Уже поздно

- Сегодня на нашем прямом эфире сразу из своей студии звукозаписи находится выстреливший в последние полгода исполнитель — Мин Юнги! - Чат взорвался приветствиями, признаниями в любви, вопросами о новых песнях, о жизни. Благодарности и проклятия лились рекой, и Юнги лишь улыбаясь мельком читал их. - Здравствуйте все. Спасибо большое, что пригласили меня, я правда очень признателен и счастлив, что у меня такая открытая и отзывчивая фанбаза. - Улыбка не сходила с его лица. Искренняя и счастливая оттого, что его творчество нашло отклик в сердцах стольких людей. Иногда его сердце трогала печаль, что столько людей пережили когда-то что-то тяжелое и ужасное, чтобы прийти в итоге к его песням и найти в них отклик к своей больной душе. Интервью протекало спокойно. Вопросы о новых песнях, о старых альбомах, концертах. Постепенно они приобрели более острый привкус. Вопросы о детстве, что не было лёгким. Вопросы о семье, которой, по мнению самого Мина, у него не было никогда. Он ни за что не назовет этих существ своими родителями. Но на камеру он, конечно, такого не скажет. - Сирота. Родителей совершенно не помню и не знаю. - Сорвалась с его губ лёгкая и привычная для медиапространства ложь. И не было причины сомневаться в его словах. До конца эфира остается каких-то полчаса. В наушник ему передают, что сейчас начнется серия вопросов от поклонников и в сценарии их нет, поэтому придется импровизировать. «Не переживайте, модераторы строго отсеивают негативные вопросы и неудобные комментарии» заверили его еще перед началом эфира. Да он и не переживал. Ему особо нечего было скрывать, а то, что не было в свободном доступе, охранялось им как самое ценное. Об этом не мог знать никто. - Есть ли у вас возлюбленная или возлюбленный? Как он относится к вашей творческой карьере и такому количеству фанатов обоих полов? - Самый первый вопрос, который действительно является самым любимым у фанатов любого медийного человека. Кому не хочется знать, с кем спит их любимый артист. В сердце неприятно кольнуло, но он быстро это отогнал. Не время, не сейчас. - Нет, у меня никого нет. - Его спокойный голос не дрогнул, улыбка на губах была слегка ленивой и расслабленной. Скоро конец эфира и можно будет пойти отдыхать. - У меня слишком много работы для отношений. Я просто не могу успеть с кем-то встречаться. В комментариях посыпалась новая волна сообщений. Кто-то спрашивал, какой его идеальный типаж, кто-то спрашивал, не врет ли он. Дебаты разгорелись нешуточные, а вопросы в предложку полетели с удвоенной силой. Юнги видел их, но не успевал читать, поэтому просто смиренно ждал, когда модераторы подберут ему следующий вопрос. Секунда, и кровь отлила от лица, в висках застучало, а сердце забилось с удвоенной силой. «Всё ещё не можете оправиться от случая с Чон Хосоком?». Кажется, у Юнги потемнело в глазах, когда до него донёсся голос ведущего интервью. - Кстати да, про этого человека почти ничего неизвестно, кроме того, что он состоял с вами в отношениях. Однополые отношения хоть и в большинстве своём уже не осуждаются в нашем обществе, но нередко вызывают удивления, тем более у медийных личностей. Может быть, расскажете нам про него? - Обычный вопрос на обычном интервью. Да, он не скрывал Хосока намеренно, но и не говорил о нём открыто, у них не было электронных фотографий в сети, поэтому чтобы узнать про него нужно было основательно покопаться в биографии самого Юнги и дойти до его юношеской влюбленности. Нет, его самой сильной любви. Мин молчал, его взгляд устремился куда-то мимо камеры, а возможно даже вглубь самого себя. Перед глазами проносились воспоминания. Семнадцать лет, мальчишка ещё совсем. Побои не сходили с него месяцами, а некоторые теперь навсегда украшают его кожу уродливыми шрамами в тех местах, что не видны обычному человеку, если не снять с парня всю одежду. За каждый неровный вздох со стороны двух тиранов на него сыпались удары со всех сторон. Колоса, руки, ноги. Слабые удары, чтобы не оставить сильных следов, можно было перекрыть тональником или они бы сошли до следующего выхода на люди. Спина, живот, бедра — их любимые места. Ремень, веревка, металлическая указка отца, которую он получил в подарок от своих студентов в университете еще лет 5 назад, когда работал. Мать любила царапать длинными ногтями и прочими острыми предметами, кидать в него фарфор и хрусталь, выливать кипяток и натравливать на него их огромного пса, делая из него не человека, а двигающийся кусок мяса. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу» — гласили надписи в хорошо спрятанном дневнике, который маскировался в тетрадь по истории. В нём смешивалось всё: ненависть к родителям, благодарность нескольким учителям в школе и одноклассникам, желания убежать, мысли о том, как это сделать, записи о том, как прошёл его день. Но выделялись среди них текста песен, которые писались не обычной черной ручкой, а красной, что иногда протекала на другую сторону страницы. Уже тогда в юнной голове музыка была единственным выходом, единственным якорем, что помогал не удариться с головой в мысли и не породить желание умереть здесь и сейчас. Музыка была для него выходом, спасением и проклятием. Родители не позволят ему писать. Если они узнают о дневнике, то их разозлят не записи о том, что он желает им смерти, они и так это знают. Их приведут в гнев песни, текста, ноты, что он записывал, тайно играя на гитаре в музыкальном классе школы по вечерам после занятий. Главной его мыслью по утрам и вечерам было «Нельзя дать им найти дневник». Он скрывал как мог, но не получилось. Не вышло. Мать нашла его случайно. Порывшись в его ящиках нашла несколько тетрадей и решила проверить успеваемость своего сыночка. В тот день его избили особенно изощренно. Добавилось разом 7 шрамов, в особенности пятно от ожога на лопатке, что было оставлено горячим утюгом. Неровное, болящее, оно жгло и щипало еще 3 дня после этого, ведь обработать раны ему никто не дал. «Не занимайся бредом! Ты, неблагодарная мразь, не имеешь права на это! Лучше бы сдох в утробе, чем занимался бы этим!» Это стало отправной точкой. Приличный на вид до этого парень начал пить. Много, кошмарно много, приходил домой и терпел побои уже в пьяном угаре. Так было легче и проще. А потом алкоголь перестал помогать, и тогда он встретил Хосока. Ему только-только стукнуло восемнадцать, и он в честь этого пошел в клуб, как обычно, пропивать свои деньги. Карманных ему не давали, поэтому он и отправился работать чисто на алкоголь. Хоуп — так его называли в стенах клуба — был старше него на семь лет. С виду богатенький папенькин сынок. Брендовые шмотки и яркая улыбка, что привлекала своей искренностью. Привлекла она и самого Юнги. В душе он надеялся, что такой яркий парень станет его якорем, что он пусть и кажется развязным, но даже так станет островком помощи. Его надежды столкнулись с прозрачным пакетиком, которым Хоуп помахал перед его лицом в одну из ночей. - Ну попробуй. Первая доза бесплатно для такого милого мальчишки. - заискивающе шептал Хосок, стоя за его спиной и обдавая шею горячим дыханием. - Сразу станет легче, сразу уйдут проблемы, всё будет просто и ясно. Никакого вреда, если брать понемногу. - Искуситель провел по чужой груди, оставляя за собой теплый след. А какие еще обещания нужны сломанному парню? Что всё будет хорошо, ему станет легче и Хосок будет рядом с ним. Хосок, брендовые шмотки которому доставались не от родителей, коих не было, а от продажи наркотиков таким же мальчишкам и девчонкам, как он. Все его сомнения рассеялись, когда Хоуп сделал две дорожки, для себя и для него. Юнги смотрел, как белый порошок исчезает, на лице парня напротив расцветает блаженная улыбка, а глаза становятся еще ярче и начинают мерцать шальными огоньками. Первые пару секунд было плохо. Голова словно раскололась надвое, мир поплыл, а к горлу подступил комок тошноты. Дыхание участилось, а конечности потяжелели. Стало страшно, внезапно в его мозг ворвалась беспричинная паника, и его начало бить мелкой дрожью. «Что происходит? Хосок, Хосок!» — он кричал, пытался, но из горла вырывались только рваные вдохи. Он был готов вот-вот потерять сознание, когда почувствовал тепло. Его губы были накрыты чужими, мягкими, но шершавыми, напоминающими о его глупой привычке везде и всегда кусать губы. Его тело подхватили и прижали к себе, не давая упасть. Тепло не только губ, но и всего тела обволокло Юнги, и он окончательно закрыл глаза, растворяясь и вжимаясь в тело Хосока — а это был именно он, ведь его губы он рассматривал столько раз, что даже не видя их, мог понять, кому именно они принадлежат, лишь по одному поцелую — словно цепляясь за спасательный круг. Страх отступил, паника отошла на второй план, давая место чувству, что его держат столь крепко, словно боясь целовать. - Каждого нового наркомана целуешь? - прохрипел Юнги, расплываясь в сумасшедшей, как и у Хоупа, улыбке. Порошок дал свои плоды, тело стало ватным, а в голове миллионы тревожных заменились на фоновый шум, посреди которого пульсировало желание вновь впиться в эти опухшие губы, а где-то в подсознании билась загнанной в клетку птицей мысль о том, что это желание породили не наркотики. Хосока посещали те же самые мысли, только в его голове наоборот. Всё списывалось на эффект от его любимого порошка, что и кормил его, и приносил блаженство. Недолго думая, они оба оказались в постели, а когда эффект сошел на нет, даже не думали останавливаться. Месяцы прекрасной жизни. Юнги, как и мечтал, сбежал. Не как хотел, выучиться и уехать в другой город. Он сбежал к Хосоку. Появился на пороге его клуба с небольшой сумкой, боящийся, что его прогонят, но с облегчением окутанный объятиями и обещанием, что всё будет хорошо. И всё было хорошо. Еще пару лет они жили вместе, Хосок заставил Юнги поступить в музыкальную консерваторию и оплатил ему обучение на несколько лет вперед. Жизнь начала налаживаться, а в периоды между усердной учебой, спальней Хосока и клубом с наркотиками они даже выбирались на свидания в свет. И могло бы и продолжаться дальше. Но в одну осень, когда листья, которые ветер безжалостно срывал с ослабевших веток деревьев, уже ковром застилали тротуары, крыши и парки, Юнги зашел в клуб и заметил панику. Тут и там сновали люди, кричали, плакали, паниковали. Посреди танцпола мужчина лет двадцати восьми бился в конвульсиях, его рот покрылся пеной, а изо рта вырывались булькающие звуки. Глаза его налились кровью, кажется, лопнули сосуды. На всё это смотрел Хосок, стоя на втором этаже для вип-персон. Шум утих после того, как два крепких мужчины вынесли бьющееся тело на улицу. Все присутствующие в клубе знали, что мужчину больше не увидят, а если и увидят, то уже не дышащим. Руки в следах от уколов, а несколько из них были расшатаны в мясо — никак не мог попасть в вену, идиот, что не смог остановиться и вколол слишком много. Юнги стоял у дверей, так и не пройдя внутрь. «Ничего, я уже привык, мне от такой дозы ничего не будет» — вспомнил он слова Хосока, который брал вдвое, а то и втрое больше, чем сам Мин. Юнги он не давал больше, чем в первый раз. И даже когда младший ныл, что тоже уже привык, уже в наркотическом угаре, он лишь отвешивал ему подзатыльник. «Тебя от такой дозы легкой наркоты-то вон как штырит, не говори ерунды», а сам открывал пакетик с новой порцией для самого себя. Парнишку охватил животный ужас. А что, если…? Хоуп каждые полгода увеличивал дозу, пробовал новые сорта от новых поставщиков, прежде чем ввести в оборот. Юнги сам не был впутан в это, он никогда не брал его на покупку или склады. «Нечего малявкам там делать», — говорил он негромко, пока целовал его в шею, специально отвлекая, залезая руками под футболку. В такие моменты Юнги было уже не до сделок и прочего, ему лишь хотелось, чтобы его любимый снова прикоснулся к нему. Но сейчас. Сейчас ему стало действительно страшно. Он влетел на второй этаж и буквально врезался в Хосока, что уже отходил от перил. - Хэй, хэй, куда ты так летишь, лисёнок? — обращение ударило еще сильнее. А вдруг он его так больше никогда не сможет назвать? — Что произошло? Ты какой-то бледный. — Хосок сразу заметил, что с его сокровищем что-то не так. Младшего било мелкой дрожью паники и страха. - Хосок, — голос оказался хриплым. Он не слышал себя не столько из-за битов музыки из клубных колонок, сколько из-за крови, что билась в висках. — Хосок, давай бросим. Давай вместе... Мы... Мы можем... Это не сложно... Я смогу и тебе помогу... Давай не будем, — сбивчиво начал он объяснять. Сбивчиво начал просить. - Не будем что? — Хоуп мягко улыбнулся, поглаживая его по голове. Его собственное сердце совершило кульбит, когда он слушал всё это. «Видел», — пронеслось в голове, когда он бросил взгляд вниз на танцпол. «Просил же не пускать». - Наркотики. Давай больше не будем, — в глазах начали собираться слезы, но он быстро ее смахнул. Он упрямо верил, что он сможет прекратить. И Хосок сможет. Сам же так говорил. Хосок прижал его к себе, пальцы впутались в чужие мягкие волосы, а с губ начали срываться утешения. «Всё хорошо, я даю тебе легкий и в очень маленькой дозе. Милый, всё хорошо, не бойся». - Я за тебя боюсь, идиот! — чужие руки замерли, дыхание тоже. Чон превратился в статую в мгновение ока. Хотелось буркнуть что-то нечленораздельное, но он молчал. Юнги же воспринял его молчание как протест. Это была их первая крупная ссора. Они кричали, перекрикивая музыку. Младший не мог этого выносить и сбежал, а старший не пытался его догнать. Мина не было дома два месяца. Он твердо решил для себя, что он не будет с Хосоком. Его сердце не выдержит, если однажды он придёт домой и там увидит его мертвое или умирающее тело. Он не выдержит, он не готов к такому. Найдет кого-то лучше. Наркотиков ему не хотелось. Он внезапно понял, что ему хотелось лишь первую неделю. Видимо, Хоуп действительно давал ему нечто настолько слабое, может, даже разбавленное. От наркотиков зависимости не было, а вот от дилера была. Он вернулся в его квартиру. Постучался, и ему открыли моментально. На всегда жизнерадостном лице отразилось такое облегчение, что казалось, он вот-вот упадет в обморок. Под глазами залегли глубокие мешки, а волосы спутались. Юнги вернулся, а Хосок пообещал бросить. Стоит отдать должное, он пытался. Продержался три месяца. А потом Юнги, раньше вернувшись с консерватории, наткнулся на запертую дверь в ванную. - Хосок, открой чёртову дверь! — бился он в преграду так сильно, что та ходила ходуном. - Не входи! — кричали ему смеясь в ответ, хотя смех был больше похож на истерику. Он сорвался, не выдержал, взял со склада дозу и, заперевшись в ванной, сделал укол. На удивление дверь оказалась не столь прочной. Юнги выбил её спустя минут шесть. Он вытащил старшего и, пытаясь привести в чувства, стал бить по щекам. Помогло, страх немного отступил, он жив, и это главное. В окно, накаляя атмосферу, бились крупные капли дождя. Весна вовсю забрала погоду себе во владения, а наркотики забрали себе Хосока опять. На руке Хосока красовался след, больше похожий на то, что кто-то ковырялся в вене ножом. Тот не смог попасть сразу, видимо, из-за дрожи в руках. Заметив взгляд, устремленный на руку, старший отдернул ее. Отчего-то даже под наркотической дымкой стало стыдно. - Это не больно. - Не больно, но опасно, чёрт тебя дери! — хрустальная ваза полетела со стола и со звоном разбилась. — Я не буду встречаться с наркоманом! — дверь за ним с хлопком закрылась. Несмотря на громкие слова, он не смог уйти. Каждый день обещал себе, что уйдет, что не вернется после консерватории, но всё равно открывал либо дверь клуба, либо дверь квартиры. Хосок пытался держаться, но каждый раз срывался, каждый раз увеличивал дозу. В жаркий летний вечер он шел в клуб, потому что в квартире Хосока не оказалось. Взгляд охраны показался ему странным, но уставший после учебы парень даже не обратил на это внимания, проскользнув в темноту клуба. По ушам ударил шум толпы. Крики, плачь. Сцена повторялась точь-в-точь, как той осенью. Мин сглотнул. Очередной «перебравший». Скорее всего, сейчас появится охрана, даже смотреть не стоит. Он планировал сразу подняться к Хосоку, но, задрав голову, не увидел его на втором этаже. Тогда до его слуха донеслись обрывки криков, что до этого он смешивал с фоном и не обращал внимания. «Директор Хо» — визжала девица из администрации. Сердце пропустило удар, ноги подкосились, а руки стали расталкивать толпу. Тело выгибалось в неестественной, образующей дугу судороге, отрывая пятки от пола и с силой бросая их обратно. Голова моталась, билась затылком о кафель с глухим, ритмичным стуком, который был слышен даже сквозь грохот басов. По лицу, искаженному маской агонии, стекала пена, окрашивая идеально белую рубашку у ворота. Время замерло. На секунду стих и звук — или это просто он перестал его слышать? Он видел, как застыли лица вокруг — от ужаса, от любопытства, кто-то доставал телефон. Видел, как охранник что-то кричал в рацию, его рот открывался и закрывался в неестественной тишине. А в центре этого ада, этого цирка уродцев, продолжал биться в немых конвульсиях человек, которого он любил. Он не помнил, как оказался рядом. Просто рухнул на колени, не чувствуя боли от удара о пол. Он попытался удержать его голову, но тело вырывалось с силой, которой не могло быть у живого человека. Оно было живым и чужим одновременно, одержимым какой-то потусторонней силой. - Хосок!! — его собственный голос прозвучал как чужой, хриплый шёпот, потерявшийся в гуле нарастающей паники вокруг. — Хосок! Но взгляд его возлюбленного был пуст и обращён куда-то внутрь, в кромешный ад, куда ему не было доступа. Он мог только смотреть, как тот самый блеск, та самая уверенность, что сводили его с ума, на его глазах гасли, захлёбываясь в собственной плоти. Воспоминания о безжизненном взгляде и мертвом, холодном теле в его руках заставили его вынырнуть из воспоминаний. Он молчал всего пару минут, но для него казалось, что он вновь пережил самые счастливые года и самые ужасные минуты. - Он был чудесным человеком. Искренним, добрым, всегда поражал меня своей уверенностью. Помог мне окончить консерваторию. Благодаря ему я стал тем, кем есть. Многие песни посвящены именно ему. Именно он помог мне побороть зависимость, — ложь. Последняя фраза показалась фальшивой даже ему. Он подсадил, он обрёк, он оставил рану своей смертью. Но другим нельзя об этом знать. Для остальных его имя чисто. Он умер от удара ножом какого-то хулигана в собственном клубе. — Даже если он мёртв, это не означает, что я перестал любить его.