Vous aime

Ночь. Выдается очень спокойной. Как и все дни в этом уголке в принципе: здесь, далеко от центра страны, обычно очень уютно. На улице в ближайших нескольких километрах царит полное спокойствие, только ветер завывает и листья шелестят. Если прислушиваться очень сильно, то можно услышать шум воды с бассейна, или сов и филинов, выходящих на охоту. Отдалённый коттеджный посёлок на окраине страны, устроенный специально для подобных частных секторов, чаще всего был наполнен тишиной и спокойствием. Всё проживание здесь — идиллия для медленно текущей семейной жизни, и, будь они людьми, честно, навсегда бы здесь и остались. А, возможно, если к их выходу на покой от этого места хотя бы что-то останется, то точно вернутся. Ведь здесь — тишина. Конкретно сейчас даже машин на ближайшей дороге нет. Фредерика только закрыла глаза. Для шести лет девочка была безумно хитрой, а по словам одного из старших братьев — просто избалованной. Разумеется, ей совсем не нравился тот факт, что родители начали уделять ей в разы меньше внимания, чем все это время до. Выкручивалась из этой ситуации она всеми разными способами, но все знали, что ребенок, в итоге, получит всё, что захочет, потому что души в ней не чаят вообще все. Добиваясь сказки на ночь, дочка лепетела вокруг отца со слезами на глазах и с любимым плюшевым зайчиком в руках ровно до того момента, как Ричард отложил все документы, посадил дочь на плечи и направился в детскую. Хорошо, что от него укрылась ехидная и самодовольная улыбка шестилетки. Она сама, уже ярко и мило улыбаясь, ложится в свою постель. Неудивительно, что спальня ей так нравится — родиеля не зря меняют весь интерьер по любой просьбе ребенка. Аккуратную яркость прошлого времени сейчас начали сменять более спокойные и нежные оттенки, ведь девочка начала открыто парадировать образ жизни старших. Белый, кажется, правда огромный, балдахин возвышался над кроватью, и первое время Ричард даже путался в нем, за столетие успев отвыкнуть от таких забавных излишеств жизни. Фредерика по обе стороны окружена огромным количеством мягким игрушек (даже карикатурному английскому бульдогу, который когда-то был подарен старшим братом-американцем, нашли место в этом царстве), но она уж слишком сильно хочет, чтобы и отец прилег где-то рядом (незаметно выкинув бульдога). Так что, пока ее папа-француз, тактично убегая с их пути, чтобы и его не захватили в спальню, занял ванную комнату, а с его кудрявыми волосами он там может пробыть битый час, всё внимание Королевства должно быть направлено исключительно на маленькую принцессу. Засыпать в объятьях отца ей всегда безумно нравилось. Правда, в последнее время, для этого приходилось прибегать всё к более и более изощрённым хитростям, ведь стоило девочке стать более самостоятельной, как родители тут же вспомнили об огромном количестве своих обязанностей. И стоило ей начать попытки манипуляции, как старшие быстро к ним приспосабливались и уже не велись так охотно. Но Фредерика не была бы дочерью своего отца, если бы смирилась с неустраившими её обстоятельствами. Конечно, идет до конца, и черти в зеленых глазах уже активно пляшут. Видимо, за ее будущее беспокоиться не стоит, если она в шесть лет так активно пытается всеми управлять. Осталось только всю эту энергию направить в нужное русло… Или же хотя бы перестать давать ребёнку собой манипулировать. Душ холодный. Бьющий прямо в лицо и убирающий дрёму, что на него самого накатила, пока укладывал спать дочь. За душевой кабинкой отчётливо слышится шум фена, и оставалось надеяться что стены в их доме действительно достаточно толстые для того, чтобы вся эта какофония не посмела нарушить сон Фредерики. — Капризничала, пока засыпала? — Она просто привереда. Избалованная привереда. Мишель на слова мужа прыскает. Оборачивается, смотрит снисходительно-ехидно, видимо, не до конца веря его словам. Закатив глаза, Британия уводит взгляд со своего отражения в ванном зеркале на француза. — Что? — Говоришь так, словно ее избалованность — не твоя вина. Королевство морщится и бросает в супруга всё еще немного влажное полотенце, сорвав его с крючка рядом. Но оно просто приземляется на пушистые, только уложенные и собранные в хвост блондинистые кудри, вызывая вместе с этим чистый и искренний смех. — Да брось, Риччи. Я прав. — Как и всегда, дорогой. Мишель прижимается к мужчине со спины, укладывая подбородок на его плечо и сбрасывая со своих волос полотенце. Британец замирает, немного откидываясь назад, вверяя себя чужим рукам, как и много-много лет назад. Ему в шею прилетает поцелуй, за ним — другой, и так ещё, ещё, и тут же на лице цветёт блаженная улыбка. Руки Франции быстро оказываются на голом торсе мужа, водя по нему подушечками пальцев, невзначай задевая соски и надавливая в особо чувствительных местах. Они не могли нормально остаться наедине последние недели: со всей этой беготни по собраниям, скандалами в ООН, ЕС, проблемами с собственными правительствами — это всё попросту не оставляло времени на семью. Первый выходной за несколько недель. Можно, наконец-то, сосредоточиться на ощущениях. Ловкие пальцы спускаются всё ниже, ногтями цепляя кожу. Ричард сжимает губы, пропускает несколько вздохов, когда руки доходят до линии спальных штанов, забираясь под них и принимаясь массировать уже бедра. Терпение всё больше на исходе, но француз сзади прижимается слишком сильно, не давая развернуться. Целует в шею и тут же в это же место кусая, от чего старший вздрагивает и хватка, в которой он находился, слабеет. Но стоило британцу развернуться, как от него отстранились, а виновник, кинув на него насмешливый взгляд из плеча, направился в их спальню. Издевается, всё как обычно. Как и последние двести лет, правда? Не прошло и тридцати секунд до того момента, как француза мягко уложили на подушки и нависли над. Они смотрят друг другу в глаза, и Мишель готов поклясться, что тонет в зеленых лесах напротив. Поцелуи тягучие, растягивающие время. Младший приподнимается на локтях, выкидывает куда-то в сторону резинку с волос, тянется обратно к губам. Ричард сжимает его в руках, подминая под себя, оттягивает губы в поцелуе. Мишель зарывается пальцами в чужие темные волосы, давя на голову и не давая отстраниться, но словно кто-то вообще собирался. Ричард забирается руками под чужую домашнюю футболку, снимает ее с мужа, и она летит куда-то вслед за резинкой. Пальцами на его спине расчерчивает одному себе знакомый и понятный узор, беря в рот ареол соска. Француз изгибается и стонет, стиснув Ричарда своими коленями. Воздуха недостаточно, и он активно глотает его сильнее, но голова британца, расположенная прямиком на груди, сильно мешает этому. И тот ведь только усмехается, кусая кожу вокруг соска, вызывая еще бо́льшую реакцию чужого тела. Оставляет багровый след рядом, спускает руки к бедрам и мнет их, чувствуя, как сильнее сжимаются аккуратные пальцы на его голове. Мишель тянет его наверх, обратно на себя, целует сильнее, кусается, когда где-то со стороны журнального столика звонит телефон. Это выбивает из ритма, заставляет британца немного отстраниться, ослабить хватку и обернуться в сторону надоедливого звука. К его сожалению или счастью, младший решает воспользоваться чужим замешательством и резким, выученным движением, меняет их положение, оказываясь сверху. Относится абсолютно наплевательски к рингтону на фоне, хотя, на самом деле, было абсолютно ясно, что это именно телефон бывшего Каролинга, ведь свой Ричард оставил в кабинете. Звук бы банально не дошёл. — Не собираешься брать трубку? Франция изгибает одну бровь, усаживаясь на бедра мужчины, специально ерзая и добиваясь реакции: его тут же снова хватают, крепко удерживая за талию, вместе с этим еще сильно хмуря темные брови. — А ты хочешь, чтобы я ушел? — Ты чёрт. Эти слова заставляют улыбнуться, наклониться и снова увлечь в длинный поцелуй, пока длинные пальцы собирают его волосы, ведь тратить сейчас время на поиски того, чем можно было бы их завязать, явно не хотелось — можно справиться и по привычке. Ричард проводит рукой вверх по позвоночнику, очерчивает линию лопаток. — Не правда, ты считаешь меня ангелом. На такую констатацию факта только фыркают, и Мишель, опять же, словно на зло, сильнее упирается в чужой набухающий член, заставляя дышать глубже. Одной рукой впивается в подбородок, чтобы от него не смели отводить голову, а второй снова тянется ниже, спуская резинку чужих спальных штанов, помогая себе уже даже ногами, освобождая Великобританию практически от всей одежды. Целует, не дает и шанса отобрать контроль, кусается, и, кажется, еще чуть-чуть и с концами начнет уже есть мужа. Соскучился, честно. Но стоило Ричарду приподнять бедра, чтобы с него уже с концами сняли и нижнее бельё, как телефон снова зазвонил. И на этот раз на него обратили внимание уже оба. Звонок сбросили, но не прошло и десяти секунд, как раздражающий звук вернулся. Британия разочарованно вздохнул. Мишель всё-таки пришлось подняться и, явно будучи непредрасположенным к разговору, принять вызов. — Сейчас вообще не время, вы вообще видели, который ча- — Включи новости. Ледяной голос крёстного отца заставляет вернуться в реальность. Но, всё же, помня про обнаженного супруга за спиной, на лице которого огромным шрифтом читалось недовольство, не хотел заниматься чем-то другим прямо сейчас. — Пап, сейчас уже поздно, и это всё… — Новости, Мишель Венсан. Живо. Вздрагивая от своего полного имени, названный всё же поворачивается к Ричарду, шёпотом прося быстрее найти пульт. Как только тот оказывается в его руках, телевизор оказывается включен. Главный новостной канал. Разрывается. В одиннадцать часов вечера. Вы серьёзно? Очередной митинг в Париже. Они продолжались всю последнюю неделю, но всё это время Дамиан уверял крестника, что справляется со всем. самостоятельно. — Насколько всё плохо? — Мне уже звонили Марсель, Страсбург, и… Господи, мне звонил даже Нант, а вы же сейчас в его пригороде живете? Мишель громко цокает и топает ногой. Смотрится это комично, учитывая тот факт, что он сам стоит в одном нижнем белье. Радует, что Ричард продолжает понимающе молчать. Утешает. — Ты сам как? — его колет совесть. Конечно, нужно было обращать внимание, когда тебе звонят на нерабочий телефон в столь поздний час, учитывая, у какого малого круга лиц есть твои контакты. Тем более, он же знает, как остро на воплощении Парижа, его крестном отце, на Дамиане, отражаются протесты. — Еще немного и потеряю сознание. Отводя взгляд от экрана телевизора и посмотрев на мужа с совсем грустной миной, после которой старший сразу все понял, Республика тут же начал взглядом искать все свои вещи. — Хорошо, я понял, я буду… где-то через час? Постараюсь. Пожалуйста, не начни истекать кровью до моего присутствия. Возможно, придется добираться на вертолёте, если он правда хочет успеть до крови. — Что случилось? Ричард звучит и выглядит обеспокоенно. Подскакивает к Мишель сразу же, стоило ему положить трубку. Смотрит в глаза, кладет ладони на его щеки и всё ждет ответа. Такая резкая смена настроения французу же вообще несвойственна. — Митинг. — Они же начались еще на прошлой неделе? Если не раньше, я не помню, честно говоря. — Да, я тоже, но сейчас, как я понял, вышли на новый уровень — как минимум, за пределы Парижа и его пригородов, даже здесь творят беспорядки. Неудивительно, если дойдут и до сюда, так что проверь сигнализацию, пожалуйста. Королевство только медленно кивает и, накинув сверху халат, спускается на первый этаж дома, чтобы, в конце-концов, в действительности проверить включена ли система безопасности. К его возвращению в спальню там уже царит беспорядок. Француз в полной беготне пытается найти свои вещи, какие-то документы, параллельно с этим названивая их пилоту о том, что им нужно лететь. Хлопнув мужа по плечу, Ричард забирает у него телефон, дожидаясь ответа от человека. На него кидают взгляд, полный благодарности, и тут же улетают из спальни, продолжая поиск каких-то безумно важных бумаг и всех прочих вещей. Всё просто валится из рук, пока уже на рабочем телефоне Мишель раздает какие-то указания, параллельно с этим стараясь нацепить на себя более-менее приличную и теплую одежду, чтобы отправиться в путь. Совсем скоро, на шум приходит даже самый маленький житель дома. — Почему папа от нас уходит? Держа в руках одну из излюбленных игрушек, девочка дергает отца за халат, пока они вместе смотрят, как Мишель летает по всему дому в поисках еще чего-то. С трудом сдержав тяжелый выдох, понимая, что девочку придется вновь укладывать спать, Ричард вновь берет ее на руки, отвечая: — Работа, милая. Просто работа, он совсем скоро вернется. — Ричард, где мои резинки для волос? Голос звучит совсем уж обречённо, и Великобритания слишком поздно замечает, что дочь на его руках начала с чем-то возиться. — Папа! Кролик взял твою резинку, — детский голос звучит настолько убедительно, а Мишель так сильно торопится, что на лекцию о том, что чужие вещи брать нельзя, попросту не остается времени и сил. Подбегает, берет, наконец, резинку и целует Фредерику в лоб, что-то прощебетав совсем ласково на французском. Бежит в гостиную, наспех надевает ботинки, смотрит с глазами, полными благодарности, на мужа, когда тот, опустив ребенка, подает ему пальто и помогает с рукавами. Они целуются под недовольные вздохи и охи дочери, что вызывает улыбку. И успокаивает, наконец, совсем уж распаниковавшегося папашу. — Я пойду. Позвоню тебе, когда всё уляжется? — Да, конечно. Я приеду в Париж, как только отведу ее в подготовительный класс завтра утром. И еще один взгляд, наполненный благодарностью. Легко, когда в ответ смотрят с пониманием и любовью. Легко, когда все отношения пронизаны именно чем-то таким. — Всё, убежал. Vous aime!