Язык, которым мир не говорит

Время в Петербурге текло иначе, чем в Казани. Здесь оно было вязким, тягучим, как смола, которую нагревают на солнце, но солнца в Питере почти не было. Данила привыкал к этому медленному течению, к тому, что дни складывались в недели, недели — в месяцы, а он всё ещё иногда ловил себя на мысли, что прошлое утро с Русланом было вчера. Но нет. За окном уже давно не было той золотой осени, когда листья шуршали под ногами и ветер гнал их по мокрому асфальту. Теперь город укутался в снег — не в тот пушистый, сказочный, о котором пишут в книгах, а в тяжёлый, мокрый, который хрустел под ногами и заставлял прохожих вжимать голову в плечи. Декабрь вползал в Питер незаметно, серой кошкой, которая выбирается из подвала и щурится на редкие солнечные лучи. Но Данила чувствовал его приближение по тому, как изменился Руслан. Он стал чаще улыбаться — не той дежурной улыбкой, которую надевал на переговоры, а настоящей, тёплой, от которой у младшего внутри всё переворачивалось. Он стал чаще молчать — не тревожным, напряжённым молчанием, какое бывало раньше, когда он боялся сказать лишнее, а спокойным, уютным, как потрескивание дров в камине. И он стал чаще оставаться на ночь. Это случилось не сразу. После того утра, когда Данила уехал от шатена, обдумывая правду, которая перевернула его жизнь, тем же вечером Руслан приехал. Он стоял на пороге его маленькой квартиры, сжимая в руках пакет с ужином, и смотрел так, будто боялся, что ему не откроют, но Даня открыл. Они молчали — долго, неловко, стоя на пороге, пока холодный воздух из подъезда не заставил Данилу отступить в сторону. Тушенцов вошёл, поставил пакет на стол, и только тогда спросил: — Ты подумал?  — Подумал, — ответил Данила. — И что решил? Нервно спросил старший, пытаясь скрыть переживания. Данила тогда посмотрел на него — на его руки, которые дрожали, на его глаза, в которых застыл страх, на его губы, которые чуть заметно шевелились, будто он молился про себя. И вдруг понял: он не может сделать ему больно. Не потому, что он слабый. А потому, что эта боль отзовётся в нём самом. — Хотел извиниться, — виновато вымолвил младший. — Я погорячился, обвинил тебя во многом, толком не взвесив ничего, хотя ты вообще не виноват. Прости. — Теребя край кофты, сказал голубоглазый и поднял голову. — Расскажешь всё с самого начала? Шатен, растерянно стоявший на пороге, с облегчением вздохнул, широко улыбнулся и кивнул. С того вечера они начали строить заново. Не с чистого листа, поскольку их лист уже был исписан и изрисован. Они строили на том, что осталось. На фундаменте, который треснул, но не рухнул. Они не говорили о будущем. Не строили планов на годы вперёд. Они жили сегодняшним днём — тем, что Руслан приезжал к нему после работы, что они засыпали в обнимку на его кровати. Они учились быть вместе. Не идеально, не гладко, со спорами и примирениями, с неловкими паузами и внезапными откровениями. Но учились. Друзьям они пока решили ничего не говорить, потому что оба считали, что ещё слишком рано. Хотя, когда все четверо сидели у Ильи, Коля заметил свежий засос у Данилы на шее. Парня он, конечно, ничего не сказал, зато до сих пор напоминает об этом Руслану в попытке подтолкнуть того к действиям, пока его потеряшку окончательно не забрал кто-то другой. Шатен слушал эти подколы и каждый раз с трудом сдерживал улыбку. Потому что именно он оставил тот самый засос на бледной коже под недовольное бормотание младшего. Но сказать правду он не мог — не сейчас. И Коля продолжал беспокоиться, не подозревая, что его друг уже давно сделал первый шаг. Учёба у Данилы шла своим чередом, но с приближением сессии напряжение росло с каждым днём. Он чувствовал, как тяжесть ответственности давит на плечи: нужно было сдать все зачёты, закрыть лабораторные, подготовиться к экзаменам. Иногда ему казалось, что он тонет в потоке информации: лекции сменялись семинарами, семинары — практическими занятиями, а в голове всё перемешивалось в одну бесформенную массу. Он перечитывал параграфы по нескольку раз, делал пометки на полях, пытался разобраться в формулах, но мысли то и дело ускользали, возвращаясь к чему-то другому — к Руслану, к их вечерам, к тому, как шатен смотрит на него, когда думает, что Данила не видит. Работа в клубе тоже отнимала много сил. Ноябрь и декабрь — горячая пора для баров и ресторанов: корпоративы, предновогодние вечеринки, толпы гостей, которые заказывали коктейли пачками. Данила иногда возвращался домой под утро, падал на кровать и засыпал, даже не успев полностью расправить постель. Руслан, если оставался у него, аккуратно укрывал его одеялом и целовал в лоб. А дни тем временем шли. Декабрь укутывал город в снег, а их отношения — в тепло, которого так не хватало в этом промозглом Питере. Однажды, в середине декабря, Руслан приехал к голубоглазому с огромной ёлкой. Не искусственной, а настоящей, которая пахла лесом и детством. Данила стоял на пороге, смотрел на эту ёлку, которую шатен с трудом втащил в прихожую, и не знал, смеяться ему или плакать. — Ты где её отрыл? — спросил он, когда Тушенцов, отряхивая снег с куртки, виновато улыбнулся. — А там, где отрыл, уже нет, — ехидно ответил кареглазый, подмигивая младшему. — Ты сам говорил, что настоящая ёлка лучше искусственной. Даня не помнил, когда говорил об этом. Может быть, месяц назад, когда они пили чай и обсуждали, как у них принято отмечать Новый год, и он обронил фразу: «В детстве у нас всегда была живая ёлка. Мама говорила, что запах хвои — это запах чуда». Он тогда сказал это просто так, не думая, что Руслан запомнит. Но Руслан опять все запомнил. Раньше, до Данилы, Новый год для шатена был просто датой в календаре. Он не любил этот праздник. Слишком громкий, слишком фальшивый, слишком напоминающий о том, что у всех есть семьи, а у него — пустая квартира и редкий звонок от дяди, который тоже предпочитал отмечать в одиночестве или с бутылкой хорошего виски у камина. Они перезванивались ровно в полночь, желали друг другу «с Новым годом», и Руслан шёл спать, чтобы первого января проснуться и снова утонуть в работе. Ни ёлки, ни подарков, ни мандаринов. Только тишина, которая под Новый год становилась особенно громкой. Но так было не всегда. Руслан помнил. Помнил так отчётливо, будто это случилось вчера, а не больше десяти лет назад. Ему было шесть, наверное, или семь. Мама наряжала ёлку — огромную, пушистую, которая пахла лесом так сильно, что этот запах въедался в шторы, в ковёр, в его пижаму, и он засыпал, чувствуя себя внутри сказки. Каждый год, за неделю до Нового года, Тушенцов старший вместе с сыном ездил загород за ёлкой. Это было их ритуалом, их мужским походом, в который маму не брали. Отец говорил: «Ёлку выбирают сердцем, а не глазами. Глаза обманут, а сердце — никогда». И они ехали. За город, где снег был чище, а воздух — прозрачнее, будто сама природа готовилась к празднику. Руслан помнил эти поездки до мельчайших подробностей. Ранний подъём, когда за окном ещё темно, а на кухне уже пахнет кофе и горячими бутербродами, которые мама собрала им в дорогу. Отец молчаливый, сосредоточенный, но в его глазах — тот самый огонь, который появлялся только в преддверии Нового года. Они садились в машину, и Руслан забирался на заднее сиденье, укутанный в плед, и смотрел, как за окном проплывают спящие улицы, а потом — поля, леса, деревни, утонувшие в снегу. Ёлочный базар был не городской шумной ярмаркой, а маленькой лесной поляной, где местные жители продавали ёлки, срубленные в ближайшем лесу. Отец не любил срубленные. Он говорил, что ёлка должна быть живой, с корнями, которые ещё помнят землю. Поэтому они шли дальше, вглубь, туда, где деревья росли сами по себе. Отец выбирал долго, ходил вокруг, щупал ветки и гладил кору. А Руслан ждал, переминаясь с ноги на ногу, дыша паром в холодном воздухе, и верил, что отец найдёт самую лучшую. И он находил. Всегда находил. Они рубили ёлку вместе — отец держал топор, а Руслан поддерживал ствол, чувствуя, как вибрация ударов отдаётся в ладони. Потом они тащили её к машине, и Руслан гордился тем, что помогает, что он уже большой, что без него отец бы не справился. В машине ёлка пахла так сильно, что у него кружилась голова, и он засыпал под этот запах, прижавшись щекой к холодному стеклу, а отец вёл машину и тихо напевал что-то себе под нос — старую новогоднюю мелодию, которую Руслан потом нигде больше не слышал. Дома их ждала мама. Она всплёскивала руками, говорила: «Ну и зачем вы притащили такое чудовище? Она же в дверь не влезет!» — но в её глазах светилась такая же радость, как у отца. Они втаскивали ёлку в квартиру, и Руслан помогал расправлять ветки, которые за время дороги сбились в плотный ком. Женщина ставила ёлку в ведро с песком, и начиналось самое главное — наряжать. Мама наряжала ёлку. Это было её ритуалом, её маленьким таинством, в которое она никого не посвящала. Женщина доставала из старых картонных коробок игрушки — хрупкие, стеклянные, некоторые ещё бабушкины, с потускневшей краской и отколотыми краями — и вешала их осторожно, будто каждое движение могло разрушить хрупкую магию. Маленький Руслан сидел на полу, обложенный гирляндами и мишурой, и смотрел на неё снизу вверх, впитывая каждое движение. Её руки, такие мягкие и тёпкие, пахли хвоей и чем-то сладким — может быть, мандаринами, которые уже лежали в вазе на столе. — Держи, — говорила она, протягивая ему стеклянного ангела с золотыми крыльями. — Вешай на самую видную ветку. Руслан тянулся, вставал на цыпочки, но всё равно не доставал. Тогда отец подхватывал его под мышки и поднимал вверх, и мир на секунду переворачивался — он видел ёлку сверху, её макушку, ещё голую, ждущую звезду. Он вешал игрушку. Кривовато, конечно, но мама потом поправляла, улыбаясь и качая головой. А отец опускал его на пол, и они вместе включали гирлянду, которую пару минут распутывал сам Сергей, тихо ругаясь на запутанные лампочки, а после, всё же выключив свет, включал гирлянду, позволяя комнате взрываться цветом. И в те моменты Руслану казалось, что он внутри волшебного фонаря, который зажёгся для него одного. Он не знал тогда, что эти минуты станут его главным воспоминанием о Новом годе. Что через несколько лет маминых рук не станет, а потом и отца. Что ёлка в их доме перестанет пахнуть лесом, потому что ставить её будет некому. Что он будет смотреть на чужие окна, где горят гирлянды, и чувствовать, как в груди разрастается пустота, которую не заполнить ни работой, ни виски, ни редкими звонками дяди. Мама умерла, когда ему было десять. Не сразу — сначала долгая болезнь, которая вытянула из неё все силы, потом больница, потом тишина в доме, которую ничем нельзя было заполнить. В тот год ёлку ставил отец. Один. Руслан сидел в своей комнате, смотрел, как за окном падает снег, и не мог заставить себя выйти в гостиную. Потому что там, в углу, где всегда стояла ёлка, пахло не хвоей, а лекарствами. И мамина звезда на макушке казалась чужой. Отец пытался делать вид, что всё нормально. Ставил ёлку, покупал подарки, даже пытался шутить за ужином. Но Руслан видел: он тоже не верил в это чудо. Он просто выполнял ритуал, потому что так надо. Потому что так было заведено. А когда отца не стало, Руслан перестал праздновать совсем. Не мог. Не хотел. Каждый Новый год напоминал ему о том, что он потерял. О том, что ёлка без маминых рук — просто дерево. Что гирлянда без папиной воркотни — просто лампочки. Что бой курантов без их голосов — просто удары часов. У Данилы всё было иначе. С детства он запомнил Новый год как они с мамой шли по заснеженной улице, держась за руки, к Коряковым, поскольку Данила не помнил бы ни одного Нового года, что не праздновался в их квартире. Это был ритуал, в котором не было места случайностям. Тридцать первого декабря, ещё засветло, мама доставала из шкафа нарядную одежду специальную для таких праздников. Данила вечно  ёжился от непривычного воротника, а мама поправляла его рыжие вихры и говорила: «Такой красивый у меня сын». Потом они выходили на улицу, и снег скрипел под ногами, и фонари горели особенно ярко, будто тоже готовились к празднику. Мальчик сжимал мамину ладонь, чувствуя её тепло, и знал: там, куда они идут, его любят. Коряковы жили в пятиэтажке без лифта, и запах подъезда — смесь табака вперемешку с сыростью — был для Данилы таким же родным, как запах маминых духов. Он знал каждую ступеньку, каждую царапину на перилах. И когда они поднимались на третий этаж, дверь уже была приоткрыта — тётя Наташа всегда оставляла её чуть-чуть, чтобы не заставлять их ждать. И оттуда, из этой щели, вырывался свет, голоса и запах пирогов, который невозможно было спутать ни с чем. — Пришли! — кричала женщина, и её голос был таким тёплым, что Данила чувствовал, как оттаивают щёки, замёрзшие на ветру. Илья, услышав приход гостей, тут же выскакивал из своей комнаты, взлохмаченный, сонный, но уже улыбающийся, и тянул Данилу смотреть, какую пирамиду из мандаринов он построил на подоконнике. Они забирались на диван, смотрели в окно, где медленно падал снег, и делились планами на будущее — какими игрушками они обзаведутся, какой салют увидят, какое желание загадают. А потом начиналось главное. Стол, накрытый белой скатертью, ломился от еды — оливье, селёдка под шубой, холодец, который рыжеволосый не любил, но ел из уважения, и, конечно, мандарины. Ёлка стояла в углу, живая, пушистая, с игрушками, которые Данила помнил с самого детства — старый стеклянный Дед Мороз с отколотой бородой, золотые шишки, которые вешали на самые видные места, и гирлянда с разноцветными лампочками, которые Илья любил перебирать, чтобы найти перегоревшую. Когда часы показывали без пяти двенадцать, они выключали свет. Оставалась только ёлка, переливающаяся огнями, и окно, за которым взлетали в небо первые салюты. Дядя Ваня находил по телевизору президента, и все замолкали, а потом начинали считать: десять, девять, восемь… Данила закрывал глаза и загадывал желание. Оно было простым: чтобы всё оставалось как есть. Чтобы мама была рядом. Чтобы Коряковы всегда их ждали. Чтобы этот момент никогда не кончался. Они расходились под утро. Мама и тётя Наташа мыли посуду, дядя Ваня рассказывал анекдоты, а Илья с Данилой засыпали на диване под ёлкой, укрытые одним пледом. И Кашин, уже сквозь сон, слышал, как мама говорит: «Спасибо вам за всё». А тётя Наташа отвечала: «Что ты, что ты. Мы же семья». Данила не помнил, когда появилась эта традиция. Она была всегда. И он знал: она будет всегда. Потому что Новый год — это не дата. Это люди. Которые держат тебя за руку, когда идёшь по заснеженной улице. Которые ждут. Которые любят. И которых он тоже любит. Всем сердцем. Даже когда не говорит об этом. А потом в его жизнь пришёл Руслан. И Данила вдруг понял, что традиции можно создавать. Не взамен старых, а вместе с ними. Что можно смотреть на огни гирлянды и чувствовать, как внутри разрастается что-то новое — такое же тёплое, как те далёкие новогодние вечера в Казани. Что можно загадывать желания не только за себя, но и за того, кто рядом. И, наверное, это и есть главное чудо. Не в том, чтобы получить подарок. А в том, чтобы найти человека, ради которого хочется создавать свои традиции. — Ты чего замер? — голос Руслана вырвал его из воспоминаний. Данила стоял посреди комнаты, сжимая в руке стеклянного олененка. Тушенцов смотрел на него с лёгким беспокойством, но в глазах уже плясали те самые тёплые искры, которые появлялись, когда он чувствовал себя в безопасности. — Просто задумался, — ответил Данила, вешая игрушку на ветку. — Философствуешь, как всегда? — усмехнулся старший, поправляя сползшую гирлянду. — А что, нельзя? — Данила поднял бровь, но в голосе его не было обиды. Только лёгкая, почти детская гордость за то, что его заметили. — Ну, если это не какие-то гадости про меня, то можно, — Руслан подошёл ближе, встал за спиной, и его руки легли на талию младшего, притягивая ближе к себе. — Руслан, — тихо позвал голубоглазый, пытаясь улизнуть от наглых поцелуев в шею, но чужие руки вцепились ещё сильнее. — М? — прикусывая холку парня, отозвался старший. — Мы с Ильёй уже на следующей неделе домой поедем. Руслан замер. Его губы, только что оставлявшие влажный след на нежной коже, остановились. Пальцы, вцепившиеся в талию, чуть ослабли, но не отпустили. Тишина повисла в комнате — не та, уютная, которая бывает между ними по вечерам, а другая, напряжённая, как струна перед тем, как лопнуть. — Уже решили, насколько? — На неделю, — неловко вымолвил голубоглазый. — Может, ты всё-таки хочешь поехать со мной? — спросил рыжеволосый, набираясь смелости. — Дань, мы же это уже обсуждали, — Руслан отстранился, развернул Данилу к себе лицом и заглянул в глаза. В его взгляде не было раздражения. Было сожаление. Такое глубокое, что младший на секунду забыл, как дышать. — Новый год — это семейный праздник, и ты должен отмечать его с родными. — Поцеловав в висок, сказал шатен. — Тем более я отвык от этого всего. Расскажешь мне потом всё, как вы отметили и мне этого хватит. — Взъерошив чужие волосы, закончил кареглазый, усмехаясь недовольному лицу младшего. — Хорошо, — сказал он, и голос его был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Но ты должен пообещать мне кое-что. — Что? — спросил Руслан, и в его глазах мелькнуло любопытство. — Ты не будешь работать в новогоднюю ночь. Ты закажешь себе вкусной еды, включишь ёлку, и ровно в двенадцать возьмёшь телефон. Я позвоню тебе, и мы встретим Новый год вместе. — начал тараторить младший, смешно хмуря брови. — И чтобы хотя бы один мандарин съел. Данила уже начал загибать пальцы, перечисляя пункты своего строгого новогоднего плана, но как только он придумал ещё одно напутствие, Руслан притянул его к себе и начал затыкать поцелуями. Кашин недовольно фыркнул, но на поцелуй ответил. Тушенцов целовал его — не жадно, не требовательно, а медленно, почти лениво, будто хотел продлить этот момент, вжать в него как можно больше тепла, чтобы его хватило на все дни разлуки. Его губы скользили по губам Данилы, по уголкам рта, по щекам, и он чувствовал, как под этим напором тает последнее сопротивление. — Ты невыносим, — прошептал шатен между поцелуями, и в его голосе была не жалоба, а благодарность. — Сам знаю, — выдохнул голубоглазый, уже не пытаясь вырваться.

***

В самолёте было темно. Пассажиры вокруг уже спали, кто-то тихо посапывал, уткнувшись в плечо соседа, кто-то листал журналы при тусклом свете индивидуальных лампочек. Данила сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за иллюминатором проплывают редкие огоньки — то ли пролетающие самолёты, то ли одинокие фонари внизу, то ли просто звёзды, которые на этой высоте казались ближе, чем на земле. Илья дремал рядом, откинувшись на спинку кресла и натянув капюшон на глаза. Почти полпути друзья обсуждали предстоящий праздник — куда они сходят погулять, какие подарки будут дарить и каких старых знакомых они могут увидеть. Коряков рассказывал, как мама уже звонила и жаловалась, что они с отцом уже начали закупать продукты к празднику и как им пришлось почти два часа простоять в продуктовом. Данила слушал, улыбался, но мысли его были далеко. Он думал о том, что его собственная мама, наверное, тоже уже хлопочет на кухне, готовя его любимые булочки. Ему стало тепло от этих мыслей, но одновременно кольнуло что-то острое — он не был дома почти полгода. Неожиданно телефон в кармане завибрировал. Парень подумал, что скорее всего это Руслан или Артём, но на экране высветилось: «Мама». Данила взял трубку. Он не ожидал, что она позвонит именно сейчас — они договаривались, что он наберёт, когда сядет в Казани. Но, видимо, мама не выдержала. Или просто хотела услышать его голос. — Дань, вы уже в самолёте? — голос мамы был взволнованным, но в нём слышалась улыбка. — Мы уже скоро прилетим, — ответил Данила, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить Илью, который мирно посапывал сбоку. — Так быстро? Ты же говорил что у вас рейс в восемь. Я сейчас тогда дяде Ване позвоню, он вас на вокзале встретит, — сказала мама, и в её голосе было столько тепла, что Данила почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я уже как раз всё приготовила. Булочки твои любимые испекла, ёлку нарядила. Она говорила, а голубоглазый слушал и чувствовал, как внутри него смешиваются два совершенно разных чувства. С одной стороны — радость, почти детская, такая, какая бывает только перед самым большим праздником, когда ты знаешь, что дома тебя ждут, что мамины булочки ещё тёплые, что ёлка уже горит разноцветными огнями. С другой — странная, щемящая тоска. Тоска по тому, кто остался в Питере.  Они перекинулись ещё парой фраз и отключились. Самолёт шёл на посадку. За окном показались огни Казани — такие родные, такие тёплые. Они не слепили, как питерские, не прятались в промозглой дымке, а светили ровно и спокойно, будто приглашали домой. Данила смотрел на эту россыпь золотых точек и чувствовал, как внутри разливается что-то давно забытое. Не просто радость возвращения — что-то большее. Узнавание. Каждый огонёк внизу был частью карты его детства: где-то там, внизу, — школа, где он просидел одиннадцать лет; недалеко от неё — парк, где они с Ильёй запускали петарды; а там, чуть дальше, — их дом, где мама уже, наверное, смотрит в окно и считает минуты до его приезда. Илья, будто почувствовав, проснулся, сдвинул капюшон и тоже приник к иллюминатору. — Ну вот и дома, — сказал брюнет, зевая. Самолёт коснулся взлётной полосы, и Данила почувствовал, как тело наконец расслабляется. Усталость последних недель — сессия, работа, бесконечные смены в клубе, вечера с учебниками — вся эта тяжесть осталась где-то там, в небе. А здесь, в Казани, воздух был другим. Мягче. Роднее. — Дань, ты чего застыл, пошли, — Илья тронул его за плечо, вставая. Данила кивнул, отстегнул ремень и взял рюкзак. Они двинулись к выходу, и каждый шаг по трапу отдавался в груди глухим, радостным стуком. Холодный воздух ударил в лицо — не питерский, промозглый, а сухой, морозный, такой, от которого хочется дышать глубже и улыбаться. В здании аэропорта их встретил дядя Ваня. Он стоял у выхода из зоны прилёта, засунув руки в карманы огромного пуховика, и улыбался во все тридцать два. Высокий, чуть сутулый, с вечно взъерошенными тёмными волосами, в которых уже пробивалась седина, он был похож на большого доброго медведя, которого разбудили посреди зимней спячки, но он нисколько не злился. Наоборот — радовался. — А вот и студенты пожаловали! — воскликнул мужчина, раскидывая руки для объятий. — Ну-ка идите сюда. Илья подошёл первым, и отец обнял его так крепко, что сын крякнул и похлопал отца по спине. — Пап, задушишь, — прохрипел брюнет, но в его голосе не было недовольства. Только тепло. — А ты не худей, — отозвался мужчина, отпуская его, и тут же переключился на Данилу. — Ну, Данька, ты тоже давай сюда! Он обнял рыжеволосого так же крепко, будто они не виделись годами, хотя расстались всего несколько месяцев назад. И в этом объятии было столько жизни, столько искренней, ничем не прикрытой радости, что Данила почувствовал, как уголки губ расплываются ещё сильнее. — Дядь Ваня, — выдохнул Данила, уткнувшись в чужое плечо, — вы не меняетесь. — А зачем? — усмехнулся мужчина, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Я и так хорош. А ты, смотрю, повзрослел. Возмужал. Питер, значит, на пользу. — На пользу, — ответил парень, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. Дядя Ваня был именно таким, каким Данила запомнил его с детства — весёлым, шумным, всегда готовым пошутить и рассмешить. Он работал охранником на заводе, но в свободное время любил возиться с машиной, а по выходным — жарить шашлыки и рассказывать байки из молодости. Даня помнил, как в детстве они с Ильёй забирались к нему на колени, и дядя Ваня придумывал для них смешные истории про инопланетян и говорящих котов. Он никогда не был строгим, никогда не повышал голос, но при этом умел так посмотреть, что любые шалости прекращались сами собой. — Ну что, поехали? — спросил дядя Ваня, подхватывая рюкзак Ильи. — Матери ваши там уже извелись все. Они вышли на улицу, и морозный воздух снова ударил в лицо, но теперь в нём чувствовался не только холод, а ещё и запах снега, бензина и почему-то мандаринов — хотя мандарины ещё не успели купить. Мужчина открыл дверь своей старенькой Тойоты, которую помнила ещё Данилино детство, и жестом фокусника пригласил их внутрь. — Прошу, господа студенты. Турне по ночной Казани включено в стоимость билета, — ехидно сказал мужчина, усаживаясь внутрь. Данила с Ильёй залезли следом на заднее сиденье. Машина пахла так же, как и много лет назад — кожей, бензином и чем-то неуловимо домашним, от чего становилось спокойно. Голубоглазый откинулся на сиденье, чувствуя, как усталость последних дней наконец-то получает разрешение на существование. Он закрыл глаза, слушая, как дядя Ваня заводит двигатель, как урчит старый мотор, как Илья рядом возится с ремнём безопасности. — Отвыкли от родных машин? — усмехнулся Коряков старший, глядя в зеркало заднего вида. — В Питере небось на такси ездите? — На лимузинах, — съязвил сын, широко улыбаясь за что тут же получил подзатыльник. Машина тронулась, и город поплыл за окном. Данила смотрел на знакомые улицы, на витрины магазинов, украшенные гирляндами, на людей, которые спешили по своим делам, и думал о том, что Казань не изменилась. Такая же, как и всегда. Только он изменился. Стал взрослее. Острее чувствовал время. И теперь каждый приезд сюда был не просто возвращением, а прощанием. С чем-то, что уходило безвозвратно. Он поймал себя на мысли, что смотрит на привычные места, как турист, — вроде бы всё то же, но уже не своё. Детство осталось здесь, на этих улицах, в этих дворах, в шуме шин по мокрому асфальту. А он уехал. И теперь, даже возвращаясь, он был гостем. Тёплым, желанным, но гостем. Илья рядом возился с телефоном, что-то писал, широко улыбался в экран — наверное, тёте Наташе, что уже выехали. Дядя Ваня молча вёл машину, иногда бросая короткие взгляды в зеркало, проверяя, не замёрзли ли пассажиры. В салоне играло радио — тихо, едва слышно, какой-то старый новогодний хит, который Данила помнил с детства. И от этой музыки, от этого голоса по радио, от тепла печки и покачивания машины на поворотах стало вдруг щемяще грустно и уютно одновременно. Кашин откинулся на сиденье и смотрел, как за стеклом проплывали знакомые дома, деревья укутанные в снег, редкие прохожие, которые кутались в воротники и спешили в тепло. Всё было таким, как он запомнил, и в то же время — чужим. Будто он смотрел на декорацию, которая когда-то была его жизнью, а теперь стала просто картинкой. Машина свернула во двор, и Данила узнал его сразу. Старые тополя, которые помнили ещё его детство, лавочки у подъезда, где они с Ильёй сидели допоздна, обсуждая глупости, качели, на которых он когда-то разбил коленку, пытаясь спрыгнуть на полном ходу. Всё было на месте. Время будто обошло этот двор стороной, оставив его нетронутым, законсервированным, как фотографию в семейном альбоме. Дядя Ваня ловко припарковался у знакомого подъезда, заглушил двигатель, и тишина накрыла салон. Только что играло радио, урчал мотор, а теперь — ничего. Только их дыхание и далёкий лай собаки где-то за гаражами. — Ну, прибыли, — сказал мужчина, поворачиваясь к ним. В его глазах плясали те самые тёплые искры, которые появлялись, когда он был по-настоящему рад. — Орлы в гнезде. Илья выбрался из машины первым, потянулся, хрустнув суставами, и оглядел двор с видом человека, который вернулся в свою крепость. — Ну что, Дань, давай, до завтра, — сказал брюнет, хлопая друга по плечу. — Завтра в гости приходи, мама сказала пирожков напечёт. — Хорошо, — ответил Данила, чувствуя, как тепло разливается по груди от этих знакомых слов. — Давай, Данька, а то мать, наверное, уже заждалась, — пожав руку голубоглазого, сказал дядя Ваня. Кашин ответил на рукопожатие, взял рюкзак и направился к подъезду. В подъезде пахло сыростью, табаком и чем-то ещё — тем самым запахом, который невозможно описать словами, но который узнаёшь с закрытыми глазами. Запах дома. Данила начал подниматься по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди глухим, радостным стуком. Голубоглазый поднялся на третий этаж и нажал на дверной звонок. Рыжеволосый замер, прислушиваясь. За дверью послышались шаги — быстрые, нетерпеливые, и дверь тут же открылась. Мама стояла на пороге. В переднике, с мокрыми руками — наверное, мыла посуду, когда услышала звонок. Она смотрела на него так, будто не верила своим глазам. Будто боялась, что если моргнёт, то он исчезнет, растворится в этом холодном воздухе, и окажется, что всё это — сон. Её глаза блестели — то ли от света лампочки в подъезде, то ли от слёз. — Данечка, — сказала она, и это слово вместило в себя всё: и ожидание, и любовь, и гордость, и ту самую тоску, которая не отпускала её все эти месяцы. Данила шагнул вперёд, обнял её, чувствуя, как пахнут её волосы — чем-то домашним. И в этом запахе было столько тепла, что он забыл про усталость, про Питер, про Руслана. На секунду — забыл. Потому что здесь, в её объятиях, он снова был маленьким мальчиком, который боялся темноты и верил в чудеса. — Я дома, мам, — прошептал он, и голос его почему-то слегка дрогнул. — Дома, — ответила она, гладя его по спине. — Проходи давай, — пропуская сына в квартиру, вымолвила женщина. — Голодный, наверно, сейчас борщ тебе разогрею, а ты пока руки помой. Данила шагнул через порог, и дверь за ним закрылась с мягким, уютным щелчком. Отрезала холод, ветер, весь тот огромный мир, который остался снаружи. Здесь, внутри, было тепло. Не только от батарей, которые работали исправно, а от того особенного, почти забытого чувства, когда ты знаешь: тебя любят. Не за что-то. А просто так. Он скинул кроссовки, поставил их на старый коврик, который помнил ещё с тех пор, когда он был ниже ростом и не мог дотянуться до верхней полки в прихожей. Мама уже шла на кухню, шурша тапками, и Данила пошёл в ванную, автоматически отмечая, что ничего не изменилось. Те же часы на стене, которые всегда спешили на пять минут. Тот же сервант с хрусталём, который мама протирала по праздникам. Все было до боли родным. — Садись, — сказала женщина, открывая холодильник, когда парень уже появился на пороге кухни. — Сейчас разогрею. — Мам, не хлопочи, — ответил Данила, садясь за стол. — Я не очень голоден. — Не голоден он, — проворчала голубоглазая, доставая кастрюлю. — С работой своей совсем не ешь, худой то какой стал! — Это усталость, мам, — улыбнулся Данила. — Сессия, работа. — Усталость, — передразнила она, но без злости, а с той особенной материнской интонацией, которая умеет быть строгой и любящей одновременно. — Вот поешь нормально, сразу и усталость пройдёт. — Она поставила перед ним тарелку с дымящимся борщом. И через пару минут тарелка опустела, хотя Даниле казалось, что он не голоден. Мама молча забрала её, поставила перед ним кружку с чаем — крепким, с ложечкой мёда, как он любил с детства. Пар поднимался над поверхностью, смешиваясь с запахом корицы и домашнего уюта. Данила обхватил кружку ладонями, чувствуя, как тепло перетекает в пальцы, и вдруг понял, что не хочет нарушать эту тишину. Не хочет говорить о работе, о сессии, о Питере, о Руслане. Хочет просто сидеть здесь, впитывать этот момент, запоминать его, чтобы потом, в холодные питерские вечера, доставать из памяти и согреваться. Мама, словно чувствуя его состояние, сильно не лезла с расспросами. Она просто сидела рядом, иногда поправляла скатерть, рассказывала, как обстоят дела на работе, о том, что соседи наконец закончили ремонт и что нового произошло, пока сына не было дома. Но, заметив уставший вид парня, женщина отправила его отдыхать, а сама направилась мыть посуду. — Постель я поменяла, можешь ложиться спать, если хочешь, — мягко вымолвила женщина, включая горячую воду. Данила в свою очередь благодарно кивнул и направился в комнату. Он шёл по тёмному коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, узнающим стуком. Стены здесь помнили его детство — царапины от велосипеда, который он когда-то затащил на четвёртый этаж, тёмное пятно от разлитого сока, которое так и не оттерли до конца. В воздухе пахло старым деревом, книгами и чем-то ещё — тем неуловимым, что составляло саму суть дома. Он толкнул дверь своей комнаты и замер на пороге. Кровать была застелена свежим бельём — тем самым, маминым, которое пахло кондиционером и чем-то ещё, неуловимо родным. Он сел на край, провёл ладонью по гладкой простыне и вдруг почувствовал, как усталость наваливается с новой силой. Не та, нервная, питерская, от которой хочется кричать, а спокойная, домашняя, от которой хочется просто лечь и уснуть, зная, что завтра никуда не надо спешить. Он переоделся в пижаму и лёг, уткнувшись лицом в подушку, закрывая глаза. И в этот момент что-то щёлкнуло. Не внутри него — вокруг. Будто время, наконец, получило разрешение остановиться. Все мысли, тревоги, планы, звонки, сообщения — всё, что крутилось в голове последние недели, вдруг растворилось, уступив место тишине. Не пугающей, а спасительной. Тишине, в которой можно было просто дышать. Сознание отключилось быстро — как выключатель, который кто-то щёлкнул. Не было ни сновидений, ни обрывков воспоминаний. Только чёрная, глубокая, уютная пустота. Потому что организм наконец-то получил разрешение отдыхать. Потому что мозг наконец-то поверил, что завтра не надо никуда бежать. Потому что сердце наконец-то успокоилось, зная, что оно — дома.  

***

 Следующие дни пролетели быстро. Они с Ильёй ходили по магазинам, выбирали подарки, покупали мандарины и конфеты. Казань шумела, сверкала огнями, пахла хвоей и снегом. Данила чувствовал себя немного чужим в собственном городе, но это чувство было не пугающим, а скорее странным — будто он смотрел на свою жизнь со стороны. Они гуляли по родным улицам и обсуждали абсолютно обо всем. Илья был прежним — всё таким же открытым и шумным. Он тащил Данилу в старые дворы, где они когда-то гоняли мяч и пробывали первые сигареты дабы понастальгировать. Они обошли почти все знаковые места их детства. Даже зашли в школу, где по коридорам уже разгуливали новые ученики, не знающие их имён и поздоровались с учителями что были очень рады видеть знакомые лица в стенах школы. В предновогодние дни город преображался. На окнах домов загоралось всё больше гирлянд — сначала робко, по одной, а потом они вспыхивали целыми этажами, превращая серые панельные многоэтажки в праздничные корабли, плывущие в ночи. Люди спешили, улыбались, несли пакеты с продуктами и сувенирами, и в этой предпраздничной суете было что-то успокаивающее — будто весь город, затаив дыхание, готовился к чуду. А Данила каждый вечер, когда суета утихала и мама уходила в свою комнату, забирался на подоконник, прижимался лбом к холодному стеклу и набирал номер Руслана. Это стало ритуалом — не просто привычкой, а чем-то большим, почти священным. Голос шатена, доносившийся из динамика, был единственной ниточкой, связывающей его с той жизнью, которая осталась в Питере. С его маленькой квартирой, с ёлкой, которую они наряжали вдвоём, с тем теплом, которого так не хватало здесь, даже среди любящих людей.  — Ты сегодня что делал? — спрашивал Руслан, и в его голосе звучало такое искреннее любопытство, будто он хотел прожить этот день вместе с Данилой, увидеть его глазами. — Илья сегодня меня в центр потащил на ватрушках кататься. Тихо смеясь в трубку вспоминал голубоглазый. И так происходил каждый их звонок. И неважно, о чём они говорили — о мамином ужине, о том, как прошел день или о том, что в Питере идёт снег, а в Казани — мороз. Важно было само это «говорили». То, что голос Руслана звучал в трубке, и Данила мог закрыть глаза и представить, что он не один. Старший тоже рассказывал. О работе, о том, что дядя звонил и обещал приехать в гости после праздников и то что теперь Коля стал появляться в его доме все чаще. Иногда Данила выходил на балкон, когда разговор затягивался. Морозный воздух обжигал лёгкие, но он не чувствовал холода. Он смотрел на звёзды, на снег, на огни города и думал о предстоящем празднике. О том, как завтра они с мамой пойдут к Коряковым, как будут накрывать на стол, как зажгут гирлянду на ёлке, как дядя Ваня будет ворчать из-за цен на салюты, а тётя Наташа носиться с посудой. И о том, что в этот момент он возьмёт телефон и услышит голос Руслана. Самый важный голос. Тот, без которого праздник будет неполным.  

***

Тридцать первого декабря Данила проснулся от того, что мама уже хлопотала на кухне. Запах ванили и корицы пробрался в комнату, смешался с утренним полумраком. Он встал, натянул первые попавшиеся вещи и побрёл в ванную, а потом уже и на кухню. А потом началась суета. Парень взялся за уборку, поскольку мама ещё с самого детства говорила: «Как на Новый год в доме приберёшься, так весь год и проживёшь». И он верил. Не суеверно, а по-детски чисто — будто порядок в комнате мог повлиять на то, как сложится его жизнь в следующем году. И сегодня ему хотелось, чтобы всё было идеально. Чтобы ни одна пылинка не напоминала о прошлых обидах, ни одна забытая вещь не тянула назад. Он провозился до обеда, но после уборки нужно было помогать маме готовить салаты. Голубоглазый нарезал овощи, заправлял оливье, пробовал на соль, и в этой привычной, почти медитативной работе время текло незаметно. Но где-то на периферии сознания пульсировала тревога — маленькая, острая заноза, которую он не мог игнорировать. От Руслана не было ни одного сообщения. За окном темнело. Снег всё падал и падал, укутывая город в белую тишину. Кашин стоял у окна и смотрел, как замирает двор. В этой тишине было что-то тревожное — будто мир затаил дыхание перед чем-то важным, а он, Данила, остался в стороне от этого «важного», потому что телефон в кармане молчал. — Дань, собирайся, — неожиданно позвала мама из коридора. — Наташа звонила, сказала, что нас уже ждут. Голубоглазый не ответил. Сделал последний глоток уже остывшего чая, поставил кружку на подоконник и побрёл в прихожую, где уже стояла, поправляя платье у зеркала. Через десять минут они вышли на улицу. Снег скрипел под ногами, и в этом скрипе было что-то родное, знакомое — музыка их двора, их детства, их общих праздников. Они шли молча. Слова были не нужны — они могли разрушить ту хрупкую тишину, в которой оба прятали свои страхи. Данила смотрел на заснеженные деревья, на гирлянды в окнах домов, на редких прохожих, которые спешили к своим праздникам. Голубоглазый поднял голову, и перед ним была знакомая дверь. Он поднял руку, но дверь открылась сама — тётя Наташа, как всегда, ждала у окна. — А вот и вы! — воскликнула она, обнимая маму. — А мы уже заждались. Проходите, проходите. Илья, иди сюда! И из глубины квартиры тут же послышался топот, и в прихожую влетел Илья — взлохмаченный, в растянутом свитере. Он был таким же, как всегда — шумным, улыбчивым, готовым превратить любой вечер в праздник. Рыжеволосый уже хотел что-нибудь буркнуть, но не успел, потому что тётя Наташа позвала всех в гостиную. Кашин сел на своё место, между мамой и Ильёй. Всё было как всегда — ёлка, огни, салаты, бокалы. Но внутри него жила глухая, тянущая тревога. Телефон в кармане молчал. Руслан не отвечал уже несколько часов. Данила проверил экран — тишина. Он положил телефон на колено, чтобы чувствовать вибрацию, но телефон молчал. Время до курантов тянулось медленно, вязко. Каждая минута казалась резиновой, растянутой до предела, и рыжеволосый чувствовал, как напряжение внутри него растёт с каждым тиком часов на стене. Илья, который весь праздник внимательно смотрел на друга, пытался его подбодрить, то и дело рассказывая всякие истории.  Время ползло. Дядя Ваня рассказывал анекдоты, тётя Наташа подкладывала еду, мама украдкой вытирала слёзы. А Данила смотрел на ёлку, на огни, на снег за окном, и думал о Руслане. — Скоро двенадцать, — сказал старший Коряков, взглянув на часы. — Давайте выключать свет. Тётя Наташа тут же щёлкнула выключателем. Комната погрузилась в полумрак, и только ёлка продолжала сиять разноцветными огнями. В этом свете лица казались мягче, уютнее, и Данила вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое. — Ну что, готовы? — спросил прилично пьяный мужчина, поднимая очередной бокал. — Готовы, — ответили все хором. Данила тоже поднял бокал и начал считать вместе с остальными, глядя на экран телевизора, где шёл обратный отсчёт. — Четыре, три, два… один! С Новым годом! — торжественно закричали родители, чокаясь бокалами. Голубоглазый сел обратно на диван, доставая телефон из кармана, параллельно слушая разговор мамы и тёти Наташи. — Наташ, оставайтесь у нас на ночь, — сказала брюнетка, поправляя скатерть. — Места всем хватит. Ляжешь у Ильи, а они на диване в зале поспят, а мы с Ваней в нашей комнате. — Ой, Наташ, если вам удобно, конечно, будет. Дань, ты же не против? — подпирая лицо рукой, спросила женщина. — Я домой уже, наверное, пойду, спать, — тихо сказал Данила, поднимаясь с дивана. — Как домой? — удивилась тётя Наташа. — Дань, какой домой? Новый год только начался. — Устал, — ответил Данила, и это было правдой. Но не той усталостью, которая проходит после сна. Это была усталость ожидания, которая высасывала силы, делала его вялым и чужим самому себе. Он чувствовал, как тревога, копившаяся весь день, достигла своего пика и теперь давила на плечи, как каменная плита. Мама посмотрела на него долгим, понимающим взглядом. Она хотела сказать что-то, но передумала. Только кивнула и сказала: — Можете с Ильёй вместе у нас ночевать, мы утром сами всё приберём. — Я не пойду, — тут же взбунтовал брюнет, но, заметив вопросительный взгляд друга, продолжил: — Я тоже устал, да и утром обратно домой идти лень будет. Даня уже хотел возмутиться и чуть ли не насильно потащить друга к себе, поскольку именно Илье можно высказать всё, что накопилось за всё это время, но телефон в кармане завибрировал. Голубоглазый, не глядя, взял трубку под двусмысленный взгляд друга и шум взрослых, что уже ретировались на кухню. — Дань, выходи. — Голос был хриплым, срывающимся, будто человек, говоривший на морозе несколько часов, и этот голос заставил сердце Данилы сначала замереть, а потом забиться с такой силой, что стало трудно дышать. — Ты… — выдохнул он, не в силах произнести больше ни слова. — Я замёрз уже ждать, пока вы там всё решите. Я во дворе, выходи, — повторил Руслан, и в его голосе послышалась улыбка, а после шатен сбросил звонок. Даня перевёл взгляд на довольное лицо Ильи, что всё это время стоял рядом. В глазах друга плясали чёртики — такие знакомые, такие родные, и в этот момент Данила вдруг понял всё. — Ты… — снова начал ошарашенный Данила, но слова застряли в горле. — Тоже мне друг, — скорчив обиженное лицо недовольно фыркнул брюнет. — Тебе вообще не стыдно было свои отношения скрывать? — Откуда ты… — начал голубоглазый, но Илья перебил. — А ты бы поменьше ко мне помеченный в Руслановых вещах приезжал, — усмехнулся брюнет, скрещивая руки. — Мы вообще-то друзья, это я тебе так напомнить говорю. — Илюх… — неловко начал парень, но его снова перебили. — Иди уже, тебя человек на морозе полчаса уже ждёт, — сунув чужую куртку в руки, подтолкнул брюнет. Даня в свою очередь крепко обнял друга, обещая всё рассказать, выбежал из квартиры, и ступеньки лестницы замелькали под ногами. Он вылетел на крыльцо, и морозный воздух ударил в лицо, обжёг щёки. Снег кружился в свете фонаря, и в этом кружении, в этой белой пелене, он увидел Руслана, что стоял прямо перед крыльцом. — Я уж думал, ты меня тут заморозить решил, — съязвил шатен, даже не пытаясь скрыть улыбки. Но вместо ответа кареглазый почувствовал тепло чужих губ на собственных. Это не было нежным прикосновением, каким они обменивались в питерской квартире, когда время текло медленно и никто никуда не спешил. Это было нечто другое. Отчаянное, голодное, такое, будто младший хотел за один поцелуй впитать в себя всё это молчание. Он обхватил лицо Руслана ладонями, чувствуя под пальцами ледяные щёки, и углубил поцелуй. Язык скользнул внутрь, встречаясь с чужим и этот контакт был подобен удару тока — жарким, обжигающим, от которого забываешь, где находишься. Кареглазый замер на секунду, а потом ответил с такой же отчаянной жадностью, будто боялся, что это сон, что Данила исчезнет, если он не будет держать его достаточно крепко. Одна рука Руслана скользнула с талии на спину, прижимая Данилу к себе, вторая запуталась в рыжих волосах, слегка оттягивая их, заставляя парня запрокинуть голову. Поцелуй стал глубже, настойчивее, и младший почувствовал, как его собственные руки сползают с лица шатена на плечи, сжимая ткань куртки, будто он пытался вжаться в него, стать частью его. Снежинки падали на их сплетённые тела, таяли на горячей коже, смешивались со слюной, с их прерывистым дыханием. Руслан чувствовал, как рыжеволосый покусывает его нижнюю губу — не больно, а дразняще, требуя большего.  Язык шатена исследовал его рот, дотрагивался до нёба, до внутренней стороны щёк, и от каждого прикосновения по спине Данилы бежали мурашки, а внизу живота разливалось тягучее, горячее напряжение. Руслан слегка отстранился, и их губы расцепились с тихим влажным звуком. Но он не отпустил голубоглазого, только посмотрел ему в глаза — тёмно голубые, расширенные зрачки почти скрыли радужку. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и на губах блестела влага. — С Новым годом, — прошептал Руслан, и голос его был хриплым, низким, совсем не похожим на тот, которым он говорил по телефону. — Пошли ко мне, — прошептал голубоглазый в его шею и, не дождавшись ответа, направился к своему подъезду. Они поднялись по лестнице молча. Тишина была не тяжёлой, а какой-то звенящей, наполненной тем, что нельзя было выразить словами. Каждый шаг отдавался в груди Данилы глухим, радостным стуком. Он сжимал ключ в кармане, чувствуя, как металл впивается в ладонь, и не мог поверить, что Руслан идёт за ним. Что это не сон. Что через минуту они будут в его квартире — вдвоём. Дверь открылась с тихим щелчком. Младший шагнул внутрь, потянул Руслана за собой, и дверь захлопнулась, отрезая холод, ветер, весь тот огромный мир, который остался снаружи. В прихожей было темно, только свет из окна падал на пол бледными прямоугольниками. Они стояли друг напротив друга, слыша только своё дыхание. Неожиданно младший схватил руку кареглазого и потащил в спальню. Данила отпустил его руку, когда они уже были в спальне, и повернулся, глядя в глаза старшего. — Дань, сядь, — тихо сказал Руслан, и голос его был мягким и в то же время твёрдым. Голубоглазый вопросительно взглянул на парня, но всё же сел на край кровати. И шатен тут же опустился на колени перед младшим, и это движение было таким естественным, таким правильным, будто он делал это сотни раз. Кашин смотрел на него сверху вниз, на его тёмные волосы, на его руки, которые дрожали, когда он расстёгивал пуговицу на джинсах. — Руслан… что ты… — начал Данила, но шатен поднял на него глаза. — Тише, — прошептал Руслан и стянул с него джинсы вместе с бельём. Парень  почувствовал, как холодный воздух коснулся его разгорячённой кожи, и непроизвольно вздрогнул. Шатен наклонился и поцеловал младшего в живот, чуть ниже пупка, языком проводя дорожку вниз. Горячий, влажный след, от которого по коже побежали мурашки. Данила вцепился в край кровати, чувствуя, как его член напрягается, а из головки начинает сочиться небольшое количество природной смазки. Тушенцов, заметив это, довольно усмехнулся и наклонился к стоявшему члену, провёл кончиком языка по самой головке, слизывая выступившую смазку. Рыжеволосый замер, чувствуя, как язык кареглазого обводит его по кругу, как касается чувствительной уздечки. Он закусил губу, чтобы не застонать, но когда старший легонько прикусил край головки, сдавленный стон всё равно вырвался наружу. Шатен поднял глаза, и в уголках его губ блестела слюна, смешанная со смазкой Данилы, и это зрелище было настолько возбуждающим, что у младшего потянуло низ живота. Кинув последний взгляд на парня, шатен взял член в рот не глубоко, головку, и начал сосать, втягивая её в себя. Язык при этом двигался, облизывал, дразнил, заставляя Данилу выгибаться и сильнее сжимать край кровати. Руслан играл с ним, то ускоряясь, то замедляясь, то вовсе останавливаясь, чтобы провести губами по всей длине, оставляя влажную дорожку. Кашин чувствовал каждое движение языка — то нежное, обволакивающее, то нарочито медленное, дразнящее, от которого низ живота сводило сладкой судорогой. Он уже не сжимал край кровати, а вцепился в простыню так, что побелели костяшки, боясь, что если отпустит, то просто упадёт, растворится в этом ощущении. — Руслан… — выдохнул он, и это было похоже не на имя, а на мольбу. Шатен поднял глаза. В полумраке они блестели, влажные, потемневшие от желания. Он чуть отстранился, и член Данилы скользнул по его щеке, оставляя влажный след. — Что? — спросил Руслан, и его голос был низким, хриплым, будто он сам был на грани. — Не останавливайся, — прошептал младший, и это признание далось ему тяжело — не потому, что он стеснялся, а потому, что голос отказывался слушаться. — Пожалуйста. Руслан усмехнулся — довольно, почти хищно — и снова взял член в рот, но теперь уже глубже, почти до основания. Данила почувствовал, как головка упирается в горло, и замер, боясь пошевелиться, но шатен тут же расслабил горло и начал двигаться уже намного настойчивее. Слюна потекла по члену, капая на яички, на простыню. Стало влажно, скользко, и каждый толчок теперь давался легче, глубже. Руслан сосал, втягивая его, как будто хотел высосать всю душу, и от этого движения по телу Данилы пробегала волна удовольствия, такая сильная, что он не мог сдержать стона. Он закусил губу, но звук всё равно вырвался — громкий, срывающийся, почти жалобный. Руслан застонал в ответ, и вибрация от этого стона прошла через весь член, добираясь до самого нутра. Младший выгнулся, вцепившись в волосы шатена, не оттягивая, а просто сжимая их, чувствуя, как шатен двигается, как его язык облизывает ствол, как губы сжимаются у основания. — Я сейчас… — выдохнул Данила, и его голос сорвался на шёпот. Он уже не контролировал себя. Тело жило своей жизнью — бёдра сами двигались навстречу, толкаясь в горячий, влажный рот, а пальцы в волосах Руслана то сжимались, то разжимались, не в силах найти опору. Старший не останавливался. Наоборот, он принял его глубже, позволив Даниле самому задавать ритм, и это было так порочно, так правильно, что у рыжеволосого потемнело в глазах. Он чувствовал, как Руслан работает языком — обводит головку, надавливает на уздечку, скользит по стволу. Чувствовал, как его слюна смешивается с предэякулятом, продолжая стекать  на простыню. Звуки были влажными, неприличными, но Даниле было всё равно. Он слышал только своё дыхание, только стоны Руслана, только этот чавкающий ритм, который сводил с ума. — Руслан… я… — начал он, но не договорил. Волна накрыла его с головой. Оргазм ударил внезапно, мощно, выбивая воздух из лёгких. Данила кончил с громким, сорванным стоном, чувствуя, как Руслан принимает его, глотает, не отрываясь, не брезгуя. Его горло двигалось, сжимаясь, и от этого ощущения по телу пробежала последняя судорога. Шатен отстранился не сразу. Он медленно вытащил член изо рта, облизал головку напоследок, и только потом поднял глаза. Его лицо было мокрым — слюна, сперма, слёзы от напряжения — но глаза горели. В них не было отвращения, только любовь и какая-то первобытная, животная гордость. — С Новым годом, — прошептал он, поднимаясь и целуя Данилу в уголок губ. Младший почувствовал на своих губах солоноватый привкус — смесь слюны, слёз и чего-то ещё, что было только их, только этим моментом. Он не стал вытираться, не отстранился. Наоборот, притянул Руслана ближе, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как тот всё ещё дрожит — от холода, от напряжения, от переполнявшей его любви. — С нашим Новым годом, — целуя в щёку, вымолвил младший.