(Не)живое

Было темно. Душно, сперто, скованно. Варка попытался пошевелиться, но лишь уперся плечами в жесткое дерево. Попробовал поднять руку — с трудом, но ему удалось притиснуть ее к груди. Со всех сторон давили стены, его словно заперли в каком-то ящике. Тесном, не дающим толком развернуться. Гулко отбивало ускоренный ритм сердце: отсутствие клаустрофобии не значило, что ему было комфортно. Мысленно пообещал себе накостылять всем шутникам и выдать им дополнительные наряды, чтобы хоть немного привить дисциплину. Варка попробовал толкнуть одну из стенок: боковые остались неподвижными, но вот та, что нависала над ним, как будто поддавалась. С тихим матерным выдохом, он вытащил и вторую руку, как следует уперся. Деревянная доска приоткрыла темно-синее небо с мелкими вкраплениям звезд. Варка приободрился, и одним движением вытолкнул дверцу. Та глухо ударилась обо что-то снаружи, покачнулась по инерции, но замерла. Лицо оцарапали мелкие камни, комья земли, посыпавшиеся от столкновения. Рефлекторно Варка закрылся руками. Глубоко вдохнул: легкие стремительно наполнились кислородом с кислым запахом сырой земли. Медленно выдохнул, все еще ошеломленный происходящим. Отвел руки от лица и чуть не заорал: загораживая небо над ним нависла чья-то голова с пугающими желтыми глазами. Длинные волосы свесились в проем, но так и не достигли лица Варки. Он часто заморгал. Присмотрелся. Судя по всему, это был мужчина. И голова у него была не отдельно, просто он так наклонился. Варка аккуратно сел, боясь лишний раз трясти сомнительную конструкцию, в которой оказался. Сверху моргнули. Потом мелодичным голосом осведомились: — Вам нужна помощь? — Нет… думаю, я справлюсь. Лучше отойди от края, — встряхнувшись, Варка поднялся, чувствуя, как утопает под ним дно… гроба в земле. Он почти осознал эту мысль, но пока гнал ее куда подальше. В полный рост его голова оказалась на уровне до блеска вычищенных лакированных ботинок. Чуть выше располагались изящные щиколотки в шерстяных брюках без единой пылинки. Варка покрутил головой: стылая земля, каменная крошка и надгробия. Повсюду. Чертовы. Надгробия. Теперь проигнорировать, что он проснулся, запертым в гробу на кладбище было невозможно. Неужели попойка после успешной миссии была настолько грандиозной? Варка задрал голову: над ним возвышался мужчина, все еще светя своими по-звериному желтыми глазами. Варка оперся руками об край, подтянул все свое тело мощным движением. Неловко раскорячившись, встал, судорожно стряхивая с себя грязь. В полный рост он, конечно, оказался выше незнакомца. — Рад, что Вам удалось выбраться, — приятно улыбнувшись, странный мужчина утонченно поклонился, судя по всему, приветствуя, — Можете звать меня Флинс. Я смотритель кладбища. Холодный ветер с тихим присвистом разгуливал между могилами. Варка чувствовал, как невольно покрываются мурашками оголенные предплечья. — Варка, капитан элитного отряда Ордо Фавониус, — по-военному четко отрапортовал он в ответ. Кланяться, конечно, не стал, но по привычке протянул руку для рукопожатия. Его ладони коснулась шероховатая кожа перчаток, хватка было уверенной, но как будто слишком выверенной, аккуратной. Флинс еле заметно улыбнулся, его лицо, вылепленное из идеальных форм, воплощение аристократической элегантности, враз ожило, стало еще притягательнее, если это вообще возможно. Варка прищурился, пытаясь избавиться от наваждения, но красота человека напротив была слишком уникальной, совершенной, что отвлечься от нее было практически преступлением. — Не знаешь, как я здесь оказался? — проигнорировав условности, напрямую спросил Варка. Лицо Флинса приобрело задумчивое выражение, будто он размышлял, стоит ли действительно об этом говорить. — С наступлением темноты я всегда прогуливаюсь по кладбищу, — издалека начал он, — в этот раз я увидел нечто действительно поразительное: человек крался вдоль могил, то и дело замирая и оглядываясь. Я сначала подумал, что это расхититель, уже хотел вмешаться, — Флинс сделал много значительную паузу, выразительно смотря прямо в глаза Варки, — но решил обождать. Нарушитель добрался до пустого гроба, который только начали готовить к похоронам. И, к моему удивлению, забрался в него. Закрылся крышкой и затих. Варка, завороженно следящий за интонациями и переливами голоса Флинса, не сразу осознал, что эта история была о нем. Когда же его сознание допустило эту мысль, он чуть не сгорел со стыда на месте. — Черт… Прости, видимо, я был совсем пьян, раз так учудил. Флинс отреагировал мягкой улыбкой и принятием: — Это было прекрасное развлечение. Редкое зрелище, разнообразившее мои будни. — У тебя будут проблемы из-за этого? — неловко потирая затылок спросил Варка. — Мне не перед кем отчитываться, — красивым жестом обведя кладбище подметил смотритель, — Не хотите составить мне компанию? — предложил он, и, не дожидаясь ответа, уже развернулся, подхватывая фонарь, оставленный у чьего-то захоронения. — Конечно. И можно на «ты», — поспешил Варка за ним. В последний раз он оглянулся: яма, из которой он выбрался, была глубокой, ровно подходящего размера. И будто замершей в ожидании. Варка про себя чертыхнулся — что за бред в голову лез. Чего яма может ожидать…? Или, может, кого? Быстро оборвав свои размышления, он поспешил за размеренно удаляющимся Флинсом. Его мрачную фигуру в длинном плаще освещало фиолетовое сияние. Флинс приветствовал звук его шагов почти ласковым блеском в глазах, но удостоверившись, что Варка его нагнал, отвернулся, продолжая внимательным взором осматривать состояние могил и троп между ними. Варка же уперся взглядом в спину с благородной осанкой, шелковым каскадом волос, который не у каждой девицы можно было встретить. Он подивился, насколько Флинс аккуратен и педантичен: несмотря на работу на кладбище, его одежда была чистой, без следов местной глины. Сам Варка весь был в пыли. Быстрая ревизия подтвердила, что и волосы его были в ужасном состоянии: мало того, что всклокоченные и грязные, так еще и спутанные. Он провел пальцами между прядей, распуская колтуны, но внезапно нащупал что-то еще на коже головы. Что-то вроде корочки. Поскреб, а когда взглянул на руки, под ногтями оказалась засохшая кровь. Варка неприязненно поморщился: до какого состояния надо было упиться, чтобы так хорошенько приложиться головой. Обычно он лучше контролировал себя. Продолжая идти, Варка рассматривал кладбище. Оно было огромным, разросшимся до невероятных размеров. Со всех сторон его окружали могилы, где-то виднелись кресты, где-то — совсем скромные каменные плиты. Через два ряда справа он углядел две фигуры, идущие уверенным темпом. Там было довольно темно, так что даже Варка со стопроцентным зрением не мог разглядеть их лиц. Он мог только считать походку: первый шел легким, скользящим шагом, будто и вовсе не ступая на землю. В руке он держал неразличимый предмет. Второй же выглядел массивнее, но двигался осторожнее, не так четко. Все время крутил головой, оглядываясь. Варка решил, что это выглядит подозрительно, поэтому решил предупредить Флинса: — Слушай, там… — он продолжал краем глаза отслеживать передвижение посторонних, поэтому тотчас заметил, что фигуры пропали. Исчезли. Слились с темнотой ночи. — Да, что такое? Варка остановился, вглядываясь в те пресловутые два ряда справа от них. Но никого не было. Он напрягся, ощущая, как неприятное ожидание ускоряет сердцебиение: может, нападение? Но ничего не происходило. Ни звука, ни шороха. Тихо. Безмолвно. — Не знаю… Я кажется, видел кого-то неподалеку от нас, — нерешительно произнес Варка. Флинс бросил на него оценивающий взгляд, приблизился. Медленно протянул руку к плечу, предупреждая прикосновение. Не получив возражений, стряхнул труху с военной формы и заверил: — Я сомневаюсь, что там кто-то может быть. Это кладбище фактически мертво, — доброжелательно усмехнулся он, — уж извини мой скверный юмор. Варка не мог не расслабиться, чувствуя себя глупо зачарованным этим ироничным изгибом губ. — Тени могут играть с тобой злую шутку, Варка. Лучше позволь мне тебя развлечь разговором, — прожурчал Флинс, поднося фонарь и очерчивая потусторонним светом их лица. Полностью капитулируя, Варка широко улыбнулся. — Почту за честь, — полушутя поддержал он учтивую манеру общения. — Тогда, Варка, — глубоким голосом начал Флинс, — скажи, видишь ли ты луну? Варка, заинтригованный, поднял голову, стараясь отыскать луну на привычном месте на небосводе. Но странным образом не мог найти ее белоснежного свечения. Он осмотрелся раз, другой, а потом перевел растерянный взгляд на Флинса. Тот изучал его выразительными глазами, полными искрящегося смеха. — Знаю, что не видишь. Прости за это шутовство, но твоя мимика и живые эмоции просто заставляют тебя провоцировать, — подначивающим тоном сказал Флинс. Но так нежно при этом посмотрел, так приязненно улыбнулись его глаза, что Варка не позволил себе и намека на недовольство. Возвращаясь на основную дорогу между захоронениями, Флинс продолжил: — Во времена, о которых уже никто не помнит, одна из лун позволила себе каприз. Устав от назойливых сестер, она соскользнула с небесного свода, собираясь отдохнуть на месте этого кладбища. Но, столкнувшись с Землей, не смогла вынести энергию, что пронзает ее недра. Луна раскололась на сотни частей, образовывая надгробия причудливых форм, — он трепетным движением стер пыль с одного них, — Вот эти самые. Не творения рук человеческих, а осколки небесного тела. Из тумана, рождённого от дыхания умирающей луны, поднялась первая тень, что обрела форму. Первый Смотритель. Не рожденный, не сотворенный — явившийся, как необходимость. В его фонаре было заточено сияние самой Луны. И нес он священную обязанность сопровождать души умерших, — в его голосе, спокойном и вдумчивом отразилось искристое восхищение, — Он видел в каждой заблудшей душе уникальную вселенную, достойную самого пристального внимания и проводов с подобающими почестями. Его долгом было помочь им отряхнуть прах мира живых и ступить на тропу, ведущую в темное царство загробного мира. Он сделал паузу, поводя плечом, спина, величественно прямая, была точно скована рассказом. — Но дорога эта, Варка, вымощена страхами и раскаянием тех, кто по ней шел. Представь: вечность, в которую ты погружаешься снова и снова, каждый раз — с новой душой, но с одним и тем же грузом чужой тоски. Первоначальное милосердие… выцвело. Оно превратилось в безупречный, отточенный веками ритуал. Эмоциональность и участие сменились незаинтересованностью и скукой, приправленными всепоглощающим одиночеством. Варка уловил, как Флинс с интересом бросает на него взгляд через плечо. Уголок его губ был приподнят в несколько утомленной улыбке. — Очень тоскливая история, правда? Но невероятно увлекательная. Конечно, это всего лишь легенда. Хотя… в ней еще говориться, что на этом кладбище собралось бесчисленное количество душ, которые не желают идти за жестоким и холодным Смотрителем, — Флинс неожиданно обернулся, оказавшись невозможно близко, прикладывая палец к губам, — Слышишь этот тонкий свист и шелест? Это мучительные стенания тех, кто так и не нашел покоя. Его глаза, широко распахнутые, удивительного оттенка смотрели снизу вверх с потаенным ожиданием. Варка наполнил грудью свежим воздухом и тихо выдохнул ему почти в губы: — Но это же… ветер гуляет? Флинс тонко усмехнулся. Отошел на метр назад. Варка почувствовал, как вмиг стало холоднее. Будто вся леденящая тяжесть кладбища обрушилась на его плечи. — Так и есть. Несколько долгих мгновений они шли в молчании. Варка рассматривал надгробия — «осколки луны» — читал эпитафии. Большинство из них были ужасно размытыми и нечеткими. Редко встречающиеся портреты тоже не отличались узнаваемостью — настолько старым было кладбище. Варка, конечно, не поверил в легенду. В их мире не было места магии и сверхъестественному, уж кому как не ему это знать. Он видел так много страданий, боли и смертей. Но никогда — призраков или, вот, души. Только он правда что-то слышал на этом кладбище. И это явно был не ветер. Стало особенно заметно, когда голос Флинса перестал колебать тишину. Чей-то шепот застелился по земле. Тихий и шероховатый, чем больше Варка прислушивался, тем слабее он становился. Пытаясь понять источник звука, Варка огляделся. То, что он слышал, было похож на шорох сухих листьев, но ни одного дерева здесь не было. Звук же был повсюду — вибрируя в костях, скользя под кожей. В попытках внести ясность, он резко повернул голову к ближайшему надгробию, будто пытаясь застать кого-то врасплох. И тогда он почувствовал нечто новое. Шепот будто отзывался на его действия. Когда взгляд Варки скользнул по имени на потрескавшейся плите, он на мгновение стал яснее, послышался почти внятный слог — «…ри…» — и тут же сорвался в бессвязный стон. Когда он невольно посмотрел в сторону Флинса, звук внезапно полностью смолк, затаился, будто в страхе, а затем возобновился с новой силой, уже с нотками чего-то похожего на отчаяние или предупреждение. Это было невыносимо. Его тренированный ум, привыкший к четким командам и ясным угрозам, барахтался в этом киселе неоднозначности. Варка сглотнул, ощущая, как по спине бегут мурашки. Он снова посмотрел на Флинса, шедшего впереди с грацией и легкостью призрака. И впервые за этот вечер его мозг, отчаянно цеплявшийся за логику, выдал крамольную, дикую мысль: «А что, если это не галлюцинация?» И в ответ на нее, шепот у его ног прошипел что-то невероятно четкое, заставляющее кровь стынуть в жилах: ...беги... А затем снова рассыпался в неразборчивый, всепоглощающий гул. Варка, ощущая навязчивую тяжесть в груди, решил избавляться от помутнения сознания простым и приземленным. — Так, где все же луна? — спросил он, не то что бы разыскивая ее, но желая отвлечься. — А… все же легенда не оставила тебя равнодушным, — с удовольствием протянул Флинс, — Прячется за маяком. Его свет так ярок, что затмевает ее бледность. Варка поднял глаза и почти рефлекторно отшатнулся. Пораженный собственной невнимательностью, только сейчас понял: перед ними, практически в десяти шагах вырос маяк. Огромный, он упирался в небо своей крышей. Как так получилось, что Варка его не видел? Перед ним расстилалось только кладбище, мрачное и пустынное, но никак не здоровенное строение, которое создано быть заметным. Флинс мягко позвал: — Варка, зайдешь со мной? Скоро уже рассвет. — Да, конечно. Все равно некуда пока податься, — все еще растерянно разглядывая серую кирпичную кладку, пошедшую трещинами и плесенью, отозвался он. Его проводник отворил тяжелую деревянную дверь и встал рядом с ней, приглашающим жестом подгоняя Варку зайти первым. Тот в очередной подивился изяществу смотрителя: его наигранные движения смотрелись бы ужасно у любого другого человека, но Флинсу удивительно шло быть галантным джентльменом из другой эпохи. Варка зашел внутрь, на мгновение оглушенный кромешной темнотой. Не было видно ни силуэтов предметов, ни как устроены комнаты. Пока он всматривался вглубь, дверь за ним громогласно захлопнулась. Он прислушался, пытаясь понять, где находится Флинс. Тот мог остаться на улице и подшутить над ним. Или зайти, но искусно затаиться, так, что даже опытный военный не мог его обнаружить: ни шороха, ни дыхания, ни единого признака живого существа рядом. Секунды тянулись медленно и липко. Варка ничего не предпринимал, стараясь не выдавать свою реакцию. Замер, готовясь ко всему: нападению, смеху или недоуменному вопросу. Именно когда он принял решение ничего не делать, Варка ощутил обжигающе холодное прикосновение к шее. Он дернулся, попытался обернуться, но то, что поначалу было практически щекоткой, мгновенно превратилось в крепкую хватку. Прямо рядом с ухом, окатывая волной влажного дыхания, раздался голос Флинса: — Лучше не дергайся. В темноте очень легко споткнуться и навредить себе. Варка замер, точно окоченев. Близость острая и пронзительная приносила двойственные чувства: облегчение, что он остался здесь не один, и раздраженное недовольство, которому он позволил прорезаться: — Почему ты так долго не зажигаешь свет? — Как это долго? Мы же только зашли, — теплый воздух опалил изгиб шеи Варки, — У тебя горячая, нетерпеливая кровь. Подожди немного, сейчас я все исправлю. Звук шагов был отчетливо ясным: поскрипывали половицы там, где Флинс наступал. Поэтому Варка смог отследить, как тот переместился куда-то вправо. Зажегся тусклый теплый свет: старая лампа с лихорадочным треском сделала комнату видимой человеческому глазу. Варка выдохнул, но его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он был абсолютно один в маленькой прихожей. Флинс стоял в дверном проеме, лениво стаскивая перчатки. В комнате, находящейся совершенно точно слева от входа в маяк. — Проходи, не стесняйся, — сказал он, и его улыбка была все такой же ласковой и невозмутимой, — я предлагаю сначала поесть, а потом я устрою тебе ночлег. Варка внутренне порадовался простым и понятным инструкциям. Кивнул, поначалу не доверяя своему голосу. Но все же спросил: — Где я могу помыть руки? — Тебе нужно пройти по лестнице на второй этаж. Первая дверь. Варка решительно направился наверх, желая сбежать из-под внимательного взгляда. Ему нужно было прочистить голову: чертовщина, что заставляла его нервы сдавать, порядком надоела. Неужели тот удар головой повлек сотрясение мозга? Никак иначе объяснить все произошедшее было невозможно. Направляясь к ванной, он заметил красивое зеркало с золотым обрамлением. Старое, но вычищенное, оно смотрелось несколько странно в скромном убранстве маяка. Но очень подходило Флинсу: такое же нарочитое. Он приблизился, желая привести внешний вид в порядок, но увидел то, к чему точно не был готов. Там был он сам, да. Вот только абсолютно обнаженный, всем весом опирающийся на руки по бокам от зеркала. Он смотрел и с пугающим осознанием понимал: это его тело, широкий плечи и крепкая шея. Мышцы, выпестованные годами тренировок. Шрам, пересекающий ключицу в опасной близости от горла. И лицо, абсолютно точно принадлежало ему, Варке. Вот только выражение там было не недоуменное… а искаженное томным удовольствием: плотно сжатые губы, раздувшиеся ноздри, напряженные скулы. Глаза были плотно зажмурены. Сначала Варка не обратил внимания, но теперь видел: чужие руки, мертвенно бледные, с удлиненными ногтями-почти-когтями, скользили по его торсу. Они доставляли то удовольствие, что заставляли Варку из отражения прикусывать губу и подаваться назад. Настоящий Варка, стоящий здесь и сейчас в коридоре, видел, как одна рука прослеживает путь вдоль его пресса, очерчивает и легко царапает чувствительный низ живота, а потом скользит ниже, скрываясь за обрамлением зеркала. Варка-из-отражения тотчас отзывается, выгибается, подставляется под ласку. Из-за его плеча появляются сначала темные волосы, они свешиваются вниз, ложась на поверхность зеркала. Потом становится видно и лицо Флинса, алчущее, жадное, непривычно эмоциональное. Он проходится цепочкой поцелуев по плечу и шее, жадно вылизывает. Ловит каждый судорожный вздох и стон. Трепетно прикусывает нежную кожу. Завороженный, Варка смотрит и не может оторваться. Чувствует, как возбуждение расходится по всему телу волнами, как кровь приливает, лишая всякой связной мысли. Он не слышит их, но его мозг сам додумывает хрипящее дыхание и страстные звуки. Он полностью утопает в до боли реалистичной картине и почти верит, что это происходит с ним сами. Пока Флинс внезапно не отрывается от его шеи, не поворачивается резким, хищным движением. И не смотрит как будто сквозь зеркало. В упор, на настоящего Варку. Его глаза, бездонно глубокие ввинчиваются в сознание. В них нет вожделения, похоти. Только голод. Варка, чувствуя как выступает мерзкий холодный пот, непроизвольно делает шаг назад, впивается спиной в перила, несколько раз моргает. В зеркале — лишь он сам, его собственное отражение, дрожащее в такт участившемуся сердцебиению. Он смотрит на свои руки, на которых точно должны были остаться следы от причудливых узоров рамы, но ничего не находит. Тело, разгоряченное, распаленное, чувствует неприятную колкость шерстяной формы. К бедрам противно липнут брюки. Он до сих пор ощущает призрачное прикосновение ледяных пальцев, след от укуса, который не оставил отметины, но жжет изнутри. Его тело, обманутое видением, все еще горит, кровь стучит в висках навязчивым, постыдным ритмом. Мышцы напряжены, готовые к ласке, которая была лишь иллюзией. Он больше не смотрит в зеркало, сбегает в ванную, включает воду и, не сомневаясь ни секунды, подставляет голову под струи. Холод прошибает сознание, вытесняет мысли, остужает чувства. С волос неприятно стекает, мышцы лица деревенеют, но он будто снимает с себя наваждение. Выпрямляется, но не находит ни одного полотенца. Встряхивается, почти по-собачьи. И волевым решением заставляет себя спустится вниз. К Флинсу. Там его уже ждали. Лоснящийся от блеска дубовый стол был полон яств всех сортов: салат со свежайшими, хрустящими даже на вид листьями; запеченная курица с румяными боками; фруктовая тарелка с сочными апельсинами. Точно утопичный натюрморт, приправленный выглаженными салфетками и грамотной сервировкой. — Как ты все успел? — хрипло спросил Варка. — У меня были заготовки. Чтобы не превращать приемы пищи в рутину, я стараюсь развлекать себя изысками, — объяснил Флинс, стоя к нему спиной. Он с чем-то возился, но разглядеть с чем было сложно из-за перекликающихся теней. С негромким хлопком он повернулся, держа в руках открытую бутылку вина. — Надеюсь, ты не против? — Ты же помнишь, что в прошлый раз я в гроб полез? Флинс на мгновение задумался: — Не переживай, я прослежу, чтобы на этот раз ты заснул в кровати. Варка, внутри которого пожар чувств так и не утих, не смог удержаться от флирта: — Ты же удостоверишься, чтобы я не замерз? — О, не сомневайся. Ты не почувствуешь холода, — растягивая гласные ответил ему Флинс. И вроде бы демонстрируемая взаимность должна была разгорячить его сердце, но что-то в этих словах показалось… неправильным. Опасным. С чуть большей настороженностью Варка сел за стол в уготовленном для него месте. Положил в кипенно-белую тарелку всего понемногу, втянул носом домашний запах свежеприготовленной еды и… не почувствовал его. Ничего: ни специй, ни вкусного масла, ни лежащих рядом красивых и нарядных цитрусов. Никаких ароматов, никаких вкусов. Взглянул на Флинса — тот сидел напротив него, смакуя вино в блестящем бокале, блокирующим на свету, и не притрагиваясь к пище. Создалось ощущение, что он наблюдал за ним. Выжидал. Проверял реакцию. Варка дал второй шанс еде, но запах, на этот раз наполнивший его легкие, был тошнотворно сладким. Приторным, отвратительным, словно все, что стояло на столе давно испортилось. Так пахла мертвая плоть. Мерзкие, разлагающиеся, медленно гниющие телеса. Таким запахом несло от мертвечины, пожираемой червями. От безжизненного трупа, не успевшего рассыпаться в труху. Варка отбросил вилку и всякие попытки обмануть себя, переставая искать нормальность в этом месте. Резко спросил, не контролируя собственный голос: — Что это? — Странный вопрос, Варка. Ты же и сам видишь — еда, — глаза Флинса почти карикатурно расширились в притворной уязвленности, — Обязательно попробуй. Я ведь старался вложить все свои чувства в это застолье. Зачарованный, Варка снова взял в руки приборы. Сделал аккуратный разрез нежнейшей курицы с выбеленным нутром без единой кровавой прожилки. Поднес ко рту. Рецепторы ощетинились, снова вдыхая сочащийся гной, вместо аппетитного запаха птицы. Спазмом скрутило желудок, ком поднялся к горлу, но его так и не стошнило. Он резко оттолкнул от себя тарелку, только бы не ощущать эту тонкую сладость. Глянул в сторону Флинса. Замер, осознавая, что там его нет. Лишь вино колыхается в бокале, оставшимся на месте смотрителя. Варка мгновенно понимает, когда в его личное вторгаются. Как тень, что не может принадлежать человеку, накрывает его с головой. Он пытается встать, вскочить, выбежать из-за стола. Но цепкие ледяные пальцы впиваются в подбородок с такой силой, что невозможно пошевелиться не разодрав челюсть до кости. Сердце заходится бешеным ритмом. Сердце… стучит? Его сердце… качает кровь? Варка пытается ощутить, пытается завести главную мышцу, заставить ее работать. Но никогда не подводящий орган не издает ни единого глухого удара. Лишь под воздействием его лихорадочного разума точно нехотя отдает слабый звук: тук-тук… тук… тук… Лицо Флинса — искусственная маска, разрезается приподнятыми уголками губ. Не в улыбке — в безумном и нетерпеливом предвкушении. Варка видит: впалые глаза и щеки, бескровные губы, тонкая костлявая шея. Его накрывает осознание: все это время его вел не человек. Кто-то другой. Что-то другое. И точно в ответ на его мысли, мурчащими интонациями с пряным рокотом сверху произносят: — Не пер-р-реживай, Вар-рка. Здесь давно не осталось живых. Хватка на его подбородке смягчилась, превратившись в ласковый, но неумолимый захват. Обмораживающие пальцы другой руки поползли вверх, по щеке, к виску, прочерчивая кожу то ли в попытке удержать, то ли — прочувствовать каждую выделяющуюся вену, каждый характерный выступ. — Ты видишь то, чего нет, — Флинс дышал ему в губы, и его дыхание пахло остывшим пеплом и высохшими лепестками роз, — ты слышишь то, что недоступно человеческому уху. Ты заставляешь сердце биться. Как заставлял легкие дышать, а язык — чувствовать вкус. Но это утомительно, не правда ли? Постоянно отгораживаться от своей сути. Сопротивляться. Бороться с осознанием. Его движения из жестких и ядовитых стали точно ласкающими. Флинс мягко огладил надбровные дуги, прошелся по линии скулы, с невиданной нежностью прикоснулся к подбородку. И произнес, задевая своими губами — его: — Я помогу тебе принять себя окончательно. И впился бессердечным ртом, яростно надавливая на десны языком, прикусывая острыми зубами чувствительную кожу, понуждая подчиниться, позволить вылизать, выпить саму суть. И Варка сопротивлялся, вырывался, но лишь ощущал, как вместе с этим покидают его силы. Как истаивает его тело, как теряются ощущения с парализующим онемением. Он растворялся, терялся, пропадал, пока… полностью не исчез.

***

С жутким хрипом, раздирающим легкие, Варка открыл глаза. Подскочил, непонимающий и не осознающий, где он. Сделал несколько судорожных вздохов, не способных насытить кислородом. Пот стекал по его загривку, белая майка липла к торсу и спине, полностью мокрая. Ровно как и подушка, и постельное белье. Сбоку послышалось сонное и невнятное: — Варка? Что такое? Варка ухватился за волосы, потянул, пытаясь привести себя в чувство. Сознание плыло. Ему казалось, что он еще там, на грани сна и реальности, пожираемый смотрителем мертвого кладбища. Здесь же зиждился рассвет. Из не зашторенного окна пробивались солнечные лучи, освещая полумрак комнаты. Было одуряюще тепло. И Варка, наконец, мог довериться своим ощущениям. Его сердце билось, постепенно успокаиваясь после кошмара. Его слух улавливал заливисто пение утренних птиц. И его нос чувствовал родной, знакомый запах. Так пахло дома, в безопасности. На кровати с ним лежал еще один человек. Самый близкий и желанный, теплый и любимый, сейчас растерянно потирающий глаза в попытке проснуться раньше положенного. — Прости… Ужасный кошмар. Поспи еще, — Варка потянулся к лицу Кирилла, надеясь прикоснуться, принять реальность. Тот неосознанно ему улыбнулся с еще закрытыми глазами, подставил щеку, на которой отпечатался след подушки, приластился. Был таким домашним, слегка растерявшим привычный лоск, что щемило сердце. — Точно все хорошо? — Теперь — да, — уверенно заявил Варка, захваченный притягательностью Кирилла. Не выдержал, накрыл его всем собой, прижимаясь в сладком как патока и неторопливом поцелуе. Не настойчивым, приглашающим. Тонко-хрупкие руки обвили его шею, едва касаясь огладили топорщащийся затылок, скользнули ниже, вдоль позвонков, забираясь под воротник майки куда-то к лопаткам. Варка чуть не заурчал от довольства — так доставляли эти легкие касания, отдающиеся приятным, еще не разбуженным возбуждением. Он не мог не поцеловать каждый уголок этих губ, не приложиться нежно к каждому сантиметру бархатистой кожи, утешая себя, успокаивая, заземляя этой прекрасной любовью, в которой они купались вдвоем. Кирилл протестующе застонал: — Хватит меня облизывать… дай хотя бы зубы почистить. Варка, не желающий уступать без боя, игриво прикусил четкую линию челюсти, чем вызвал еще один томно-недовольный стон. Хрипло рассмеялся, сам не ожидая от себя. И все же отпустил желанную добычу. Понежиться они успеют и вечером, а на работу нужно было собираться сейчас. Он слез с Кирилла, резким движением вскочил с кровати, не давая себе больше залеживаться. Приязненно встретил холод деревянного паркета, покалывающего ступни. Походил по комнате, чувствуя пристальный взгляд Кирилла, неотступно следующий за ним. Варка видел себя сжавшей пружиной, готовой в любой момент выстрелить. — Сегодня никакого кофе для тебя. Уж больно много нервной энергии, дорогой, — категорично возвестили с кровати, неторопливо откидывая одеяло. Варка обласкал стройное подтянутое тело жаждущим взглядом, но не позволил себе дольше задерживаться — первым скользнул в ванную, зная, как долго Кирилл может там возиться, перебирая цветные баночки. Ополоснулся за считанные минуты, точно он снова в армии, и каждая капля воды на счету. Завернулся в махровое полотенце, достал щетку, открыл кран. Приподнял голову в привычном жесте, чтобы оценить свое отражение и чуть не разбил зеркало к чертям собачьим. За его спиной возник Флинс, с замораживающими душу желтыми глазами. Моргнул недоуменно, посмотрел на Варку, застывшего каменным изваянием с лицом, полным ужаса. Прикоснулся к уязвимому месту между лопаток и просто спросил: — Дорогой, ты чего? Еще не проснулся? Варку окатило облегчением. Это его Кирилл, настоящий, живой, родной, стоит рядом, чтобы тоже почистить зубы. Это не его персональный ужас, не обгладывающий его Флинс. Он выдавил нервную улыбку, склонил голову, прижимаясь носом к носу, заполняя свое нутро близостью и комфортом. — Не знаю… надеюсь, скоро оклемаюсь. — Я пока все подготовил к завтраку. Чтобы смягчить удар утра, заварил тебе какао из Мондштадта, — на него смотрели снизу вверх самые влюбленные глаза, которые вообще можно было представить. Варка понимал, что и сам отвечал тем же. С звонким поцелуем в щеку Кирилл отступил, давая Варке пройти в комнату. Тот, поеживаясь, попытался скинуть наваждение сна, отравляющего его счастливый день. Пошел на запах готового завтрака, растопленного шоколада. Там действительно уже было накрыто: несколько яичниц, две кружки, от которых поднимался пар, очищенные дольки мандаринов, красиво выложенных в цветочек. Варка про себя в очередной раз усмехнулся хозяйственности Кирилла. Оглядел бардак на кухне, оставленный после спешной готовки. Решил занять руки мытьем посуды, чтобы поесть уже вместе. Только направился, как его перехватили за запястье холодными, мокрыми пальцами, заставив непроизвольно вздрогнуть. — Давай скорее за стол. Я ужасно проголодался, пока все готовил. Варка расположился, по-хозяйски широко раскинувшийся на стуле. Кинул благодарный взгляд на Кирилла, словив ответную нежность. Начать Варка хотел с согревающего напитка. Он поднес его к лицу, чтобы вдохнуть знакомый, утешительный аромат Мондштадтского шоколада. Но вместо этого в ноздри ударил сладковато-гнилостный дух, тот самый, что стоял в комнате с едой в маяке. Запах старой, сырой земли и разложения. Он чуть не расплескал все содержимое. — Что-то не так? — мгновенно отреагировал Кирилл, его голос прозвучал как-то… мелодично, с бархатной ноткой, слишком похожей на голос Флинса. Варка поднял на него глаза. Солнечный свет, падающий из окна, вдруг показался ему подозрительно фиолетовым, неестественным. Он всмотрелся в лицо любимого. На секунду показалось, что его черты поплыли, как воск от свечи, обнажив на мгновение острые скулы и бездонные желтые глаза Флинса. Варка заморгал, и видение исчезло. Перед ним снова сидел Кирилл, красивый, заботливый, с кружкой в руке. — Просто… показалось, — прошептал Варка, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он взял вилку, решив сосредоточиться на еде. Яичница выглядела аппетитно. Но когда он проткнул желток, оттуда вытек не золотистый сок, а что-то густое и темное, похожее на запекшуюся кровь. Мандарины на тарелке внезапно сморщились, почернели, превратившись в гнилые, облезлые комки. — Что же ты не ешь, дорогой, — прошептал Флинс, и его голос прозвучал прямо у уха Варки, хотя он сидел напротив. Варка отпрянул. Комната вокруг закачалась. Стены зарябили, затряслись, забились точно в припадке. Обои начали отслаиваться длинными, скручивающимися полосами, обнажая под собой сырую, покрытую плесенью каменную кладку. Солнечный свет погас, сменившись могильным сумраком. Он посмотрел на Кирилла в последней надежде. Но тот уже не прятал свою истинную сущность. Его кожа стала мертвенно-бледной, волосы — длиннее и темнее, а в глазах горел знакомый голодный, желтый огонь. Это был Флинс. Всегда им и был. Пространство сжалось, затем рухнуло. Стены, стол, еда — все рассыпалось черными, зловонными ошметками, как тлеющая бумага. Варка попытался закричать, но не смог. Он падал в бездну, а Флинс тянул к нему руки с узловатыми пальцами, покрытыми трупным ядом. Он с гулким звуком впечатался в деревянные доски, вышибая дух. Спина отозвалась болью сразу же: от перелома позвоночника его отделяло только чудо. Каким-то образом его долгое и страшное свободное падение закончилось здесь. Собственно, непонятно где. Варка попытался встать, но не смог даже приподняться — он был в очень тесном и замкнутом пространстве. И тут проскочила мысль: «Не может же это быть снова… снова…». Гроб. Да. Это был тот же гроб, та же узость в плечах, та же скованность по длине. Паника подстегнула что-то предпринять. Он пытался шевельнуться, снова упереться в крышку и вытолкнуть ее, но на этот раз не смог даже приподнять. Она будто уже была приколочена. Прибита. Пригвождена. Варка, чувствуя, как сердце ходит ходуном, постарался расшатать гроб: вколотился плечом в стену, но не смог сдвинуть ни на миллиметр. Попробовал выбить ногами, но даже согнуть их не вышло. Оставался еще один вариант — пробить древесину голой силой. Вот только такое удавалось монахам в фильмах, а не обычным военным. Он наметил ориентировочно место, отвел локоть, насколько возможно, и впечатал его в крышку. Костяшки заныли. Варка выругался сквозь зубы. Ударил снова, чувствуя, как лопается кожа, как вытекает горячая кровь. Снова. До рези в глазах и тошноты. До отчаянно-матерного крика. До пробирающего страха не выбраться. Он замер на секунду, чтобы отдышаться. Замахнулся было, но ощутил — стало еще теснее, если это вообще возможно. Он был больше в этом гробу… не один. Но ничьего тела, ничьего тепла не прижалось к нему. Только подспудное чувство, что на тебя смотрят, изучают, препарируют взглядом. Раскладывают на составляющие. Раздался смешок. Сначала тихий, а потом, по нарастающей, действительно громогласно-издевательский. — Вар-р-рка, неужели ты до сих пор веришь, что жив? — пропел знакомый голос. — Свали отсюда, Флинс, — зарычал, вглядываясь в неизвестность. Смотритель затарахтел: — Бедный-бедный Вар-р-рка… И кровь у него идет, и рана пульсирует… Неужели ты так и не понял, что все это — в твоей голове? Тьма уплотнилась, обволокла его со всех сторон, проникла под кожу, сдавила до скрипа костей. Захватила воздух до последней крупицы. Просочилась, пробралась, прожгла своим холодом. Варка выгнулся: пугающая тьма вылизала его рот, скользнула глубже, в горло, лишая и шанса на вдох. — Как вкус-с-с-но, нас-с-сыщенно, с-с-сладко, душа, отчаянно цепляющаяся за жизнь среди вечно мертвых… — шелестел голос и справа, и слева, и снизу, и сверху, и… внутри него. Тьма сгустилась, стала вязкой и текучей, как теплое масло. Она обнимала его теплыми руками, но боли не было — лишь нарастающая, леденящая нега. И Варка наконец понял. Он попробовал не заглатывать воздух, не гнать сердце по весь опор. И ничего не изменилось. — Да, — прошептала тьма его собственными губами. Голос Флинса теперь звучал изнутри, вибрируя в каждой клетке, — Чувствуешь? Нет лёгких. Нет сердца. Лишь… эхо. И это эхо было глубоким, густым, как дорогое вино. Его страх, его ярость, его отчаяние — всё это превращалось в пряность. Тьма прикоснулась к нему — не как разрушающая сила, а как любовник. Древесина гроба стала податливой, мягкой, повторяющей изгибы его тела. Мир словно принял его своей утробой. — Ты не исчезаешь, — звучал в его разуме шепот, пока тьма выпивала воспоминания один за другим, — Ты становишься… чистой эмоцией. Искрой в моей вечной ночи. И Варка позволил этому случиться. Он принял скользкую тьму. Принял тесноту, что стала теперь лаской. Его «я» таяло, но не умирало — оно переплавлялось в нечто иное. В удовольствие, которое он дарил. В наслаждение, которое получал, видя, как его сущность пьют медленными, смакующими глотками. — Вот он… вкус жизни после смерти, — сглотнула сыто тьма, и в этом отзвуке была благодарность гурмана, — Такая жажда… такая сила… Теперь она будет греть меня изнутри. Он растворялся во все пожирающем наслаждении, согревающем довольстве, исключительном счастье, искрящемся, с фиолетовыми переливами. Так, наконец, было правильно. Гармонично. Как до’лжно.