unbearable

Комната в общежитии пахла старостью, несмотря на относительно недавний капитальный ремонт, на который ушло «кучу бабла», а-вы-такие-неблагодарные-и-бессовестные-сами-всё-разгромили. Собственно, «капитальность» этого ремонта заключалась в том, что подрядчик, двоюродный племянник зама по хозчасти, закупил самые дешевые материалы и повелел трём кавказцам перекрасить за два дня всё, похоже, включая розетки и половину оконных стёкол, в один универсальный цвет.  Эдди, уткнувшись в конспекты по древнерусскому, в сотый раз пытался сосредоточиться на чередовании гласных. Но мысли всё равно упрямо уплывали. Резко распахнувшаяся дверь прервала его не больно-то плодотворные думы.  Тозиер, подобно молнии, влетел в комнату весь сияющий после душа, в одних низких спортивных штанах. Затем он натянул свой чёрный лонгслив, мягкая ткань мгновенно обтянула торс, подчёркивая каждую линию. — Думаю, так вообще заебись. Сексуально, но не слишком, чтоб ты ревновал, — в знакомой манере уверенно протараторил Ричард. Годы идут, человечество эволюционирует и развивается, а он – нет.  — Я не ревную, — ответил Эдди, сглатывая слюну и не поднимая взгляда от текста, который, между прочим, уже как несколько минут превратился в набор смазанных букв. — Не хочу тебя как в прошлый раз искать по всему клубу, просто потому что в очередной раз ты решил поспорить с барменом о членах. — Тогда держись рядом, Спагетти, — ухмыльнулся Ричи, отбрасывая пустую зажигалку на свою прикроватную тумбочку, где хаотично стояли пустые банки из-под энергетиков.  Каспбрак никогда не понимал, как Ричи нравилось жить в таком хаосе. Он не мог сосредоточиться, пока видел этот беспорядок. Каждая пылинка на подоконнике, каждая забытая крышка от ручки вызывала у него почти физическое раздражение. Казалось, вместе с этим хламом по комнате расползалась липкая небрежность. Та самая, что потом прилипает к тебе и не смывается даже после душа. Из мысли его выдернул, подходящий Тозиер к его кровати, который взъерошил волосы Эдди прежде, чем тот успел возмутиться, и сунул в руки свою кожаную куртку-косуху.  — На, возьми. Там прохладно будет, вдруг замёрзнешь, — произнес он небрежно, но взгляд всё же стал мягче, почти заботливым. Шатен едва не начал привычную нотацию о том, что давать верхнюю одежду человеку, сидящему на кровати, – верх антигигиеничности! Он же потом будет на ней спать! Но всё же он воздержался от возгласов, надевая громоздкую куртку, которая явно была велика и пахла сигаретным дымом и чужим, но до боли знакомым парфюмом.  Ричи же тем временем натягивал на себя другую чёрную джинсовую куртку с потёртостями на локтях. И куда ему столько этих курток? — Пошли уже, — сказал брюнет решительно, хлопая друга по плечу.  Эдди лишь покачал головой, но встал следом, машинально поправляя на себе чужую, пахнущую Ричи куртку. Спорить было бесполезно. Это же Ричи: с ним либо «вместе», либо «никак». Вариант «никак» ещё пока не был разблокирован персонажем Эдди.

***

Да, Ричард всегда знал, куда идти вечером. Ему не нужно было афиш, студенческих чатов или советов друзей. Казалось, город сам прокладывал ему путь к очередному ночному клубу, где, как всегда проводились тусовки с кучей алкашки, наркоты и прочей подобной херни. Каспбрак же шёл рядом скорее по инерции, чем по собственному желанию. — Ну не смотри ты так, будто я тащу тебя на смертную казнь, — усмехнулся Ричи, поправляя воротник своей куртки. — Это же клуб, Эдс. Мы юны, мы студенты, мы должны… ну, хотя бы попытаться насладиться молодостью.  Эдди пожал плечами. — Наслаждаться можно и без неона, громкой музыки и перегара. — Можно, — согласился Тозиер, — но ведь это совершенно не жизнь, а сплошная скукотень. Они оба учились на одном факультете – филологии. Ричи едва терпел пары по древнерусскому, вечно путался в датах и цитатах, но зато мог с ходу зачитывать рэп с самыми банальными, поверхностными панчами в курилке, и к нему тянулись все девчонки. Эдди был другим: аккуратные тетради, подчёркнутые книги, лёгкая ирония, которую понимали только избранные. Их дружба выглядела странной, но держалась на какой-то невидимой связи, которую никто, кроме них, не мог чувствовать. В клубе было душно с порога. Воздух пах спиртом и потом, а басы пробивали грудную клетку, как удары сердца. Ричи будто мгновенно ожил, едва шагнул на танцпол. Его глаза загорелись, руки взлетели вверх, и он растворился в толпе пьяных людей. Эдди, прижавшись к стойке бара, чувствовал, как его свитер впитывает эту гремучую смесь запахов, словно он сам пропитывается ядом этого места. Он смотрел, как свет выхватывает из темноты лицо Тозиера: то красным, то синим. Улыбка, смех, чужие руки на плечах – всё это резало Эдди глаза куда сильнее неоновых ламп. Каспбрак заказал себе минералку. Бармен хмыкнул, явно привыкший наливать покрепче, но ничего не сказал. Минералка в клубе казалась почти издевкой, как будто он не принадлежал этому месту, был чужаком. Ричи же, наоборот, вписывался идеально. Он уже танцевал в центре, улыбался кому-то, обнимал за талию незнакомую девушку. Свет выхватывал его лицо, и Эдди чувствовал, как сердце бьётся в такт музыке, только с лёгкой болью. «Зачем я пришёл?» — в который раз спросил он себя. Потому что если бы остался в общаге, то всё равно только сидел бы и ждал, когда тот вернётся. Переживал бы, вдруг на него кто-то набросится, какой-нибудь нездоровый мужик лет сорока, а Каспбрака рядом не будет. Думал бы, что всё вдруг плохо кончится, и Ричи однажды просто не появится на пороге комнаты. Толпа колыхалась, запах алкоголя и чужих тел смешивался в тяжёлый коктейль. Эдди чувствовал, что утонет в этом шуме, если задержится ещё хоть на минуту. Но ноги будто налились свинцом и приросли к полу: взгляд сам цеплялся за брюнета. Тот поймал его глазами сквозь толпу и вдруг улыбнулся так широко, словно этот танец, этот клуб, эти люди были ширмой и прикрытием. Улыбка была только для него одного. Кареглазый чуть не улыбнулся в ответ. Но в тот же миг к Тозиеру прижался кто-то другой. Парень, выше ростом, с короткими блондинистыми волосами. Их головы склонились слишком близко, что лица находились буквально в миллиметрах друг от друга. Эдди отвернулся в сторону барной стойки, где бармен неторопливо протирал стаканы полотенцем и что-то насвистывал себе под нос. Шатен сделал глоток минералки, будто в стакане был спирт. Его кадык нервно дернулся, холодная вода обожгла горло, а его лицо заметно помрачнело. В голове твёрдо раздалось одно-единственное слово: «уходи». Он уверенно направился в сторону выхода, перед этим не забыв кинуть пару центов за воду. Парень покинул помещение, от фасада которого уже отваливалась яркая краска, превращая стены здания в серые и тусклые. Они были исписаны граффити, одно из них – простое, чёрной краской: «Мы все умрём». Забавная параллель. Люди, находящиеся внутри, сами не замечают, что жизнь их в самом деле сущее дерьмо и в душах у них пустота и бесконечное желание сбежать от реальности, прикрывающееся за маской суеты и неоновых ламп.  Осенний знойный ветер остро зашиб прямо в лицо юноши, словно пробуждающая пощечина. Каспбрак поморщился, прикрывая глаза из-за непривычно-сильного напора воздуха. Он вдохнул полной грудью – холодный, свежий, как контраст к жару и давке внутри.  Кареглазый шагал вдоль влажного асфальта. Уже полностью вымокшие кроссовки хлюпали по прозрачным лужицам. Лишь мягкий шелест, почти опавших с деревьев листьев прерывал безмолвную тишину улиц. Он сжимал пальцы в кармане худи, впиваясь небольшими ноготочками прямо в кожу. Свет фонарей казался тусклым и редким, будто город был подвергнут апокалипсису, а все люди уезжали в соседние города, лишь бы подальше от этого места.  — Эдс!  Знакомый голос и быстрые шаги позади заставили обернуться юношу. Запыхавшись полупьяный брюнет стоял буквально в паре шагов от него, без куртки в одном своём чёрном лонгсливе, который в облипку сидел на его теле. Его чёрные волосы теперь были мокрые от пота. На лице было нарисовано что-то непонятное, неразличимое через замутненный алкоголем взгляд: то ли беспокойство, то ли раздражение, а может и вовсе что-то большее. — Почему ты ушёл? — его голос бы низким и сиплым, будто каждое слово давалось с особым трудом. Было странно слышать, как обычно весёлый и надоедливый балабол переходит на серьёзный тон. — Мы же пришли вместе. Чёрт, я… я обернулся, а тебя уже нет.  Каспбрак молчал. Долго молчал. Он смотрел на этого растрёпанного, с синяками под глазами и, как казалось бы, изъянами полными паренька. Но для него тот был красив в любом виде, он будто попадал каждый раз в ловушку: кто-то запирал его в километровом лабиринте, из которого живым никому ещё не удавалось выбраться. — Почему ты так всегда? — голос Ричи дрогнул, будто тот начинал развалится на миллионы маленьких осколков.  — Мы же просто веселимся. Это… Ты понимаешь, что это всё не имеет никакого значения. Густая и липкая тишина вновь повисла между ними, отрезая от внешнего мира. Капля дождя капнула на ресницу Эдди, и он быстро проморгался. Шатен вяло встряхнул головой, будто отгоняя кого-то от себя. Он томно вздохнул, поднимая взор, наполненный бездонной усталостью. — В этом и проблема, Рич, — едва слышно сказал он. — Я понимаю, что это всё ничего не значит. Твои намёки, шутки, которые заходят слишком далеко. А потом вот это всё... — Каспбрак не стал кивать в сторону клуба, не стал вспоминать всех тех, кто каждый грёбаный раз клеется к брюнету. — Всё это значит ровным счётом ничего. Тозиер открыл рот, чтобы найти ту самую единственную шутку, которая всё исправит, разрядит обстановку, вернёт всё на круги своя. Но в голове была пустота. Все его дурацкие панчи разбились о каменное спокойствие на лице лучшего друга. Он так и не нашёл что сказать. Просто стоял под дождём, пока, явно растроенный Эдди разворачивался и уходил, оставляя его одного с гулким эхом своих же пустых слов.

***

Тишина поселилась в их комнате – тяжёлая и густая. Как в ту самую ночь на улице после клуба. Она плотно впиталась в стены, вещи, даже в воздух вокруг.  Ричи и Эдди превратились в мастеров по избеганию друг друга. Их «апартаменты» теперь практически всегда пустовали. У брюнета вдруг появилась «учёба в библиотеке», что совсем не похоже на этого ленивого паренька. А Каспбрак же начал засиживаться до поздна на дополнительных лекциях.  Кровати парней стояли буквально в двух метрах друг от друга, но казалось, будто меж ними пролегла целая пропасть. Именно в этой вынужденной разлуке Эдди с болезненной чёткостью начал замечать перемены. Они проявлялись в мелочах, словно по капле. Сначала он увидел это на одной из скучных лекции: Ричи расположился в дальнем углу аудитории, и свет из окна падал на него боком, выхватывая новую, непривычную резкость черт. Щёки ввалились, обнажив скулы, кожа же приобрела нездоровый, полупрозрачный оттенок. Он сидел, сгорбившись над нераскрытой тетрадью, и просто смотрел в одну точку пустыми, безжизненными глазами. Его знаменитая энергия, та, что заряжала всех и всё вокруг, испарилась, оставив после себя лишь истощённую оболочку.  Некоторые даже интересовались у Шатена, что это вообще стряслось с его товарищем. Эдди лишь пожимал плечами и поспешно уходил от темы. Как-то раз, столкнувшись в дверном проёме ванной, Эдди в упор разглядел синеву под его глазами, которая стала словно хроническая. Его руки, обычно находившиеся в постоянном движении, теперь безвольно висели по швам. Даже волосы теперь просто тускло и безжизненно падали на лоб. Одежда на нём вовсе висела. Он словно стал меньше, съёжился, пытаясь занять как можно меньше места в этом мире, в этой комнате, где его больше не ждали. Эдди отвёл взгляд, сжав зубную щётку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он не хотел этого видеть. Не хотел признавать, что его молчание, его уход и эта китайская стена, которую он выстроил, имели такую разрушительную силу. Но доказательство было прямо перед ним – живое, дышащее и медленно угасающее на глазах. На парах по древнерусскому Эдди сидел на два ряда впереди, но чувствовал спиной чужой взгляд – пристальный и утомленный, будто Ричи пытался расшифровать некий сложный текст, в котором сам же и запутался.

***

Сон отступил мгновенно, будто оборвалась некая тоненькая ниточка, удерживающая его.  Глухой звук издающийся неподалеку вырвал его из царства Морфея. Каспбрак лежал неподвижно, ещё не до конца понимая, что происходит, и лишь слушая прерывистый, влажный кашель, разрывающий ночную тишину.  Медленно, почти не дыша он приоткрыл глаза. Бледный лунный свет серебрил часть его кровати и выхватывал тёмную фигуру на соседней постели. Ричи сидел сгорбившись около своей тумбочки. Голова была низко опущена, одна рука сжата в кулак у рта, сдерживая очередной приступ кашля, а другая пыталась справиться с бутылкой воды.  Пластик отчаянно хрустел в его длинных пальцах, но крышка никак не поддавалась. Он делал это неуклюже, будто с какой-то жалкой, детской беспомощностью.  И в этот момент свет луны упал на него по-другому, медленно скользнув по лицу. Эдди увидел не просто бледность, а почти мертвый белый оттенок мягкой кожи. Волосы темными, мокрыми прядями спадали на лоб. Его профиль теперь казался до боли острым и хрупким – высохший лист в гербарии, готовый сломаться от любого дуновения. Каждая черта, каждый уголок говорили об истощении, которое копилось днямм и теперь вырвалось наружу в этом ночном приступе слабости. Сердце Эдди сжалось в груди, колотясь гулко и тревожно. Инстинктивно, ещё до того, как мысль успела оформиться, его тело напряглось, готовое в эту же минуту подскочить, помочь, поддержать. Но разум вцепился в него ледяными когтями. Вспомнилась та ночь у клуба, холодный асфальт, слова, которые повисли между ними стеной. Вспомнилась гордость и горькая обида. Он с силой сомкнул веки, перевернулся на другой бок, к стене, и натянул одеяло почти что на голову, делая вид, что просто ворочается во сне. Он слышал, как наконец с треском открутилась крышка, как Ричи сделал несколько жадных, сбивающихся глотков, снова закашлялся и, наконец, обессилено рухнул на подушку с лёгким хлопком. Только тогда Эдди позволил себе разжать кулаки, спрятанные под одеялом. На ладонях отпечатались красные полумесяцы от ногтей. Сделать вид, что он не видит, не слышит, не замечает этого медленного разрушения, стало его единственной, жалкой и такой неэффективной защитой. Но другой у него не было. Или же просто не хватало смелости ею воспользоваться.

***

Дождь начался совершенно внезапно, точно также, как и вся их ссора с Ричи. Сначала он редкими каплями барабанил по стеклу, а через минуту обрушился сплошной стеной. Эдди сидел за столом, пытаясь отвлечься и прочитать книгу в свой выходной день, но ярые капли отвлекали юношу, каждый раз ударяя сильнее, будто крича о чём-то. Он глядел на потоки воды, быстро стекающие  по оконному стеклу, и лишь иногда вздыхал, надеясь на скорый конец водопада.  Каспбрак не слышал шагов в коридоре. Дверь раскрылась бесшумно, а в проёме появилась тень. Шатен вздрогнул, но всё же поднял голову и замер. На пороге стоял до ниточки промокший Ричи. Вода ручьями стекала с его тёмных волос, с подбородка, с кончиков пальцев. Он был в очередной раз без куртки, и мокрый лонгслив облегал его худощавое тело, которое Эдди замечал украдкой все эти недели. Он был бледен, как полотно, и дрожал мелкой, почти незаметной дрожью. Но не это было самым страшным. Его глаза. Они были абсолютно пустыми, выжженными, будто перед этим кто-то залил туда кислоты. В них плавала только боль, голая и беззащитная. Тозиер не пытался пошутить, он просто стоял и смотрел, подбирая слова. Эта бездна отчаяния в его взгляде просто разрывала Эдди на куски. — Я… — начал Ричи хриплым, едва слышным под шумом ливнем шёпотом. — Я так больше не могу. Он сделал шаг вперёд, оставляя за собой мокрую лужицу. — Эти дни…я… Каждый день я просыпаюсь и думаю, что сегодня точно смогу всё исправить. Каждый день я подбирал слова и думал, что сейчас заучу, как стих, приду и выложу, — брюнет сбивался на дыхании, тараторил без паузы, будто боялся остановиться и сорваться. Его метод «зазубрить, как стих» выглядел правдоподобно, но чувствовалось: это не выученный текст. Это боль, копившаяся в нём слишком долго. Он подошёл еще ближе, продолжая оставлять за собой некую дорожку из воды. Была бы сейчас нужная обстановка, тот бы точно пошутил. — Я всё испортил. Я знаю. Я так боялся, что ты увидишь, какой я на самом деле… Ну, знаешь… — он не закончил фразу, оборвав её на полуслове, будто передумал. — В общем, поэтому я и посчитал, что лучшим решением будет притворяться клоуном, идиотом, которому абсолютно на всё посрать. А когда ты ушёл тогда... я понял. Понял, что ты-то как раз и видел. Видел меня настоящего. А я... я притворялся даже перед тобой. Теперь Ричи стоял в двух шагах от Каспбрака. Вода с его рукава капала на пол, тягостно отсчитывая секунды молчания.  — Прости меня, — обронил он на последок со всей искренностью и мольбой, как будто он доверил ему тайну об убийстве десяти старушек и двадцати их внуков.  Эдди смотрел на этого промокшего, разбитого, бесконечно красивого и такого родного идиота и чувствовал, как та ледовая стена, которую он так тщательно выстраивал все эти дни, дает по швам и с треском рушится, унося с собой всю обиду и гордость. Он медленно поднялся со стула, хрустя костями. Не говоря ни слова, он приоткрыл крайний ящик рядом со столом, взял чистое сухое полотенце и подошел ближе. Его движения были неторопливыми, почти ритуальными. Он нежно накинул бежевое полотенце на голову Ричи, скрывая от себя его мокрое, измученное лицо. А после потянулся к его ледяным пальцам, осторожно сжимая их в ладонь, всё ещё опасаясь последующих действий Тозиера. — Придурок, — тихо пролепетал шатен, и его голос впервые за долго время прозвучал устало, тепло и по-домашнему, будто так и должно было быть всегда. — Простудишься же. Он притянул его к себе. Обнял. Плотно, крепко, словно боясь отпускать, слово это самое ценное, что у него есть. Ведь действительно оно так и было. Эдди чувствовал, как влажная ткань холодила его кожу. Он прижал ладонь к его спине, вжался щекой в мокрые волосы, параллельно вдыхая запах осеннего дождя, и закрыл глаза.  Никаких слов больше не было нужно. Стекло разбилось. Стена пала. А дождь за окном продолжал литься, смывая старую боль и омывая что-то новое, хрупкое и беззащитное, что наконец-то осмелилось родиться в тишине этой комнаты.