, будто он пытался впечатлить не невидимых зрителей, а одного-единственного. Спустя время они заговорили. Вернее, говорил в основном Ни-Ки. Он трещал как сорока, рассказывая о тупых заказчиках, о том, как чуть не снес бабке забор пока учил новый трюк, о своих планах укатить куда-нибудь как только закончит колледж, где тепло и море. Джейк слушал, изредка вставляя короткие реплики, и курил. Он рассказывал мало. Только то, что учился в консерватории, но бросил. Что играл в группе, но они разбежались. Что дома его не понимают и ждут, что он «завяжет со всей этой ерундой» и пойдет в нормальные люди. — А что для них «нормальные»? — возмутился как-то скейтер, разминая перед трюком запястье. — Работа. Семья. Ипотека. Отпуск раз в год в Турции, — перечислил Джейк с такой ледяной горечью, что Рики передернуло. — Ну нихуя себе план, — он сплюнул. — Лучше я сдохну, разбившись об асфальт. — Вот и я так думал, — тихо сказал Джейк. Однажды вечером Ни-Ки не удержался и попросил: — Сыграй ту, первую песню. Ту, грустную. Джейк посмотрел на него с удивлением, но заиграл. Ту самую мелодию, от которой по коже бежали мурашки. И на этот раз он пел громче, и слова сложились в ясную, пронзительную историю. Историю о девчонке, свободной как ветер, которая «целовала, обнимала, клялась, что любила», а потом ушла, оставив после себя только боль и пустоту. Когда он закончил, последний аккорд замер в воздухе. Ни-Ки сидел, обхватив колени, и не мог вымолвить ни слова. — Блядь, — наконец выдохнул он. — Про бывшую твою? Джейк кивнул, отставив гитару в сторону. — Да. Было дело. — А... а ты ее еще любишь? — почему-то спросил Ни-Ки, и его собственный вопрос вызвал в нем странное, щемящее чувство. Хотелось, чтобы Джейк сказал, что давно забыл ее. Он что, ревнует? Джейк горько усмехнулся. — Нет. Я люблю боль, которую она оставила. Она... удобная. Знакомая. — Это пиздец как здорово, — прошептал Ни-Ки, глядя на него. — Ты из своей боли музыку делаешь. А я... я просто от нее укатываю.  Их взгляды встретились, и в этот раз никто не отвел глаз. Воздух сгустился, наполнился невысказанным. Рики видел в этих темных глазах ту самую пропасть, в которую так хотел заглянуть. Он видел боль, одиночество и что-то еще, что заставляло его сердце биться чаще. — Ты не такой, как она, — вдруг сказал Джейк, его голос прозвучал тихо, но четко. — А какой я? — Нишимура поднялся и сделал шаг к нему. — Ты... живой. Слишком живой. Ты не боишься разбиться. Скейтер оказался прямо перед ним. Он был намного выше Джейка, и ему пришлось слегка запрокинуть голову. — А ты боишься? — прошептал Ни-Ки. В ответ Джейк медленно, почти невесомо, протянул руку и коснулся его щеки, аккуратно поглаживая пальцами в мозолях от струн. Прикосновение было обжигающим. — Всего боюсь, — честно признался он. И тогда Ни-Ки закрыл расстояние между ними. Он не поцеловал его. Он просто прижал его к себе, утыкаясь носом в макушку. И они замерли так, два одиноких силуэта на фоне гаснущего неба. Джейк не оттолкнул его. Его руки легли на его спину, аккуратно и нежно поглаживая. — Черт, — выдохнул Джейк прямо ему в шею. — Я не должен... — Заткнись, — буркнул Ни-Ки, вжимаясь в него еще сильнее. — Просто помолчи. Они простояли так, казалось, вечность. А потом Джейк все-таки отстранился. Взял гитару, накинул на плечо чехол. — Мне надо идти. — Завтра придешь? — спросил Ни-Ки, и в его голосе прозвучала неприкрытая надежда. Он влюбился. По уши. Джейк посмотрел на него, и в его глазах снова была та самая тоска. — Не знаю. И ушел. Скейтер остался один на темнеющей площадке, с бешено колотящимся сердцем и смутным предчувствием, что сейчас случилось что-то важное. Что перевернет его жизнь навсегда. Джейк не приходил неделю. Неделю Рики слонялся по площадке как призрак, не в силах заставить себя кататься. Он злился. На него, на себя, на всю эту ситуацию. Он пытался позвонить, но Джейк сбрасывал. В голове крутились слова той песни. «Целовала, обнимала, клялась, что любила...» Мать твою, да он же просто замена той суке! Заполнитель пустоты. Ему стало до тошноты противно. Какой же он наивный дурак.  На восьмой день, когда Ни-Ки уже собирался уезжать, он появился. Стоял у входа на площадку, мрачный, невыспавшийся и растрепанный. — Явился… Где тебя, блять, носило?! — рявкнул Ни-Ки, подходя к нему с разбегу. — Разбирался с кое-чем, — Джейк выглядел измотанным. От него пахло сигаретами и дешевым кофе. — «Разбирался»? А взять трубку, пидор, силы не было? Я думал, ты... — Что ты думал? — резко перебил Джеюн.  — Да я думал, что ты просто свалил! Как она! — выкрикнул Ни-Ки. — Потому что вы, музыканты, все такие, блядь! Наигрались и ушли! Шим схватил его за грудки и прижал к стене. Дыхание у него было сбитым. — Ты ничего не понимаешь! Я не могу просто так... Я не могу вот так, сходу, как ты! Ты живешь как ураган, а я... я просто пытаюсь не утонуть. — Так плыви ко мне, засранец! — Нишимура вырвался из его хватки, но не отступил. Их лица были в сантиметрах друг от друга. — Или боишься? — Да, блять, боюсь! — крикнул Джейк, и это был крик отчаяния. — Боюсь, что ты найдешь кого-то и я опять останусь один! Боюсь, что привыкну к тебе, а ты возьмешь и исчезнешь, потому что тебе станет скучно! Ты... ты как тот последний трюк, который слишком опасен, но от которого не могу отказаться. Ни-Ки замолк. Гнев ушел, сменившись странной, щемящей нежностью. Он видел, как дрожит его подбородок. Он видел в его глазах тот самый страх, о котором он пел. — Я не она, — тихо сказал Ни-Ки. — Я не уйду. Пока ты не прогонишь. И он поцеловал его. Это был не нежный поцелуй. Это была атака. Столкновение. В нем была вся его тоска за эту неделю, вся злость, все накопившееся желание. Джейк на мгновение застыл, а потом ответил с такой же яростью. Его руки вцепились в его худи, притягивая ближе. Они глотали воздух с губ друг друга, кусали их, сливались в одном отчаянном порыве. — Пойдем ко мне, — выдохнул Ни-Ки, отрываясь. — У меня квартира. Съемная. Шим кивнул, его глаза были темными, почти черными от возбуждения. — Да. Хорошо. Давай. Комната Рики была крошечной, заваленной одеждой, скейтбордами и дисками. Пахло дешевым освежителем воздуха. Но сейчас им было плевать. Они ввалились внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась. Ни-Ки прижал Джейка к ней, возобновив поцелуй. Его руки залезли под его футболку, скользнув по горячей, гладкой коже спины. Джейк откинул голову, позволяя ему, его пальцы разрывали молнию на его худи. — Блядь, Ни-Ки... — он прошептал, когда тот принялся целовать и кусать его шею, оставляя отметины. — Рики. — буркнул Нишимура, стаскивая с него футболку. — Зови меня Рики. Он оттащил его к узкой кровати, и они рухнули на нее. Одежда летела на пол. При свете тусклой лампы Ни-Ки видел его тело — худощавое, но с рельефом мышц, загорелую кожу, несколько татуировок. У него самого они были. Он был чертовски красив. И чертовски уязвим. — Рики… Ты уверен? — хрипло спросил Джеюн, глядя на него снизу вверх. — Даже не начинай, — Рики наклонился и провел языком по его соску, заставляя того выдохнуть. — Я тебя хочу. Весь этот долбаный месяц я только об этом и думал. Он стянул с него джинсы и боксеры, освобождая его эрекцию. Джейк застонал, когда его пальцы обхватили его. Его собственные руки запутались в чужих волосах. Нишимура покрывал его шею, грудь, живот поцелуями и укусами, запоминая каждую его реакцию, каждый стон. Рики крепко сжимает член Шима через джинсы, что тот так резко вздыхает.  —Рики… - Джейк звучит так жалко, когда Ни-Ки стягивает с него джинсы, которые тут же летят куда-то в неизвестном направлении.  Рики легко забирается рукой под ткань боксеров и крепко обхватывает чужой член. Джеюн давиться стоном, прикрывая глаза. Нишимура сполз ниже, его губы и язык исследовали каждый сантиметр его живота, внутреннюю сторону бедер, заставляя Джейка извиваться и хрипеть ругательства. — Рики... черт... что ты делаешь... В ответ скейтер только усмехнулся, его дыхание горячим веером касалось самого чувствительного места. Он обхватил основание его члена рукой, нежно сжал, наблюдая, как тот вздрагивает. Потом, не сводя с него глаз, медленно, намеренно провел кончиком языка по всей длине, от основания до головки, собирая солоноватую каплю. Шим резко вдохнул, его пальцы вцепились в простыню. — Блядь... Это было все, что он смог выжать из себя. Ни-Ки снова ухмыльнулся, довольный реакцией, и на этот раз взял его в рот полностью. Не сразу, а постепенно, расслабляя горло, поглощая его сантиметр за сантиметром. Его рука работала в унисон с губами и языком, создавая невыносимо сладкое трение. Джейк закинул голову назад, глаза закатились. Он был полностью во власти этого парня. Его бедра непроизвольно подрагивали, пытаясь найти ритм, но Рики контролировал все. Он брал почти до самого основания, заставляя Джейка кричать от переполняющих ощущений, то переходил на легкие, игривые движения кончиком языка вокруг головки. — Я... я не могу... долго... — простонал Джеюн, его тело напряглось, как струна. Рики понял. Он ускорил темп, его голова двигалась быстрее, рука сжимала туже, а другой рукой он ласкал его яйца. Он смотрел на него снизу вверх — на его запрокинутое лицо, полуоткрытый рот, глаза, полные слез и наслаждения. — Рики! — его имя сорвалось с губ Джейка оглушительным криком, когда его тело затряслось в мощном оргазме. Он кончил ему в рот, спазмы были такими сильными, что свели ноги. Скейтер не отстранился. Он принял все, до последней капли, глотая его сперму, продолжая нежно ласкать его языком, пока последние судороги не отпустили его. Только тогда он медленно отпустил его, все еще твердого и чувствительного, и поднялся, чтобы встретиться с его взглядом. Джейк лежал, тяжело дыша, не в силах вымолвить ни слова. Он потянулся к нему, и Рики прижался к его груди, чувствуя, как бешено бьется его сердце. Они лежали так в тишине, и только потом Джейк тихо сказал: — Я уезжаю. Послезавтра. Мир Рики замер. Он понял. Понял, что его последний, самый отчаянный трюк, он все-таки не удался. Он не удержал его. — Понятно, — глухо ответил он. Возбуждение сняло как рукой. — Мне предложили контракт. В другом городе. Это... это тот самый шанс. — Я сказал, понятно, — Ни-Ки отстранился и сел на кровати, поворачиваясь к нему спиной. — Поздравляю. — Рики... — Не надо, блять. Не называй меня так! Не надо слов. Ты получил то, что хотел? Немного тепла перед дорогой? Ну, получил. А теперь, пошел вон. Джейк молчал. Потом он поднялся и начал молча одеваться. Каждое его движение отзывалось в скейтере новой болью. Он оделся, подошел к двери. — Прости, — сказал он, не оборачиваясь. И вышел. Рики остался один в своей вонючей, проклятой квартире, с привкусом Джейка во рту и с разбитым на тысячу осколков сердцем. Он подошел к окну и увидел, как тот одинокий силуэт с гитарой за спиной растворяется в ночи. Прошел год. Рики все так же катался на своей площадке. Он получил диплом, нашел нормальную работу, но скейт остался его единственной отдушиной. Однажды вечером, заливая рану алкоголем из банки, он наткнулся в интернете на новый клип молодой, но уже набирающей популярность группы. Гитарист был знаком до боли. Джейк. Он выглядел уверенным, счастливым. Он играл новую песню. Быструю, полную жизни и надежды. А в конце ролика, когда музыка уже стихла, он посмотрел прямо в камеру и сказал: — Эта песня… Для одного скейтера. Тот последний трюк... он того стоил. Нишимура швырнул телефон в стену. Он вышел на площадку, встал на доску и понесся навстречу ветру. Он не плакал. Он просто катался. Потому что это было единственное, что он умел делать по-настоящему хорошо. Укатывать от боли. И где-то там, в другом городе, гитарист, пахнущий сигаретным дымом, играл свою новую песню и думал о парне, который пах асфальтом и свободой. И о том, что некоторые трюки, даже если они последние, остаются с тобой навсегда.