Этерия

      В голове Аластора проскальзывало много мыслей и идей — например, какие места можно посетить на завтрашней прогулке, о чём завести беседу в первую очередь. Но значительную их часть занимали размышления о том, как и чем можно наилучшим образом удивить Люсиль, чтобы завоевать ещё большее доверие с её стороны и помочь ей чувствовать себя свободнее рядом с ним.       Витая в тонких облаках своих раздумий, Аластор и не заметил, как оставил без внимания крыльцо «Рузвельта», пройдя по улице на пару метров дальше. Сознание вернулось к нему быстро, не позволив грёзам унести его в конец квартала, и оно же развеяло в голове радиоведущего романтичные туманы задумчивости.       Аластор остановился посреди улицы, вспомнив свои ощущения, которые обычно испытывал, бесцельно гуляя по центральному району. И он чётко почувствовал, что сейчас его маршрут так же будто был лишён конечной точки.       Радиоведущий тихо усмехнулся, приподняв брови — не то удивившись, не то мягко подтрунив над собой из-за рассеянности, которая раньше никогда не брала над ним верх. Он не мог припомнить и случая, когда позволял себе потерять самоконтроль — особенно когда ситуация требовала полной собранности, как сейчас, когда он снова вернётся в студию. Но знакомство с Люсиль, как Аластор уже догадывался, словно заложило начало большим переменам в его привычной рутине.       Перебросив пиджак на другое предплечье, он развернулся и зашагал в сторону крыльца, уняв свои думы тем, что обязательно вернётся к планированию досуга на встрече с Люсиль позже.       Массивные двери отеля отворились под напором тонкой, но сильной руки, а лицо радиоведущего в миг стало невозмутимым — почти соответствующим его привычному рабочему настрою вне эфира, но с едва проглядным бликом досады.       Аластор терпимо отнёсся к просьбе директора Беннета поработать сегодня сверхурочно — благо, его предупредили об этом заранее, ещё вчера после утреннего эфира. Хоть он и не был в восторге от вероятной потери пары часов сна, интерес к новому вечернему ведущему — ради которого он и согласился задержаться этим днём — оказался слегка больше желания отоспаться. А может, радиозвезда не пожелал упускать возможность блеснуть своими отменными навыками ведения эфиров перед менее опытным коллегой.       И всё же, если бы он знал, что на сегодняшний день выпадет удача основательно подготовиться к свиданию с обворожительной девушкой, он бы точно не ответил директору согласием — предложил бы поручить эту заботу режиссёру или сценаристу.       Коснувшись кнопки лифта, Аластор будто уступил обстоятельствам, объясняя директорскую просьбу почтением к своей персоне, а собственное согласие — желанием и дальше оставаться для начальника главным голосом студии.       Беннет довольно категорично относился к отказам сотрудников от выполнения дополнительной работы, а уж тем более, когда для этого не находилось свободных рук. Однако к той части персонала, которая чаще отвечала согласием — а таких, по правде говоря, было большинство — он проявлял заметную снисходительность, если кто-то из них пытался уклониться от лишних поручений.       В отличие от многих коллег, Аластор давно завоевал и это преимущество: он был одним из единиц, кто мог позволить себе работать по графику «минута в минуту». И это никак не отражалось ни на его отношениях с директором, ни на доходе, который у радиоведущего и без того был стабильно выше среднего.       Лифт поднимался на последний этаж с привычной неторопливостью, а его движение сопровождал глухой металлический гул, который для Аластора давно стал ассоциироваться с началом рабочего дня. Вероятно, именно поэтому радиоведущий отметил внутри себя каплю неудобства — как когда галстук на шее затянут туже, чем обычно — ведь с момента его первого утреннего прибытия в студию стрелки на часах сделали почти полный круг. Несомненно, Аластор без труда не подал бы и намёка на крошечную напряжённость.       Коридор, как обычно, встретил его тёплым светом электрических настенных ламп, запахом пыли, нагретого дерева и чернил. Здесь, наверху, шум улиц Нового Орлеана растворялся окончательно, сменяясь приглушённой, почти камерной атмосферой радиостанции.       Радиоведущий повернул слегка расшатанную ручку толстой двери, за которой и скрывалась внутренняя жизнь эфира — катушки с плёнкой, микрофоны на тяжёлых стойках, столы, уставленные бумагами и аппаратурой, и постоянное жужжание техники, ставшее для работников этого этажа монотонным дыханием здания.       Аластор не успел сделать и пары шагов внутрь студии — только закрыть дверь — как мимо него почти вихрем пронёсся ассистент. Генри — молодой, живой, вечно спешащий, с охапкой бумаг под мышкой. Он резко затормозил и чуть было не выронил стопку из рук, заметив вернувшегося после обеда Аластора. Ассистент устало, будто даже облегчённо вздохнул и довольно улыбнулся, подняв на него глаза.       — Мистер Лондри! Вам тут, кажись, письмецо счастья от директора, — проговорил Генри скороговоркой. — Оставил на вашем столе. Велел передать, как только объявитесь.       Аластор вежливо кивнул юноше без слов и направился в свою комнату, оборудованную специально для ведения эфиров. Внутренне пространство студии вновь встретило его сегодня, и всё с тем же особым уютом, не растерявшимся даже после его ухода: массивный стол из тёмного дерева, микрофон с блестящей решёткой, кресло, идеально подстроенное под его осанку, и стопки сценариев, аккуратно разложенные в привычном порядке. Здесь всё дышало сосредоточенностью и контролем — это было место, где каждая вещь и даже потоки свежего утреннего воздуха, проникавшего сюда в перерывах, подчинялись его ритму.       Письмо лежало на виду в белоснежном конверте, на котором знакомым Аластору строгим почерком был написан адрес и имя получателя:       "Шартр-стрит, отель «Рузвельт», радиостанция «WNOL» имени Барксдейла. От Сэмуэля Беннета, для Аластора Лондри".       Он уложил пиджак на спинку своего кресла, разорвал обёртку с краю и осторожно извлёк из неё сложенную бумажку, ловко подхватив её в коротком полёте. Развернув листок, радиоведущий увидел всего несколько строк, но их смысл заставил его грудную клетку замереть на мгновение — Беннет нашёл в своём плотном графике время на вечернего новичка.       Для Аластора это значило одно — он свободен, и прямо сейчас у него появилась возможность посвятить весь оставшийся день мыслям о Люсиль и о их первом свидании, появившемся словно случайно среди их повседневных дел.       Лондри глубоко и довольно вздохнул, сложил бумажку с конвертом вместе и разорвал их на мелкие обрывки, как и полагалось поступать с письмами в большинстве случаев — особенно со служебными.       Выйдя из комнаты вещания в зал студии, Аластор снова столкнулся с ассистентом, который уже нёсся куда-то дальше, не сразу заметив силуэт радиоведущего. Он сложил руки на груди — так, чтобы не помялся пиджак — и облокотился плечом на дверной косяк, с ухмылкой наблюдая за бегающим юношей. Минуту погодя, Аластор выпрямился и не торопясь направился в сторону выхода, произнеся:       — Генри, будь так добр, не зачисляй меня в ряды бездельников нашей дружной компании. Я ведь единственный не являюсь сюда, как на каторгу. Однако сегодня… — он сделал короткую паузу, застыв перед приоткрытой дверью, — сегодня я, и правда, искренне рад освобождению от сверхурочной доблести.       В голосе Аластора прозвучала лёгкая ирония, за которую его так любили слушатели и терпели коллеги. И вместе с этим где-то глубоко внутри уже начинало зреть предвкушение завтрашнего вечера, который обещал быть куда важнее любого эфира.       — До завтра, Генри, — обронил он, уже берясь за дверную ручку. — И постарайтесь не изнурять себя служебным рвением. Ради приличия, — Аластор слабо посмеялся, поправил очки на переносице и вышел из студии в тускло освещённый коридор.       — Доброй дороги, мистер Лондри! — донеслось ему вслед уже из-за закрывшейся двери. — Постараемся дожить до следующего утра!       Лёгкая усмешка тронула губы радиоведущего, когда он снова подошёл к лифту. Добродушная ирония в адрес своих коллег для него была особым удовольствием. Для некоторых лиц она срабатывала даже как подбадривание, но другие лишь молча закатывали глаза, боясь вступить с острым на язык Аластором в словесную перепалку, не желая остаться в проигрыше.       Выйдя из отеля, Лондри встретился с ещё более тёплым, почти жарким, воздушным течением и влажной тяжестью, привычной для города у реки. Сделав несколько шагов по тротуару, Аластор неожиданно замедлил ход. К нему пришла внезапная, но очень убедительная мысль — незапланированно заехать в гости к матушке. Не в привычный понедельник, четверг или воскресенье, а в этот яркий пятничный день, когда особенно остро захотелось простой, семейной и немного личной беседы. Но главное — с единственным человеком, рядом с которым ему не требовалось держать образ или голос.       Он пошёл прямо, пересекая Бурбон-стрит — шумную, живую артерию центрального района, что к ночи вовсе не затихала, а лишь меняла свой ритм. Здесь музыка лилась из распахнутых дверей, смех смешивался с руганью, а в полумраке переулков прятались бары, где, несмотря на сухой закон, наливали без лишних вопросов.       Когда-то в недалёком прошлом Аластор и сам сворачивал сюда после вечерних эфиров, и делал он это гораздо чаще, чем стоило бы. И только пару месяцев назад он посчитал нужным сменить рабочий график: утренний эфир, ясная голова и лишь один дозволенный визит в подобные места — в ночь на единственный выходной.       Ночью Новый Орлеан будто жил второй жизнью. Газовые фонари отбрасывали мягкий свет на мостовую, тени становились длиннее, а звуки — глубже и насыщеннее. Музыка джаза, шаги, звон стекла и приглушённые голоса сплетались в единое полотно, полное красоты и скрытой опасности. Город умел быть чарующим и лукавым одновременно — словно улыбался, не раскрывая всех своих тайн.       Тогда Аластор ещё не догадывался, что утренний Новый Орлеан окажется для него куда щедрее. Что, стоя у открытого окна студии на верхнем этаже, с сигаретой в руке и коротким перерывом между эфирами, он будет черпать в просыпающемся городе кое-что более ценное — ясность, спокойствие и редкое ощущение внутренней наполненности.       По пути он невольно разглядывал здания. Узкие улочки, двух- и трёхэтажные дома, чугунные балконы с узорчатыми перилами, камень и кирпич, потемневшие от времени. Всё это было ему знакомо, но сегодня взгляд цеплялся за детали внимательнее, чем прежде. Раньше светлый город словно проходил мимо него — теперь же он начинал видеть его по-настоящему.       "Неужто всё это — тоже ваша заслуга, мадемуазель?" — пронеслось в его голове.       Кажется, Люсиль имеет к этому куда большее отношение, чем Лондри хотелось бы признать. Она пробудила в нём что-то ещё неясное, но Аластор не сомневался: к ответу он придёт. Сам — или с её помощью.       У скопления уличных торговцев он остановился и пробежался глазами по каждому из ящиков, стоявших то на бочках, то на простых складных столах, а то и вовсе друг на друге — кто, что мог себе позволить. Здесь продавали всё подряд: овощи, сезонные фрукты, сладости, безделушки для туристов.       У одного из прилавков Аластор вежливо попросил продавца собрать ему по паре красных яблок, груш и апельсинов. Улыбчивый пожилой мужчина аккуратно уложил фрукты в плотный бумажный пакет и протянул его Лондри, поблагодарив за оплату чуть выше требуемой. А дальше пакет пополнился любимой матушкиной сладостью — шоколадным фаджем, заботливо завёрнутым в бумагу.       Поблагодарив торговца и пожелав ему хорошего завершения дня, Аластор развернулся и направился обратно к Бурбон-стрит, куда вот-вот должен был подойти трамвай, который доставит его в район, где его всегда ждут.

***

      Люсиль сидела за своим столиком в кафе, делая последние глотки клюквенного морса, который успел потеплеть, но всё ещё приносил облегчение под ярким солнцем. Хоть на дворе и была поздняя осень, дневная жара здесь не считалась чем-то необычным.       Фарфоровое блюдце из-под бенье уже пустовало на краю стола и напоминало о своём недавнем содержимом лишь сахарной пудрой, осыпавшейся в форме двух квадратов. Фоновый шум в заведении тоже сменился — стал рассеяннее и гораздо тише, нежели получасом ранее, и теперь больше выделялся звон моющихся тарелок на кухне, чем разговоры посетителей.       Девушка как завороженная смотрела на обложку своей книги, которую совсем недавно взяла из библиотеки Французского квартала — она располагалась почти по соседству с её домом. Внимание Люсиль было приковано к названию — «Пробуждение» — пока её пальцы медленно обводили тиснёные буквы. Она не могла отделаться от странного ощущения, будто это слово сейчас принадлежало не книге, а ей самой. Но если и так — то пробуждение чего? Девушка не смогла ответить себе на этот вопрос, или даже сочинить догадку, потому что запнулась на мысли, что пора уходить. Но отчего-то покидать это место совсем не хотелось.       Люсиль стянула с колен белоснежную салфетку, оставив её на столе, поднялась с плетёного кресла и по обыкновению разгладила подол своего платья от складок. Прихватив книгу и бежевую, уже довольно потрёпанную, кожаную сумку, она двинулась к выходу, где снова встретилась с официантом, но уже лицом к лицу.       — Прошу прощения, мисс… S’il vous plaît, — Роланд шустро убрал пустой поднос под мышку, придерживая его для надёжности, а свободной рукой отодвинул нитяную шторку, слегка наклонившись с улыбкой из вежливости и искреннего расположения.       — Ах, вы так любезны! — Люсиль поднесла ладонь к груди, касаясь её одними пальцами, и немного склонила голову. — Благодарю, мистер…       — Мистер Фавро, — произнёс Роланд, опередив короткую паузу и улыбнувшись девушке ещё шире.       — Мистер Фавро, — повторила Люсиль. — Merci.       Она мягко скользнула вперёд через приоткрытые шторки и неспеша направилась к выходу, ища в своей сумочке кружевные перчатки. Люсиль никогда не выходила без них из дома — они были нормой хорошего тона и её привычкой, привитой родителями ещё в детстве.       Но в сумке перчаток не оказалось, и Люсиль уже была готова дать волю лёгкому переживанию, которое медленно начало зарождаться где-то внутри — «так нельзя, это невежественно». Но только лишь она обернулась, чтобы вернуться и убедиться, что столь важный аксессуар покоится забытым где-нибудь на краю стола, как вновь Люсиль увидела перед собой улыбчивого официанта.       — Вы оставили их на соседнем кресле, — Роланд протянул пару перчаток девушке на раскрытой ладони. — Заметил во время уборки.       — Это так неловко… Спасибо, что не остались равнодушны, мистер Фавро, — девушка осторожно забрала перчатки, боясь случайно коснуться рук Роланда, и облачила в них изящные кисти своих рук.       — Бросьте, это же мелкое дело, — официант коротко хохотнул, убирая поднос за спину и придерживая его обеими руками. — Не стоит благодарности, мисс…       Пауза после обращения Фавро к Люсиль была практически незаметной, однако его взгляд и аккуратный, вопросительный тон словно прямо намекали: «как я могу к вам обращаться?». Девушка мгновенно считала этот немой вопрос и ответила:       — Мисс Бертье, — произнесла она полушёпотом, опустив глаза в пол, опасаясь, всё же, ошибиться в своих догадках.       Люсиль помнила каждое строгое правило, повторявшееся из раза в раз её матерью во время домашних уроков дисциплины. И одно из них запрещало девушке представляться мужчине, если не было хотя бы тонкого знака, что он желает это узнать.       Возможно, ей было бы не так тяжело соблюдать устоявшиеся нормы вежливости, принятые в обществе. Но не в её случае — не тогда, когда даже случайная ошибка приводила к суровому наказанию. Так мать стремилась как можно раньше воспитать в ней безупречные манеры. И всё же в глубине души Люсиль всегда чувствовала, сколько фальши может скрываться за идеальным поведением, в то время как сердце жалобно молило об искренности.       — Мисс Бертье, очень рад знакомству, — с широкой улыбкой сказал Роланд.       — Взаимно, — девушка мягко подняла взгляд на собеседника, убедившись, что верно уловила его намерение.       Между ними повисла неловкая пауза. Фавро бегал глазами от её лица к рукам, державшим сумочку с книгой, и от них — к двери. Люсиль же после первых секунд молчания и вовсе перестала смотреть на него, делая вид, будто отряхивает сумку от несуществующей сахарной пудры.       — Кхм, что ж, мисс, — Роланд решился первым нарушить тишину, не желая превращать ситуацию в ещё большую нелепицу, — надеюсь, вы остались довольны визитом и нашими угощениями. Для меня это особенно важно, ведь я вижу вас здесь впервые, — он тепло улыбнулся, чувствуя, что подобрал самые подходящие слова.       — Что вы, конечно! — Люсиль слегка оживилась и искренне улыбнулась в ответ, вспоминая вкус тающей во рту сладости. — Ваши бенье были безупречны! А от видов с террасы я всё ещё нахожусь под впечатлением.       — Я рад, что наше место вам запомнится, — ответил Фавро и, как самый учтивый из работников, благодарно поклонился Бертье. — Желаю вам светлого дня.       — Благодарю вас, хорошего дня, — Люсиль склонила голову и едва заметно присела в прощальном реверансе, после чего вышла из кафе.       Среди потока самых разных мыслей девушка пыталась ухватиться хотя бы за одну, способную помочь ей разобрать события сегодняшнего дня, пока она направлялась домой. Она запомнила заинтересованный взгляд Фавро ещё тогда, когда делила столик с Аластором. И, вероятно, не просто так он воспользовался забытыми перчатками как поводом для знакомства — нетипичного для официанта и посетительницы. Разве что Роланд не был знаком с Аластором: тогда его гладкое любопытство можно было бы объяснить. Аластор…       Стоило Люсиль соединить это имя с непривычной раскованностью и завидным острословием, как она сразу узнала в случайном незнакомце знаменитого радиоведущего Нового Орлеана.       В памяти всплыло сегодняшнее утро: как она слышала этот пылкий голос, приглушённо доносившийся с первого этажа из радиоприёмника, пока рисовала осенний пейзаж в мягком утреннем свете. Так она встречала почти каждый рассвет в своей комнате — служившей ей и спальней, и студией — на чердаке ателье: первые солнечные лучи, мольберт, масляные краски, мерный стук педального швейного станка и радио.       Будучи ещё подростком, живущим в родительском доме, Люсиль оставалась равнодушной к бесконечному потоку новостей, звучавших в эфире. Для неё это был лишь скучный фон, пока юная Бертье уходила в более интересные занятия или исполняла поручения матери.       Но благодаря выбору Аластора в пользу живой, яркой речи вместо монотонного чтения заранее написанных строк, и благодаря его юмористическому таланту, Люсиль стала одной из тех, кто по утрам первым делом тянется к кнопке включения радио — пусть за неё это и делает работница ателье.       Случайная встреча в кафе — посещения которых Бертье не часто могла себе позволить из-за низкого и нестабильного заработка — стала для неё одним из самых эмоциональных событий за последнее время. А возможно, и самым эмоциональным.       Ведь Люсиль не так давно поняла, что именно заставило её так полюбить радиоэфиры с того момента, как в них зазвучал голос Аластора. Она расслышала в нём то, чего ей всегда недоставало — искренность, честность, живость. И всё это выражалось без капли стеснения.       Вероятно, именно так и родились те неясные чувства, впорхнувшие в её сердце, пока взгляд задержался на названии книги. Ощущение родственной души рядом — такой же жаждущей свободы. Пробуждение надежды на то, что не всё потеряно.       Ведь этот день свёл Люсиль с человеком, который открыто являл миру то, что она сама так старательно прячет — своё настоящее.

***

      Лондри оставалось преодолеть до Седьмого округа меньше километра — местности, соседствующей с районом Трим, где проживал он сам.       Седьмой округ — здесь жила его матушка — больше напоминал небольшую и скромную деревню, где в сильной близости друг к другу теснились невзрачные деревянные домики.       В этом тихом месте, удалённом от городской суеты, проживали исключительно цветные креолы. Для них здесь была важна не только относительная безопасность от пренебрежительного отношения белых, но и минимальная плата за жильё. Однако за это приходилось расплачиваться смирением перед скудным набором удобств: газа не было вовсе, на углах улиц ютились небольшие продуктовые лавки без особого изобилия, электричество имелось не в каждом доме, потому жильцы часто пользовались керосиновыми лампами. О полноценном душе речи тоже не шло — чаще обходились тазами и кувшинами, а горячая вода была редкой роскошью.       К счастью, Аластору, благодаря своему положению и настойчивости, удалось договориться с хозяином дома, где жила матушка, о постоянном доступе к электричеству и свету. Горячую воду он обеспечил покупкой бойлера — громоздкого и капризного, из-за чего Лондри пришлось выложить немалую сумму за переделку ванной комнаты. А чтобы в жаркую погоду не топить печь ради одного обеда, он приобрёл для неё электрическую плитку.       Все расходы, связанные с улучшением условий для любимой матушки, Аластор всегда брал на себя — включая и аренду, которую нередко платил хозяину наличными.       Он не раз предлагал ей перебраться в Трим — пусть в небольшой, но уютный дом, ближе к нему и с куда более приятными условиями. Но матушка неизменно отказывалась от этих предложений, уверяя, что сын и без того слишком много делает ради её комфорта.       Когда-то Эванджелин — так её звали — и помыслить не могла о подобной благоустроенности. Потому и сейчас она не требовала большего, искренне ценя то, что имела благодаря сыну. Для неё это и было настоящей роскошью.       Сам Аластор, едва добившись серьёзного успеха в карьере, сделал всё, чтобы обеспечить матушке лучшую жизнь. Он часто ловил себя на мысли, что обязан ей абсолютно всем — за то, чего сумел достичь к своим двадцати пяти годам. Мудрая и крепкая духом Эванджелин вырастила в нём такого же стойкого, воспитанного и целеустремлённого человека, каким была сама. И это — несмотря на тяжёлые времена после ухода отца, когда Аластор был ещё совсем ребёнком.       Отец, будучи белым креолом, не выдержал осуждения и насмешек со стороны друзей и коллег из-за брака с цветной женщиной с африканскими корнями. А после рождения сына, который почти ничего не унаследовал от него — за исключением высокого роста — колкости стали невыносимыми.       Самой болезненной шуткой стали слова одного из его ближайших друзей:       «Забавно выходит, приятель — в собственном доме ты будто бы гость».       После этого отец и принял решение уйти.       Аластор прожил под тем же уничижительным отношением почти всё своё детство. Но, в отличие от отца, он не сломался, а закалил внутренний стержень и отточил свою речь до опасной и безупречной язвительности.       Именно за эту слабость, обернувшуюся предательством семьи, Лондри и ненавидел отца. А матушке стремился дать всё то, что считал обязательным — и то, чего она так и не получила от бывшего мужа.       Сейчас же Аластор уже подходил к дому Эванджелин, и как только поднялся по паре хлипких ступенек, его взгляд посветлел, а на лице появилась искренняя, тёплая улыбка. Он мелодично постучал в дверь — как делал это всегда — а Эванджелин, услышав знакомый, почти танцевальный стук, бросила дела и торопливо зашагала в сторону коридора.       — Аластор?! — радостно воскликнула она. — Заходи, сынок, я сейчас всё приберу! — женщина распахнула дверь шире, отступая в сторону и глядя на него сияющими глазами.       — Привет, матушка. Не утруждайся, я ненадолго, — Аластор шагнул в дом, повесил пиджак на крючок и сразу же заключил её в объятия.       — Как я рада тебя видеть, — тихо сказала она, прижимаясь к сыну. — Не ожидала, что ты заглянешь сегодня. Во всю занимаюсь стиркой, — она кивнула в сторону ванной, где стояли тазы с замоченным бельём.       — Знаю, мама. Мы ведь договаривались о днях, — сказал Аластор, переобуваясь в домашние тапочки. — Сегодня мне просто захотелось стать для тебя сюрпризом, — он улыбнулся и приподнял пакет. — Это тебе.       — Спасибо, сынок, — Эванджелин приложила ладони к груди. — Пойдём на кухню, напою тебя чаем.       Проходя по скрипучим половицам, Аластор ощущал, как внутри него разливается тепло — неизменное, знакомое, рождённое родственной любовью. Матушка умела наполнять любое пространство уютом и покоем. Здесь ему не нужен был образ — только он сам.       Поставив пакет на стол, первым делом парень достал из него завёрнутый фадж и протянул его женщине.       — Если моего визита вдруг окажется мало.       — Несносный, — Лондри посмеялся, когда матушка с улыбкой закатила глаза, и принялся вынимать из кулька фрукты.       Эванджелин чуть удивлённо и восторженно вздохнула, когда развернула бумагу с шоколадным ирисом — её любимым угощением, которым она так любила перекусывать по утрам после завтрака, запивая его чёрным чаем.       Матушка отложила сладость и потянулась за небольшой табуреткой, придвинув её к стене под полкой, чтобы достать оттуда узорчатый фарфоровый чайник — она называла его праздничным и доставала каждый раз, когда Аластор заглядывал к ней в гости.       Однако стоило Эванджелин лишь попытаться ступить на табурет, как Лондри остановил её, чуть оттянув назад за плечо.       — Я ведь просил хранить его пониже, — сказал он с лёгкой строгостью, отставляя пожившую деревяшку на место. — Не для того я подарил тебе напольный шкафчик, чтобы ты по табуреткам прыгала.       Аластор без труда дотянулся до чайника, прихватив упаковку с рассыпным чаем. Поставив его на стол, он начал аккуратно наполнять ёмкость содержимым пакетика.       — Прости, милый, но он так красиво смотрится именно там, — виновато улыбаясь, сказала Эванджелин.       Её взгляд упал на кучку фруктов, разложенных на столе, и это тоже заметно её осчастливило. Матушка поочерёдно переложила свежие плоды в раковину и принялась протирать их кусочком ненужной ткани под слабой струёй воды.       — Хорошо, тогда я найду время, чтобы перевесить её, — покорно отозвался Лондри.       Закончив с заваркой, Аластор достал из нижнего шкафа уже не новый жестяной чайник, чтобы вскипятить воду для его более нарядного товарища. Он оставил его рядом с раковиной, не желая мешать матушке, а сам снял с маленького крючка полотенце, вытирая уже помытые фрукты.       — Что же заставило тебя навестить меня именно сегодня? — с искренним интересом спросила Эванджелин, отложив ткань в сторону и достав глубокую миску для фруктов. — Что-то случилось? — она подняла на Аластора немного обеспокоенные глаза, на ощупь складывая гостинцы в блюдо.       — Я же говорил — сюрприз, — спокойно ответил парень. — Не тревожься, мама, стабильности мне не занимать. Всё хорошо, как и всегда, — произнёс он уверенно, ставя уже наполненную водой жестянку на плиту.       — Ты не представляешь, насколько мне спокойно каждый раз слышать это от тебя.       — Воображением я тоже не обделён, — отозвался он с мягкой иронией.       — Перестань и садись, — сказала она, поставив миску с фруктами на середину стола. — В гостях не работают!       Эванджелин со светящимися глазами забрала с края стола бумажку с фаджем и переложила её на узкую столешницу, вытаскивая из ящика нож. Она очень любила нарезать ирис аккуратными, небольшими кусочками, чтобы он удобнее лежал в фарфоровой пиале.       — Разве ты не должен был сегодня задержаться в студии? — спросила она, кинув на Аластора короткий взгляд из-за плеча. — Помнится, вчера ты говорил о новичке, которого поручили тебе.       — Должен был, но директор решил вспомнить, что у него тоже есть обязанности, — Лондри сделал вид, что и сам не заметил эту шутку над Беннетом, разглядывая завядшие цветы в вазе, которые он принёс матушке ещё неделю назад. — Так что я воспользовался неожиданной свободой.       — В кои-то веки, — сказала Энджи с неслышимым вздохом и закатила глаза. — Он слишком часто перебарщивает с дополнительными часами для вас.       — А кому от этого хуже? — Аластор перевёл внимание на спину матушки и, расслабившись, откинулся на спинку стула. — Разве что лентяям.       — Я уже говорила тебе о том, насколько важен отдых? — спросила женщина так, будто и впрямь не знает ответа.       — Кажется, припоминаю, — подыграл ей Лондри. — Почти каждый раз, как я прихожу.       — Тогда повторю ещё раз, — она потрепала сына по волосам и поспешила снять с плиты закипевший чайник.       — Какая ты у меня замечательная, матушка.       Он поднялся с места и подошёл к ней сзади, аккуратно убирая её ладонь с ручки чайника и огладив тыльную сторону большим пальцем. В пригласительном жесте Лондри указал Эванджелин на её место за столом — и матушка молча согласилась — а сам поднял горячий чайник со столешницы, наполняя кипятком фарфоровый заварник.       Аластор редко мог позволить себе сидеть сложа руки, пока Эванджелин суетится по кухне в поисках сладостей к чаю, спешно накрывая стол. Он никогда не считал домашнее хозяйство делом, не требующим усилий. Но ещё тревожнее было от того, что Лондри читал в матушкиных глазах большую усталость из-за работы, и почти физически ощущал нытьё её поясницы и рук после долгих часов за швейной машинкой, совмещённых с подработкой прачкой. Это была одна из немногих вещей, от которых Аластору так и не удалось отговорить Энджи.       — Я не соврал тебе о том, почему решил заглянуть, — сказал он, перекладывая кусочки фаджа из бумажки в маленькое блюдце. — Но, если быть предельно честным, она не единственная… Мне нужен твой совет.       — Какой?       Энджи уложила руки на стол и сцепила их в замок, чуть прищурив глаза и не отводя их от сына.       Лондри беззвучно поставил блюдце со сладостью на деревянный столик, занял своё место, цепляясь взглядом за уже заинтригованную матушку, и мягко спросил:       — Какой, на твой взгляд, самый надёжный способ получить чьё-то расположение?       — Думаю, главный секрет кроется в искренности, — задумчиво ответила Эванджелин после короткой паузы. — Спокойная, терпеливая. Которая не требует, а предлагает.       — А если удивить? — Аластор перечислял вопросы, не сводя с неё глаз. — Комплиментами, вниманием? Что-то оригинальное.       Первые секунды матушка сохраняла сосредоточенный вид, словно перебирала в голове весь накопленный опыт, который мог бы пригодиться в обсуждаемой теме. Но смысл последнего вопроса она всё же уловила — и тут же распахнула удивлённые глаза. Казалось, в этот миг изумлению Энджи не было предела: она даже прикрыла разомкнувшиеся губы ладонью.       — Сынок… Девушка? — прошептала сквозь пальцы женщина.       Лондри ничего не ответил матушке, только загадочно улыбнулся, а его взгляд за все эти минуты не дрогнул даже на миллиметр в сторону — оставался точно на её глазах.       — Аластор, не молчи, — Эванджелин всё ещё говорила вполголоса. — Расскажи побольше, кто она? Как вы познакомились?       — Я увидел её сегодня на обеде, в «Кафе Дю Монд», — он усмехнулся, вспомнив сегодняшний полдень. — Не смог удержаться и решил познакомиться.       Взгляд Лондри всё-таки оторвался от матушки и упал на фарфоровый чайничек, из носа которого тянулась ниточка горячего пара, словно в плавном танце. Аластор неспешно поднял его со стола, наполнил сначала чашку Энджи, затем — свою и продолжил:       — Она была очень мила, но так скромна. По правде сказать, смущения было столько, что на секунду оно одолело даже меня, — Лондри издал тихий смешок, в котором проскользнула лёгкая растерянность. — Мы договорились о встрече завтра вечером. Мне бы хотелось помочь ей раскрыться... но, увы, я пока не пришёл ни к одной разумной мысли, как сделать это без последствий.       Под «последствиями» Аластор имел в виду боязнь спугнуть робкую Люсиль своей прямолинейностью и порой чрезмерной настойчивостью. Эванджелин, знавшая собственного сына как облупленного, несомненно прочтёт его тревоги — и даже не станет лишний раз уточнять смысл его слов.       — Милый, какое счастье! — матушка прислонила ладонь к груди, но тут же потянула её за кусочком шоколадного ириса. — Наконец-то ты наводишь порядок в своей личной жизни, — в голосе Энджи было слышно ноту облегчения, пока она радостно пережёвывала фадж.       — Мам, — буркнул Аластор, опустив голову на бок и нахмурив брови.       — Прости, сынок, — Эванджелин немедля взяла его за руку. — Ты знаешь моё отношение к случайным, разовым встречам. Я не могу оставить эти переживания без внимания.       Безусловно, Лондри понимал обеспокоенность матушки, когда разговоры касались его взаимоотношений с дамами. Будь его воля, он бы никогда не позволил Эванджелин затрагивать эти подробности — даже вскользь. Так он и поступал: всегда становился на защиту своей частной жизни, выстраивая вокруг неё почти непробиваемую стену.       Но, увы, от одного просчёта ему не удалось себя уберечь. Один из хорошо знакомых соседей матушки, живущий в паре домов отсюда, застал его в баре за уж слишком игривым общением с малокультурной особой. И после того, как это тайное и, по мнению Аластора, лёгкое увлечение вскрылось, в его пользу не сработало ни одно оправдание: ни то, что всё это было лишь безобидной игрой, лишённой намёка на серьёзность, ни даже то, что и сам сосед здесь не превзошёл Лондри, раз оказался в том же месте.       Пожалуй, это был единственный момент, в котором Аластору приходилось регулярно привирать матушке — лишь бы сгладить острые углы и не подталкивать её к лишним переживаниям.       — Но я вижу по твоим глазам, что эта девушка и правда глубоко запала тебе в душу, — вновь зазвучавший голос Энджи отвлёк Лондри от нежелательных воспоминаний. — И вижу, что твоё желание сблизиться с ней совершенно чисто.       — Твоя интуиция тебя не подводит, это так, — отголоски прошлых событий полностью покинули его сознание, и взгляд Аластора заметно смягчился. — Мне сложно понять собственные чувства. Они ни на что не похожи и будто совсем не поддаются описанию словами, — он сделал глоток горячего чая, приобретая задумчивый вид.       — Так бывает, когда по-настоящему влюбляешься, — счастливо улыбнулась Эванджелин, отпуская его руку. — Не ищи способы извне, чтобы удивить её. Ни к чему эти избитые фразы и пустые жесты, — она легко отмахнулась, тоже поднеся чашку с напитком к губам. — Все верные решения и ответы находятся здесь, — сказала, указав пальцем на грудь сына. — И вместе с ними ты отдашь ей частичку себя, а перед этим мало кто способен устоять.       Аластор отставил в сторону кружку с недопитым чаем и посмотрел на женщину глазами, полными доверия, блестящими в солнечном свете, заглядывающем на кухню.       Мысль, казалось бы, настолько простая, но почему-то прийти к ней было куда сложнее, чем чувствуется сейчас, когда она уже произнесена вслух.       — Спасибо тебе, матушка, — парень встал со стула, а вслед за ним поднялась и Эванджелин, и они крепко обняли друг друга, постояв так дольше, чем обычно.       — Всё будет хорошо, сынок, — Энджи мягко похлопала Лондри по спине и отстранилась. — Ты достоин большой любви — и не только моей. Не сомневайся в этом, — она поднесла ладонь к его щеке и с улыбкой огладила её большим пальцем.       — Я постараюсь не облажаться, — лицо Аластора приняло шутливое выражение, и он рассмеялся, когда матушкина рука, сжатая в кулак, слабо толкнула его в грудь. — Мне пора идти. Завтра последний рабочий день.       — Конечно, милый. Ты же знаешь, я не смею тебя задерживать, — Эванджелин чуть подтолкнула его в спину, и они вместе вышли из кухни. — К тому же меня всё ещё ждёт стирка.       — Не набирай такие огромные кучи вещей, — сказал Аластор едва недовольным тоном, за которым читалась забота. — Думаю, пара жильцов не пропадут, если хотя бы раз в пару недель сами возьмутся за свою одежду.       — Сынок, это моя работа. Будучи одной лишь швеёй, сносной суммы не заработаешь, — женщина скрестила руки на груди и слегка нахмурилась. — Ты бы лучше меньше ворчал, раз сам предпочитаешь работу отдыху.       — Зато мне теперь ясно, в кого у меня такая привычка, — Лондри усмехнулся, а затем умолк, тепло улыбаясь. — До воскресенья, матушка.       — Счастливой дороги тебе, сынок. И удачи на свидании с… — Энджи на секунду задумалась, осознав, что так и не спросила имени таинственной незнакомки. — Как её зовут?       — Люсиль, — ответил Аластор, уже стоя на ступеньках, обернувшись вполоборота.       — Удачи вам с Люсиль, — душевно произнесла матушка, смотря на сына с замиранием сердца.       — Благодарю, мама. До встречи, — он коротко помахал ей рукой и направился к тропе, ведущей из района.       — До встречи, сынок.       Последние слова Эванджелин прозвучали тихо, словно были сказаны самой себе. Она простояла в дверном проёме до тех пор, пока Аластор не скрылся за поворотом на главную улицу. И только тогда закрыла входную дверь и вернулась к своей рутине, сохраняя внутри большое материнское счастье.       Всю дорогу Лондри перебирал свои сердечные желания, пытаясь понять, в какую сторону его унесёт воображение — что станет тем самым задушевным сюрпризом для мадемуазель на их первом свидании. Но, уже оказавшись дома, он решил, что этот выбор должен быть случайным — родившимся изнутри, прямо перед самой встречей.       Переполненный ожиданием и глубокой благодарностью матушке, Аластор задёрнул в спальне плотные шторы, не пропускающие свет, и рухнул на постель, медленно погружаясь в сон.

***

      Часы вот-вот должны были приблизиться к раннему вечеру — в это время Французский квартал дышал особенно мягко. Но пока воздух был тёплым, чуть влажным, и в нём смешивались ароматы кофе, свежей выпечки и нагретого за день камня.       Люсиль шла медленно, позволяя себе не торопиться, гуляя по улицам, ведущим в сторону дома, а дорога будто была продолжением её мыслей.       Вскоре впереди показалась знакомая витрина ателье. Три года тому назад именно сюда забрела Люсиль после ухода из дома — не смогла не заглянуть, чтобы полюбоваться нежной красотой платьев, бережно сшитых руками сестёр Готье, что и придали этому месту особую жизнь.       Елена, основательница ателье, в тот день завела с Бертье тёплую, непринуждённую беседу, словно сразу рассмотрела в Люсиль ту же страсть к искусству, что и внутри себя самой. Они долго болтали в комнате для персонала за чашкой кофе, когда потерянная Бертье и поведала девушке о своём тяжёлом положении.       Елена не раздумывала долго и охотно предложила ей временно обосноваться в свободной комнате на чердаке их студии. А Люсиль, несмотря на крошечные восемнадцать квадратных метров, с радостью приняла помощь Готье, боясь остаться на улице.       Позже Бертье познакомилась и с сестрой Елены — Изабель Готье. Она помогала сестре вести дела ателье и при этом сама работала швеёй. И именно она, восхитившись художественными навыками Люсиль, подала Елене идею о неформальном сотрудничестве.       Сёстры помогали девушке в продвижении её творчества, размещая в своём помещении картины, нарисованные Бертье, а та взамен оформляла витрины ателье внутри и снаружи, рисовала рекламные таблички и регулярно переоформляла главную вывеску, чтобы та соответствовала настроению текущего времени года.       И когда Люсиль начала получать первые деньги с заказов заинтересовавшихся посетителей ателье, она наконец смогла осилить аренду своей крохотной комнаты-студии.       Елена не требовала полной оплаты, а наоборот — заметно снижала сумму за проживание, наблюдая за непостоянством поступающих заказов на портреты или пейзажи. Она всегда замечала нередкую обеспокоенность Люсиль, поэтому старалась всячески поддерживать и успокаивать художницу, говоря:       «Подруга, ты так помогаешь нам со студией, что я просто не могу не сделать тебе скидку!»       Бертье не пыталась даже спорить, ведь понимала, что это и правда очень равноценный обмен, а потому не отказалась и от такого доброго жеста со стороны небезразличной хозяйки.       «Ателье Готье» встречало, как всегда, тихо и красиво. Стеклянная витрина во всю стену отражала яркие отблески солнечного света, а тёмные деревянные панели делали это отражение глубже и теплее. На ней же висели две таблички: одна сообщала о сезонной распродаже, а вторая — скромная, но изящная — гласила:       «Здесь можно заказать портрет или картину. Спросите внутри».       В самом низу, на стекле, позолотной краской поблёскивали стилизованные ножницы, катушки с нитками и измерительная лента — собственная работа Люсиль, к которой она до сих пор относилась с особой нежностью.       По центру высилась двойная дверь из тёмного, отполированного кипариса, бордовая, с едва видимой позолотой на филёнках. Латунная ручка в форме изогнутого лебединого крыла была любимой деталью Бертье во внешнем облике ателье. Девушка коснулась её и мягко толкнула дверь, над которой, изнутри, тихо звякнул маленький колокольчик — знакомый звук, означавший возвращение.       Внутри студии было светло и уютно, с тем самым греющим беспорядком, который бывает только в местах, где много работают руками. Запах новой ткани смешивался с древесными нотами мебели и свежесваренного кофе. Казалось, аромат этого напитка был повсюду — куда не загляни.       На небольшом возвышении у витрины стояли два манекена из папье-маше — в новых платьях сестёр Готье, аккуратных, выверенных до последнего шва. У их подножия зеленели папоротники в глиняных горшках, а чуть поодаль, в одном из углов, были выставлены рулоны шёлка, шифона и льна — не столько для работы, сколько для настроения, для цвета и фактуры.       — Лю! — раздался знакомый голос, и из-за стола с выкройками выглянула Изабель, вытирая руки о край фартука. — Ты как раз вовремя.       — Снова здравствуй, — мягко отозвалась Люсиль, улыбаясь и снимая перчатки. — Я немного задержалась. Сегодня захотелось прогуляться подольше.       Младшая Готье усмехнулась, окидывая её быстрым, внимательным взглядом.       — И как твоя прогулка? Удалась? Набиралась вдохновения или снова просто бродила, разглядывая людей?       — Немного того и другого, — честно ответила Лю. — Оказывается, иногда люди вдохновляют больше, чем любые виды.       — Замечательно! Тогда у меня для тебя новость, — оживилась Изабель, понижая голос, будто делилась маленьким секретом. — Помнишь месье, что сегодня утром приходил за тёмно-синим платьем для жены? Тот самый, что долго разглядывал витрину?       Бертье кивнула, остановившись у невысокой стойки и поставив на неё сумочку.       — Он заинтересовался твоими картинами, — продолжила Готье. — Особенно той, что с закатом. Он хотел обсудить заказ с тобой лично, но к тому времени ты уже ушла. Завтра утром он зайдёт снова.       — Завтра… — тихо повторила Люсиль. — Хорошо. Я буду здесь.       — Я так и сказала, — Изабель улыбнулась, явно довольная, а затем, словно между делом, протянула Лю бумажный пакетик. — И вот. Не смогла пройти мимо.       — Изабель… — Бертье покачала головой, заглядывая внутрь. — Конфеты? Мне сегодня хватило сладкого, — Люсиль тихо посмеялась, вспомнив те самые квадратики бенье на обед.       — Всё равно возьми, — заботливо сказала девушка. — Пусть будут у тебя. Вдруг позже захочется. Я знаю, ты любишь их!       Люсиль вздохнула, но всё же приняла пакетик, прижимая его к груди.       — Спасибо, — сказала она искренне.       — Я только рада, — ответила Изабель, возвращаясь к своим швейным делам.       Люсиль забрала сумочку и уже направлялась к двери у примерочной, за которой начиналась узкая лестница на чердак, но снова оглянулась на ателье — на свет, ткани, манекены, на это пространство, ставшее для неё больше, чем просто временным пристанищем. Колокольчик звякнул ещё раз, когда она скрылась за дверью, и тёплый шум мастерской остался позади, уступая место её тихим шагам вверх — туда, где её ждали холсты, краски и собственные мысли.