Без права на ошибку

Ледяной ветер, словно обезумевший скрипач, завывал свою похоронную симфонию, яростно сквозил насквозь, вымораживая душу. Колючий снег, не снег, а тысячи острых игл, больно впивался в лица ребят. Кто-то уже давно, не стесняясь, размазывал по щекам горькие, замерзающие слезы, а кто-то, как Чейз, стоял недвижимым каменным столбом, взглядом, острым как сталь, сверля место, где всего час назад разворачивалось самое темное безумие. Он не ревел, не кричал от ярости. Он был пуст. Выжженной пустыней, холодной и безмолвной. Это он должен был быть там. Это Чейз должен был принести себя в жертву, чтобы остановить этот кошмар. Наверное, его главной, роковой ошибкой были эти прощальные письма. Но уйти безмолвно он тоже не мог. Уже уходил один раз. И хоть теперь его сердце сжимала ненависть, он до сих пор жалел о том поступке, сжигая себя изнутри раскаянием. Блейн стоял поодаль, прислонившись к стволу обледеневшей сосны, и с холодным, почти клиническим интересом наблюдал за этой картиной всеобщего горя. Стал бы он останавливать кого-то от саморазрушительных глупостей? Скорее нет. В его мире каждый сам за себя. Хотя... возможно, для кого-то могли бы быть исключения. Ребята стояли так, казалось, целую вечность, пока дрожь не начала выворачивать их тела изнутри, а пальцы не одеревенели от холода. Лишь Чейз, казалось, был высечен изо льда и не чувствовал ничего. Блейн, сжав челюсти от внутреннего протеста, все же оттолкнулся от дерева и решительно подошел к нему. Чейз даже не дрогнул, не подарил и взгляда. Гнетущее молчание растянулось между ними, как струна, готовая лопнуть, прежде чем брюнет резким движением руки смахнул с плеча снежную шапку и нарушил тишину. — Если ты так и будешь торчать здесь столбом, то просто превратишься в ледяную статую. А мертвый ты Эвану уж точно ничем не поможешь. — В его голосе не было ни капли злости, ни былой ядовитой ненависти, ни фальшивого сочувствия. Только голый, безразличный факт, холодный, как этот ветер. Чейз медленно, будто шестеренки в его механизме заржавели, повернул голову. Его глаза, обычно такие ясные, теперь были двумя озерами, полными невыплаканных слез, которые он отчаянно пытался удержать за дрожащими веками. — Тебя это чертовски не касается, — его голос был тихим, но в нем звенел тот же лед, что и вокруг. — Ты ведь не знаешь, каково это — терять брата. На секунду Блейн застыл, будто получил удар под дых. Его пальцы судорожно сжались в кулаки так, что кости побелели, а ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Эгоистичная сволочь, — прошипел он, и в его главах на миг вспыхнула знакомая старая злоба. — Думаешь, монополия на боль только у тебя? Ладно. Значит, так: сейчас же садишься в машину, и мы едем к Лене. Если не пойдешь своими ногами, затащу силой. Не дожидаясь ответа, Блейн резко развернулся, оставив в снегу сердитые следы, и ушел к машине, с хлопком захлопнув за собой дверцу. Чейз провел пальцами по глазам, смахнув остатки предательской влаги, и, пошатываясь, поплелся следом. Он рухнул на переднее пассажирское сиденье и уткнулся лбом в ледяное стекло, отвернувшись к темноте за окном. В салоне воцарилась гробовая тишина, которую лишь изредка, как ножом, разрезали сдавленные всхлипы с задних сидений. Дорога прошла в гипнотическом мерцании фар и снежной круговерти за стеклом. Когда машина замерла у дома, трое пассажиров вылезли, Блейн последовал их примеру и уже сделал шаг к крыльцу, как вдруг почувствовал на своем запястье железную хватку. — Что? — его голос прозвучал устало, он не оборачивался, глядя куда-то в черную бездну ночного неба, усеянную ледяными бриллиантами звезд. Черноволосый не сказал ни слова. Не было ни объяснений, ни оправданий. Просто тихий, отчаянный вздох, и он прижался к спине Блейна лбом, всем своим видом говоря о безысходности и страшной, всепоглощающей усталости. Блейн застыл, превратившись в тот самый столб, которым только что был Чейз. Он не обнял в ответ, но... и не отстранился. Он просто стоял. И кто знает, сколько они еще простоят так, пытаясь найти в молчаливом касании хоть каплю тепла, которого так не хватало этому миру.