eviltwin

— бо-реч-ка, тебе до своего брата, как это, блять... раком до китая! можешь начинать свой путь прямо сейчас, — смеётся киса, тыча длинным пальцем ему в нос. вся эта канитель, весь его путь начался именно в тот момент, когда помимо наличия своей собственной копии в его жизни появился ванечка, мать его за ногу, кислов.  киса с самого начала был крутой. киса — драйв, адреналин, кучерявая оторва, безбашенный сгусток энергии, которого хлебом не корми, дай поделать что-нибудь незаконное. его подбивал на новые подвиги каждый выход сухим из воды, ему не нужно было даже весомой причины на то, чтобы согласиться вообще на всё, что угодно, потому что в итоге всё проходило именно так, как было выгодно ему самому. природное обаяние, умение свинтить в нужное время в нужное место и пачка денег во внутреннем кармане умели делать невозможное. киса в девять начал воровать, в девять тридцать забежал домой, а в десять уже бежал по району от ментов; в двенадцать лет впервые оказался в уличной драке и проиграл, в четырнадцать стал просить бомжей купить сигареты и водку, в шестнадцать толкать таблетки, а в семнадцать угонять машины. это было несомненно весело — особенно в должной компании. боря с самого начала на него пускал слюни. боря — зануда, амбициозный отличник, тайно качающийся просто на всякий случай, папина радость и мамина гордость. боря хотел быть похожим на ваню, хотел быть таким же бунтарём и идти против системы; не получилось, только по ушам надавали и всё. потому что дело в том, что никакой системы никогда и не существовало — просто вся вселенная их курортного города крутится вокруг него.  боре за себя стыдно, потому что он ни в какие подростковые компании не вписывается, но поделать с этим ничего не может. артём с самого начала был совершенно точно такой же, как киса, только с бориным лицом. вот он-то с кисой и спелся, и был на каждой его тусовке, пока боря дома делал домашку за двоих; младшему брату повезло куда больше с характером, потому что в кисину вселенную он отлично вписывается, а вот боре о таком мечтать и мечтать.  что удивительно, потому что они с братом, как ни странно — на одно лицо. ване бы не составило труда запутаться в них, а артёму разрешить ему поменяться с собой, чтобы боря хоть разок мог провести вечер с кисловым.  только они с артёмом совсем не в таких отношениях, чтобы он ему рассказывал о своих наклонностях, которыми он сам не гнушался, а киса не такой тупой, чтобы не распознать отсутствие должной искры в глазах артёма. пидорасы. даже самая беспринципная давалка с района знала, что связываться с виниченко чем-то серьёзным было просто отвратительной идеей, но киса обожал отвратительные идеи, и киса решил не ограничиваться чисто деловыми отношениями, начав блядскую дружбу с привилегиями. чего ж мелочиться?  киса променял гордость на иллюзию безопасности под крылом артёма и случайно влюбился, так и не поняв, во что именно: в артёма или в приторный полуночный угар, который он ему разрешал. киса подписал себе приговор, не разобравшись, что именно там было сказано, потому что пришёл угашенный. киса был готов ползать перед ним на коленях и брать в рот, даже не закинувшись увеселительной таблеткой; киса не считал это унижением, потому что это такая игра, где он позволяет артёму играть с собой. даже если это не так — киса не думал, что это что-то плохое. по нему сохла половина школы, потому что он красивый и знает себе цену, и киса эти взаимоотношения между ними расценивал скорее как то, что его выбрали из толпы как самого... какого-нибудь.  что даже если это нужно держать в секрете, то киса привилегирован, и все об этом знают хотя бы в контексте их «лучшей дружбы».  киса любил напускную опасность — артём ему её обеспечивал. кисе нравились тайны — артём подкидывал ему их. но кисе хотелось чего-то более серьёзного — и артём уходил в отказ. киса знал, почему он так делает, и не мог его осуждать: они никогда ни о чём не договаривались, и артём ему ничем не обязан. но это не значило, что становилось лучше, даже наоборот. ещё брат этот его, блять. зачем-то строил из себя что-то стоящее с полгода, будто киса не в курсе, что он по уши в него влюблён и ждёт, что он ему даст просто за красивую моську.  а то, что от него толку никакого, это мы во внимание не берём. а киса, между прочим, не какая-то там шлюха. шлюхи за своих передрузей-недобойфрендов не переживают, и домой к ним против всех правил и устоев не ходят, чтобы проверить, что с ними. а киса — да. он появляется на пороге огромного дома виниченко нежданно-негаданно, потому что отец семейства его не очень жаловал, и заходил он обычно через окно комнаты артёма; но в этот раз того требовала сложившаяся ситуация. он не явился сегодня в школу, теперь не отвечает на звонки, а через него должна пройти важная наркодилерская сделка. ну и киса совсем чуть-чуть волнуется. дверь открывает некто с лицом артёма, но без присущей ему безумной искры в глазах и с крестиком на шее вместо серебряной цепочки. ваня закатывает глаза и цокает, узнавая в полуголом теле перед собой борю, старшего брата-близнеца виниченко.  — артём дома? — хоть бы поздоровался, — наигранно печально говорит боря, смеряя кислова взглядом. он украдкой делает то же самое, подсознательно сравнивая физические качества артёма и бори. давно ли у него столько уверенности в себе? — артём дома? — сплёвывает себе под ноги киса, запуская руки в карманы штанов и покачиваясь с носка на пятку и обратно. трудно признавать, но пока что боря по физическим качествам выигрывает; кисе с детства нравятся кубики. — соскучился по своему бойфренду? — дует губы старший виниченко. уёбище. повезло, что делит гены с такой красотой, как артём. — срыгни, — раздражённо выдыхает киса, пихая его плечом и проходя внутрь прямо в обуви. — чувствуй себя, как дома, — кричит ему вдогонку боря, ухмыляясь. он знал об их странных отношениях с его братом; не потому, что он ему об этом рассказал, а потому, что артём в своё время почему-то не озаботился вопросом установки в комнате шумоизоляции, и их полуночную возню всегда слышно на весь этаж. киса громкий, боря знает. ваня, в свою очередь, знает, что боря в те ночи, что они вместе, передёргивает на его громкость, потому что он ему нравится, и киса про это почему-то думает, когда трахается с артёмом. боря даже пытался за ним ухаживать, но он пресёк все его «попытки в пидорство» на корню и побежал сломя голову сосать артёму.  а кто бы не? вот то-то и оно. ваня входит в комнату артёма, бегло всё осматривая. идеально прибранный стол с, кажется, тонким слоем пыли, такое же нетронутое кресло к нему из икеи, и на контрасте с этим нараспашку открытый шкаф с вываленными на пол вещами — точно что-то лихорадочно искал перед выходом — и мятая-перемятая постель, на которой будто петарду взорвали под одеялом. тут даже классический трэп-хатный пушистый коврик, сука, завернулся в трубочку от бардака. киса прикусывает губу, заметив на полу использованный презерватив, который артём даже не потрудился убрать.  — ну и срач они тут навели, — присвистывает боря, возникая в проходе. ещё его тут не хватало, — а ебал он её по итогу минут пять всего.  — а ты опять дрочил на то, как брат трахается? — скалится киса, вплотную подходя к нему. он в обуви, а значит они примерно одинакового роста сейчас, но он на всякий случай закидывает подбородок. в комнате артёма, очевидно, нет. — не-а, он же не с тобой трахался, — улыбается он, облизнув губы и всем телом показывая, что кису совсем не боится.  ваня хмурится, смеряет его всего взглядом, точно (не) ради того, чтобы ещё раз попялить на его прессак, и ещё раз отталкивает его, чтобы выйти из комнаты. — ты же ревнуешь, — бросает ему в спину боря. — нихуя я не ревную, — злится киса, тут же претенциозно разворачиваясь.  — я же вижу, что ревнуешь. к тёлкам, которых он тут трахает, и к тем, которые к вам на тусовки ходят.  — чё, думаешь, ты самый умный? тебя наши отношения не касаются, — ваня брызжет кислотой, стоит нос к носу с непоколебимым улыбающимся борей, которого пиздец, как заводит его злоба.  — какие такие ваши «отношения»? в которых он тебе изменяет налево и направо? а может... киса не слышит, что у него там «может», киса с размаху бьёт его в челюсть и валит на пол, шипя, пытаясь задушить, выбить ему зубы и сломать ребро, сделать хоть что-нибудь, чтобы стереть его блядскую ухмылку с губ. много ли он, сука, знает и понимает. нашёлся, блять, акинатор.  перед ваней мелькает шанс одолеть виниченко в этом неравном поединке только когда он ему его даёт. потом боря у него этот шанс отбирает, потому что наскучивает получать по лицу, и он переворачивает их, фиксируя кисины ноги и держа его за шею, чтобы не рыпался. весь такой из себя крутой, сука, посмотрите на него. кислов намёка не понимает, фырчит и больно царапает ему голые плечи, посипывая бесконечные ругательства и оскорбления. вырывается и брыкается, и виниченко только ещё больше смыкает пальцы на его шее, вынуждая кису часто-часто хрипло дышать и царапать уже тыльную сторону его ладони в просьбе отпустить. это ничем хорошим не может кончиться точно. боря, конечно, не дурак, и душить его тут до смерти не собирается; поэтому размыкает пальцы, отодвигаясь и молча наблюдая за тем, как киса слабо отползает от него, хватаясь за горло.  перед глазами бегают чёрно-фиолетовые пятна, у вани сушит губы и язык, но он всё равно нервно хватает воздух ртом, пытаясь отдышаться. ко лбу липнет чёлка, он подтягивает к себе ноги, чтобы прикрыть предательский стояк, и смотрит исподлобья на виниченко, который, кажется, больше не собирается на него нападать, но всё равно, блядота такая, лыбится. киса всё-таки разбил ему губу и в кровь расцарапал плечи, — даже до торса чуть-чуть дотянулся — что несомненно не может не радовать, но ване мало.  — успокоился? — выдыхает боря, маша красной тряпкой перед и без того разъярённым быком. он улыбается розовыми зубами, весь такой уверенный, полураздетый и до мурашек похожий на артёма. он кису бесит, они оба его, блять, бесят, потому что играют на его и без того тоненьких нервах — только он сейчас основной головой не думает. ваня вмиг подлетает к нему, влепляя звонкую пощёчину, и валит на спину, впечатываясь губами в губы.  чё он, думал, что самый умный? правильно думал, в общем-то. но ему об этом знать совсем не обязательно. у вани таких прелюдий даже в приходах не было, не то, что на трезвую голову; боря тянет его на себя за бёдра и скидывает его куртку на пол в коридоре. ваня зачем-то отмечает, что сосётся он гораздо лучше, чем артём, и что лапает его так, будто он — его собственность, но вместо должного протеста киса на каждое его касание всё равно отзывается звуком или движением. на нем можно играть почти как на гитаре — виниченко уверен. тащить в свою комнату его не приходится: киса сам послушно переползает ему на руки, обвивая торс ногами и легонько царапая шею и плечи. мычит в поцелуй, когда боря несёт его куда-то, прикусывая ему губу, чтобы не расслаблялся. на кончике языка плавится чужая кровь, кису почему-то это ещё больше заводит. он кладёт (не швыряет, как это делает артём, и это почему-то смущает в нехорошем смысле) ваню на спину на свою кровать и расставляет руки по обе стороны от его головы, нависая над ним и тяжело дыша, решая, с чего начать. на его шее по-прежнему болтается крестик, и кисе кажется, что бог всё-таки тимошка, раз допускает такое непотребство. — просто, чтоб ты знал, ты мне не нравишься, — хрипит он, когда боря начинает вылизывать его шею и задирать свитер.  — конечно, — хмыкает виниченко, не отрываясь от дела. — меня давно не ебали, вот и всё. — ага, — борина ладонь ныряет в его штаны, и ваня нервно сглатывает, запрокидывая голову. — ...а у меня есть потребности, — давит из себя киса, сдерживая рваный вздох и сжимая в руке одеяло чужой кровати.  — и ты хочешь, чтобы я их тебе закрыл, — заключает за него виниченко, ухмыляясь. киса не находится с членораздельным ответом, мыча, потому что боря пальцами ведёт по внутренней стороне его бедёр, не раздевая. а он, между прочим, привык, что обычно дразнится он сам, но его обычно — с артёмом, а теперь дразнит его боря, кусая за шею и трогая через нижнее бельё.  он каким-то образом одновременно оказывается везде, и кису в скором времени начинает буквально трясти от желания поскорее потрахаться.  он кусает собственные пальцы и цепляется за одеяло, пока боря не может найти себе желанного места на его теле; дорвался наконец, нихуя не скажешь. это сейчас почти что приз за целую вечность стараний подлатать себя под ванину реальность. киса воет, когда боря цепляет его соски, и его всего подбрасывает на месте, когда он вставляет только один палец и только наполовину, спрашивая, нормально ли ему. кисе нихуя не нормально, потому что он привык, что в него всовывают сразу два пальца и не предупреждают, а у этого пиздак не закрывается, и руки (аккуратно) лезут, куда (не) надо. ване плохо от того, что боря тянет время до момента, когда оттрахает его, и хорошо от того, как именно он его тянет — во всех смыслах. — так норм? — виниченко вставляет второй, вдоволь упиваясь тем, как кисины растрёпанные кудри липнут к его лбу, и в кисином плаче-вое-полувскрике наконец-то можно различить «выеби меня уже».  артём сам виноват. они не трахались по-человечески уже два месяца, киса, блять, не монах, чтобы этот вынужденный целибат терпеть; надо будет на досуге пересмотреть свои принципы и чувства. ване взгляд застилают слёзы, он весь взмок и сжимает одеяло под собой до мятых следов, не слыша собственных пошлых просьб, когда выгибается под нечеловеческим углом для бориного удобства.  виниченко, честно говоря, слабо верит в своё счастье, но кису раскладывает на своей кровати, как надо — по крайней мере, так можно подумать по ваниной реакции. или реакциям, лучше сказать. кислов, кажется, даже не сразу понимает, что они трахаются лицом к лицу, и боря закидывает его ноги на свои плечи, а ведь у него был какой-то там принцип про что-то там, связанный с чем-то таким...  ване некогда возражать, и он только сжимает его шею своими коленками, выстанывая неизвестную науке гласную и не понимая, за что же тут, сука, можно уцепиться, кроме блядского одеяла, — спинка кровати уж больно гладкая, сделанная целым бруском. не сказать, что киса чувствует себя шалавой, когда просит борю себя ещё раз придушить, чтобы кончить, а потом выползает из его кровати в поисках своей одежды и обуви, но какое-то отвращение к кому-то явно появляется. ваня не очень понимает, кому именно оно предназначено, но помнит, что с ним по жизни, в целом, рука об руку идут отвращение, злоба и обида, так что даже не так непривычно. просто его ещё и наконец-то трахнули, как следует — хоть что-то в этой жизни слава богу. — скажешь что-то артёму — и я скажу, что ты меня силой в кровать затащил, — предупреждает киса сорванным голосом, натягивая трусы.  — водички принести? — любезно интересуется взмокший растрёпанный боря, смеряя его взглядом.  он не говорит о том, что это, вообще-то, кислов его в кровать затащил, потому что сейчас не очень хочется снова бороться за жизнь.  на нём из одежды только крестик, и это, конечно, просто охуенно, но у вани куча, сука, дел. — я предупредил, — на ходу завязывая шнурки на штанах, напоминает он.  — приходи, когда у тебя опять будут «потребности», — на прощание говорит боря. — мне понравилось. — шлюха, — выдыхает киса, подхватывая куртку с пола. — рыбак рыбака. кислов не решается ему ничего возразить — ему реально пора идти.