Занятие каллиграфией

      Яркий солнечный свет проникал сквозь окна Призрачного города, бросая причудливые тени на стены Дворца Блаженства. Се Лянь, с вечной улыбкой на губах, терпеливо объяснял Хуа Чэну тонкости каллиграфии. На столе, покрытом свитками из тонкой бумаги, стояла чернильница, кисти и несколько уже исписанных листов.       — Саньлан, смотри, как держать кисть. Не слишком крепко, но и не слишком слабо, — голос Се Ляня был мягким и мелодичным, как шелест листвы. Он взял руку Хуа Чэна, пальцы которого были непривычно крепкими и загрубевшими для такого изящного занятия, и нежно поправил его хват.       Хуа Чэн, который был мастером во всём, что касалось боя, интриг и управления целым городом призраков, оказался совершенно беспомощен перед лицом тонкой бумаги и ворсистой кисти. Иероглифы, вышедшие из-под его руки, были небрежными, угловатыми и совсем не походили на изящные завитки, что выводил Се Лянь.       — Гэгэ, кажется, это слишком сложно для меня, — Хуа Чэн наклонился ближе, его чёрные волосы щекотали щеку Се Ляня. В его голосе звучала лишь лёгкая, наигранная беспомощность, ведь на самом деле он наслаждался каждым моментом их близости.       Се Лянь, не замечая или делая вид, что не замечает истинных намерений Саньлана, продолжал терпеливо наставлять.       — Ничего страшного, Саньлан. Каллиграфия требует усидчивости и сосредоточенности. Давай попробуем ещё раз.       Он снова взял кисть в свою руку, показывая, как нужно вести её по бумаге, чтобы получить идеально ровную черту. Хуа Чэн же, вместо того чтобы внимательно следить за движением кисти, уставился на тонкую шею Се Ляня, на изгиб его губ, на мерцание его глаз. Он чувствовал его тепло, запах лотоса и персика, исходящий от небожителя, и это сводило его с ума.       Очередная попытка Хуа Чэна написать хоть что-то похожее на иероглиф закончилась тем, что кисть выскользнула из его пальцев, оставив на свитке безобразное чернильное пятно. Се Лянь вздохнул, но улыбка не покинула его лица.       — Ну, что же… — он потянулся за чистым свитком, но Хуа Чэн поймал его руку и встал.       — Гэгэ, может быть, мы оставим это занятие на потом? Я чувствую, что сегодня я не в состоянии постичь это искусство.       Се Лянь повернулся к нему, вопросительно приподняв бровь. Хуа Чэн был уже очень близко, его дыхание опаляло кожу.       — Саньлан? Что случилось?       Вместо ответа Хуа Чэн склонился ещё ближе, его глаза, единственный видимый глаз, горел ярким пламенем. Он положил руки на стол, по обе стороны от Се Ляня, фактически заперев его. Чернильница, стоявшая рядом, покачнулась, и красные чернила вылились на свитки, растекаясь по ним алыми пятнами, словно кровь.       Се Лянь, застигнутый врасплох, не успел даже отстраниться. Его взгляд встретился с взглядом Хуа Чэна. Все мысли о каллиграфии улетучились, оставив лишь ощущение трепета и необъяснимой притягательности. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее.       — Саньлан… — прошептал Се Лянь, его голос был едва слышен.       Хуа Чэн нежно провёл пальцем по его щеке, а затем скользнул по его губам.       — Гэгэ, я думаю, есть более интересные способы провести время, чем учиться писать.       И прежде чем Се Лянь успел что-либо ответить, Хуа Чэн наклонился и нежно коснулся его губ. Поцелуй был мягким, почти невесомым вначале, но затем он стал глубже, страстнее. Се Лянь ответил ему, закрыв глаза и обняв Хуа Чэна за шею. В этот момент мир вокруг них исчез, осталась только их близость, тепло и нежность поцелуя, который стал куда более красноречивым, чем любые, даже самые изысканные, иероглифы. Кисти были забыты, чернила растекались по бумаге, а их сердца бились в унисон, растворяясь друг в друге.       Поцелуй был долгим и пьянящим, затуманивая сознание Се Ляня, пока он не перестал думать о чем-либо, кроме тепла губ Хуа Чэна. Когда они наконец отстранились, чтобы перевести дыхание, Се Лянь почувствовал, как сильные руки Хуа Чэна скользнули под тонкую ткань его верхней одежды. Прикосновение нежных ладоней к обнаженной коже заставило его вздрогнуть и издать тихий, сдавленный звук.       — Саньлан… — попытался запротестовать он, но голос прозвучал слабо и неубедительно.       Хуа Чэн, не отвечая, мягко, но настойчиво развернул его спиной к себе. Одной рукой он надавил на лопатки Се Ляня, заставляя того прогнуться и лечь грудью на прохладную поверхность стола, залитую солнечным светом и алыми чернилами. Исписанные свитки мягко смялись под его весом.       — Что ты… — начал Се Лянь, но его речь оборвалась, когда он почувствовал, как пальцы Хуа Чэна ловко развязывают его пояс и спускают одежду ниже талии, обнажая ягодицы прохладному воздуху. Стыд и волна жара прокатились по его телу.       Прежде чем он успел что-либо сказать, он услышал щелчок открывающейся дверцы встроенного в стол шкафчика. Се Лянь с изумлением увидел, как Хуа Чэн достает оттуда небольшой флакон с маслянистой жидкостью.       — Откуда у тебя… здесь это? — выдохнул он, не в силах соединить в голове занятия каллиграфией и столь откровенные приготовления.       И тут его осенило. Глаза Се Ляня расширились от ужаса и осознания.       — Саньлан! — его голос сорвался, зазвучав быстро и панически. — Я… я дал клятву! Я не могу… не должен иметь такой близости ни с кем! Это мое правило, мой обет!       Хуа Чэн наклонился к его уху, его горячее дыхание обожгло кожу. Голос князя демонов был низким, бархатным и непререкаемо уверенным.       — Гэгэ, правила созданы для того, чтобы их нарушать. Особенно когда они мешают тому, чего хотят оба.       Он открыл флакон, нанес прозрачную смазку на пальцы. Се Лянь, затаив дыхание, чувствовал каждое движение. Затем он почувствовал нежное, но настойчивое прикосновение смазанного пальца к его сжимающемуся входу. Палец медленно, преодолевая сопротивление, вошел внутрь.       Неожиданное, непривычное чувство наполнения и растяжения вырвало у Се Ляня сдавленный, сладкий стон. В панике он прижал свою ладонь ко рту, пытаясь заглушить звуки. Но Хуа Чэн тут же мягко упрекнул его:       — Не прячь свои звуки, гэгэ. Я хочу их слышать.       Первый палец двигался внутри него, осторожно подготавливая, а затем к нему присоединился второй. Боль от растяжения смешивалась с нарастающим, странным удовольствием, заставляя тело Се Ляня трепетать. Когда Хуа Чэн ввёл третий палец, небожитель уже слабо бился на столе, его пальцы уже почти сжимали испачканные чернилами свитки, а в горле стояли тихие, постыдные стоны.       Хуа Чэн, видя его состояние, наконец вытащил пальцы. Се Лянь услышал, как он спускает с себя одежду, и через мгновение почувствовал у своей обнаженной кожи что-то большее, горячее и твердое — головка члена Хуа Чэна прижалась к его всё ещё пульсирующему входу, готовая войти и положить конец всем сомнениям и клятвам.       Острый, обжигающий крик боли вырвался из груди Се Ляня, когда Хуа Чэн одним медленным, но неумолимым движением вошел в него. Тело небожителя напряглось, пальцы впились в края стола, костяшки побелели.       — Прости, гэгэ, прости, — тут же зашептал Хуа Чэн у него в ухо, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения. Он замер, давая Се Ляню привыкнуть, и одной рукой снова потянулся за флаконом, щедро добавляя прохладной смазки. — Скоро станет лучше, я обещаю.       И он был прав. Спустя несколько мгновений, когда острая боль уступила место глубокому, давящему наполнению, Хуа Чэн двинулся снова. На этот раз он вошел глубже, и волной по телу Се Ляня прокатилось уже не боль, а странное, непривычное удовольствие. Он издал тихий, прерывистый вздох, и его мышцы начали понемногу расслабляться.       Почувствовав это, Хуа Чэн начал двигаться — плавно, почти почтительно, входя и выходя с неторопливым ритмом. Он склонился над спиной Се Ляня, и его губы обрели шею небожителя. Теплые, влажные поцелуи скользили по чувствительной коже, перемежаясь с ласковыми прикусываниями. Каждое прикосновение его губ вырывало у Се Ляня новый тихий стон, который он уже и не пытался сдерживать.       — Саньлан… ах… — его голос дрожал, потерянный и растерянный.       Это, казалось, сняло последние оковы сдержанности с Хуа Чэна. Его движения стали быстрее, увереннее, ритм — более настойчивым. Он оставил на шее Се Ляня два темнеющих засоса и отстранился, чтобы иметь больше простора для движений.       Теперь он входил в него с новой силой, каждый толчок заставляя тело Се Ляня содрогаться и подаваться вперед. Зазвучали громкие, влажные хлопки кожи о кожу, смешиваясь с учащенным дыханием и все более громкими, сладкими стонами небожителя.       — Да… вот так… — сам того не осознавая, лепетал Се Лянь, его разум плавал в море нахлынувшего наслаждения. Его ягодицы пылали от ударов бедер Хуа Чэна, а внутри все переворачивалось от каждого глубокого проникновения.       Хуа Чэн, дыша тяжело и прерывисто, одной рукой обхватил бедро Се Ляня, приподнимая его, чтобы войти ещё глубже. Другая его рука скользнула под тело небожителя, чтобы поддержать его грудь. От этого неожиданного изменения угла Се Лянь вскрикнул особенно громко и пронзительно, когда член Хуа Чэна нашел внутри него ту самую точку, от которой по всему телу разлилось ослепительное удовольствие.       — Там… Саньлан, пожалуйста, снова… — взмолился он, уже не стыдясь своих слов.       Хуа Чэн с низким, одобрительным рычанием удовлетворил его просьбу, намеренно нацеливаясь на это чувствительное место снова и снова. Его движения стали почти животными, яростными, но при этом невероятно точными. Се Лянь стонал беспрерывно, высоко и сладко, ещё чуть-чуть и его пальцы бы рвали дорогую бумагу. Мир сузился до стола, залитого солнцем и чернилами, до влажного жара их тел и до этого всепоглощающего, дикого наслаждения, которое он испытывал в объятиях своего возлюбленного.       Хуа Чэн, не прекращая своих яростных толчков, слегка отстранился, меняя угол. Теперь он мог видеть, как его собственное темя скользит в смазанном, покрасневшем входе небожителя, и это зрелище заставило его застонать глубже. Его рука скользнула под тело Се Ляня, его пальцы нашли его стоящий, твердый и влажный от собственной смазки член.       Обхватив его, Хуа Чэн начал дрочить в такт своим мощным, вгоняющим толчкам. Двойная стимуляция — изнутри и снаружи — оказалась для Се Ляня невыносимой и в то же время божественной. Его стоны становились всё более громкими и непрерывними. Он уже не мог формировать слова, только бессвязные слоги и имя «Саньлан», вырывавшееся с каждым движением, вгонявшим в него член.       — Я… я сейчас… — успел выдохнуть Се Лянь, его тело напряглось как струна, спина выгнулась дугой.       Хуа Чэн почувствовал, как внутренние мышцы небожителя судорожно сжались вокруг него. С громким, срывающимся стоном Се Лянь кончил, горячие струи семени брызнули на стол и его собственную одежду, сотрясая его оргазмом невероятной силы.       Вид этого, ощущение пульсирующей плоти в своей руке и сжимающих его член мышц довели до пика и самого Хуа Чэна. С низким, хриплым рыком он, совершив ещё несколько резких, глубоких толчков, вытащил свой член из разомлевшего тела возлюбленного. Его собственное семя горячими полосами выплеснулось на ягодицы и поясницу Се Ляня.       Несколько мгновений в зале стояла тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, прерывистым дыханием. Се Лянь лежал совершенно бессильно, распластанный на столе, его тело все ещё мелко дрожало от пережитого потрясения.       Хуа Чэн, стараясь дышать ровнее, бережно развернул его. Лицо небожителя было залито румянцем, ресницы мокры от слез, но на его губах играла блаженная, умиротворенная улыбка. Не говоря ни слова, князь демонов склонился и поймал его губы в долгом, глубоком, бесконечно нежном поцелуе. В нем не было прежней ярости, только безмерная нежность и благодарность. Се Лянь ответил ему с той же кротостью, его руки слабо обняли Хуа Чэна за шею.       Когда их губы наконец отстранились, Хуа Чэн прикоснулся лбом ко лбу Се Ляня, его голос был тихим и заботливым, полным трепета.       — Гэгэ… как ты? Я не был слишком груб?       Се Лянь медленно открыл глаза. Его взгляд был чистым и ясным.       — Всё… всё идеально, Саньлан, — прошептал он. — Лучше, чем идеально.       Он с легкой гримасой посмотрел на липкие следы на своем животе и почувствовал, как что-то влажное стекает по его внутренней стороне бедра. Хуа Чэн, поняв его без слов, достал из того же волшебного шкафчика мягкие салфетки. Он аккуратно и тщательно вытер сначала живот и член Се Ляня, а затем, попросив его слегка повернуться, так же бережно очистил его сзади, вызывая у небожителя смущенный, но довольный вздох. После привел в порядок и себя.       Они молча оделись, их движения были медленными и ленивыми. Се Лянь застегивал свой пояс, его взгляд упал на полностью испорченные свитки, залитые чернилами и теперь ещё кое-чем другим. Он покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.       Затем он поднял взгляд на Хуа Чэна, и в его глазах заплясали озорные искорки.       — Знаешь, Саньлан, — начал он. — От каллиграфии ты всё равно не отвертишься. Ты испортил целую стопку моих лучших свитков. Так что готовься — завтра мы начинаем с чистого листа. И на этот раз я не позволю тебе так легко отвлечь меня.       Хуа Чэн смотрел на него с обожанием и лёгкой дерзостью в единственном глазу. Он сделал шаг вперёд и снова обнял Се Ляня, уже одетого, прижимая к своей груди.       — Что угодно для тебя, — прошептал он ему в волосы. — Но будь готов к тому, что в шкафчике для занятий я припрячу кое-что ещё. На всякий случай.       Се Лянь фыркнул, но прижался к нему крепче. Яркий солнечный свет все так же заливал Призрачный город, но теперь в Дворце Блаженства царило новое, глубокое и безмятежное спокойствие, рожденное из страсти, нежности и полного взаимопонимания двух сердец, нашедших друг в друге вечный покой и вечную страсть.