Ничего не поменять, ничего не понять

— Тебе нужно его простить. Энни застучала ложкой о стенки стакана еще громче. Сахар уже весь растворился, но рука продолжала мешать. — Он же твой отец. Ты можешь его понять, а он — тебя. Я уверен, когда вы с ним поговорите… Уже говорила. Два раза. Каждый раз — как промахнувшаяся мимо сердца пуля. Ничего не поменять, ничего не понять. — Энни, ты слушаешь? Армин в последнее время стал ее очень сильно раздражать. Энни пыталась гасить в себе эти неприятные чувства, но получалось из рук вон плохо. Он не понимал ее, даже желая этого всем сердцем и пытаясь изо всех сил. “Но ведь он хотел как лучше! Хотел же!” Побеседовать с Эреном оказалось, по-видимому, гораздо проще, чем с непреклонным и неприступным отцом. Армин уже сам начал это осознавать. “Ты стал солдатом, потому что сам захотел. Я пошла в воины потому, что так захотел он”. Армин, ведь действительно, тебя-то в Разведкорпус притащили чувство долга, верность и что там ещё у островитян в голове. Ты делал все, что делал, потому что на то была твоя воля. Я делала всё, чтобы вернуться к отцу домой, а теперь… После того, как весь кошмар закончился, Энни не то чтобы ждала многого. Минимум спокойной жизни. В книжках про славных героев все заканчивалось донельзя хорошо: персонажи получали всё, о чём мечтали, жили припеваючи, и пережитое не тяготило их. Как так получилось, что даже после многочисленных мучений она не обрела того счастья, которое полагалось всем после чёрной полосы? Прошлое не замялось и забылось, как невзрачная чашка в глубине буфета, а намертво вцепилось в горло. Проблемы, в которых её руки были заляпаны, не оттёрлись. Другие давно отмыли свои, пусть и методом проб и ошибок. А она — нет. Сразиться с Эреном и потом поговорить с ним было действительно легче, нежели справиться с земными проблемами обычных смертных. Легче, чем выдержать взгляд отца и его морозное и острое, как зимний ветер: “уходи отсюда”. Когда тебе осталось пожить до самого начала молодости, в котором жизнь, непонятная и извилистая, только начинается, о таких житейских проблемах не успеваешь даже задуматься. Теперь у Энни в запасе целая вечность, и эти неудобства, не видные с титановой высоты, обступили её идеальным кругом, как школьные задиры. Ей восемнадцать, и мир у ее ног (уже не в буквальном смысле), но он скалится злобно и недружелюбно. Она не умеет общаться со сверстниками, с отцом, не умеет влюбляться и даже не понимает, как ей кажется, всей этой концепции. С Армином не срослось. Энни не умеет жить обычной жизнью. Ее готовили только к жизни оружия Марлии, но к тому, чтобы носить шляпы и кофточки, каждый день решать, что себе приготовить, и принимать на праздники подарки с цветами — нет. И этого факта уже не изменить. Ее жизнь можно, но со скрипом — Энни помнила, как отец говорил ей, что если она из раза в раз будет выполнять упражнения неправильно, то переучиться потом будет сложно. Здесь так же. Она всё равно не понимала всех этих правил приземленной, обычной жизни, потому и торт взяла первый попавшийся — оставалось надеяться, что у Райнера нет аллергии на орехи, и он не сочтет это каким-нибудь тайным намеком. Или лучше стоило взять кексы? С чем вообще ходят в гости к старым (не литерально, хотя у Райнера морщин было больше, чем у неё и Пик вместе взятых) сослуживцам? Ну точно не с пустыми руками, поэтому Энни, чувствуя врезающиеся в пальцы ленты коробочки, ощущала себя более-менее освоившейся. Юбка и кофта, подаренные Пик, прекрасно простые и сочетающиеся, помогали. У двери она помешкалась, постучала ненастойчиво — если ей не рады, можно будет притвориться, что стук не был услышан, и она просто развернется и уйдет после недолгого ожидания — но Райнер открыл как-то чересчур быстро. Оглядел ее и упал глазами на торт — ну, ясно, пришла пить чай. По канонам, подумала Энни, ходить с тортами должен мужчина к женщине, а не наоборот, ну да ладно. Скажет, что на Парадизе нахваталась. Райнер отошел, давая Энни пройти. Как только она зашла, он с ходу забрал торт одной рукой, а второй снял с нее шляпу и повесил на ближайший крючок. Так, погодите, разве ей не нужно было самой снять головной убор или разве Райнер не должен был сначала спросить? Энни взглянула на него — тот поймал её взгляд и едва улыбнулся, теребя пальцами атласные ленточки. Тоже не знает. Не освоился, как и она. Два неловких подслеповатых котёнка, которых нужно направлять. Для старых сослуживцев были свои правила этикета. В обоюдном молчании Райнер провел ее на кухню и потянулся отодвинуть ей стул, с хрустом согнув спину; его отчаянную попытку галантности Энни пресекла на корню — сама потянулась за тем же, и они столкнулись руками. Райнер уступил, неловко разогнулся и направился к чайнику с чашками. На столе блеснули фарфоровыми лицами тарелки, звякнули о деревянный стол ложки. Чайник сопел длинным носом на огне. В ожидании кипятка Райнер уселся за стол, сцепил перед собой руки. Чувствуя необходимость что-то сказать, бросил в развернувшуюся между ними пропасть: — Слышал, ты теперь живешь одна. Он про Армина или отца? Райнер продолжил, будто даже не надеясь, что она ответит на прошлую фразу: — Как тебе самостоятельная жизнь? — Нормально. — М-м-м. Они вообще все сделали не так с самого начала. Надо было поздороваться ещё на пороге, спросить про растения в горшке, а потом плавно переместиться к его маме, а там разговор сам бы пошёл. Как теперь спросить о нем, Энни не знала. — Ты сюда пришла из-за Армина или отца? Давние-предавние сослуживцы. Райнер ее понял. — Если из-за Армина, — он усмехнулся по-Гальярдовски, очень раздражающе, — то я с ним легко разберусь. Теперь я снова самый сильный. Закатить бы глаза и уйти, но Энни лишь проводила шутку про Колоссального каменным лицом. Это бьет сильнее. — Отец прогнал меня из дома, когда я пришла поговорить с ним во второй раз. Райнер, до которого новости если и доходили, то очень поздно, внимал чутко. — Я не знаю, что делать. Теперь, со своей жизнью. Куда идти. Энни выдохнула и провела пальцем по краю белоснежной тарелки. Все, начало положено. Она выложила свой последний запрос: — Я не могу понять, как наладить отношения с отцом. И вопросительно подняла на него глаза. Райнер задумчиво свел брови. Таким, без налета ребячества и наигранной беззаботности, он нравился ей больше. — Ты пришла не к тому человеку. — Твоя мама… — Моя мама предпочитает держать дистанцию, — перебил Райнер довольно холодным тоном, — мы в одной лодке, Энни. Однако, идя к другому за веслом, надо быть готовой к тому, что у него весла тоже нет. Райнер встал, скрипнув стулом, и ушел в другую комнату. Принес ей поздравительную открытку и письмо, бросил на стол. — Можешь прочесть. Карина изъяснялась довольно сухо и кратко, со стороны незнающей могло показаться, что это вовсе не письмо на день рождения, а письмо от ужасно занятой женщины, которую заставили поинтересоваться здоровьем абсолютного незнакомца. — Просто я больше не шифтер. Или она поняла, насколько у нас всё плохо, и решила лишний раз не напоминать себе об этом. Два ответа, которые можно применить к одной и той же ситуации. Спасибо, Райнер?.. — Я не нужна своему отцу, — безразлично обронила на тарелку очередное откровение Энни. Чайник засвистел. Райнер не спешил снять чай с огня; его рука странно дернулась по направлению к ней, а потом он быстро поднялся со стула и отвернулся к ней спиной. Дымящиеся чашки заняли свои места на столе. Райнер передал ей длинный нож. — На прошлый день рождения я нарезал торт просто ужасно, — судя по голосу, к Райнеру снова пришел веселый настрой. Или он пытался поддерживать иллюзию его наличия, — Наверное, мама решила не приходить на этот и просто отправить письмо именно поэтому. Энни издала тихий смешок — громкая победа для Райнера, который опять принял счастливый вид. Всё-таки он её рассмешил, хоть немного. Лезвие плавно рассекло кремовую гладь с шоколадными завитушками и сахарными цветками. Райнеру Энни нарезала большой кусок — и по этикету, и ей самой не придется есть слишком много, голодной она всё-таки не была и не ожидала, что всё дойдёт до чаепития. А встать и уйти, получив ответ, — невежливо. — Сладкое не любишь? — Райнер удивленно уставился на ее тонкий кусок. — Такому лбу, как ты, надо много есть. Райнер отправил в рот две ложки. Энни, не зная, чем себя занять, обхватила пальцами теплые, пока не вобравшие в себя температуру чая бока чашки. Отхлебнула. Райнер явно переборщил с заваркой. — Это он тебе так сказал? — Что? — Твой отец сказал, что ты ему не нужна? — не отрываясь от торта, уточнил Райнер. — Он имел это в виду. — Люди очень часто считают, что другие имели в виду самое худшее. Ладони с силой вцепились в чашку до побелевшей кожи. — Ого. И как мне тогда растолковывать слова о том, чтобы я уходила? Как понять его: “хватит приходить ко мне со своим нытьем”? — Энни… — Он тренировал меня до изнеможения с самого детства. Я утешала себя мыслями о том, что он просто хотел увеличить мои шансы на выживание там, на острове. — Энни, послушай- — Ему нужна была хорошо выдрессированная собачка, которая дала бы ему всё, чего он сам добиться не мог. — Но он же- Фарфор обжигал пальцы, подстегивал злость и язвительную обиду. — Ради него я провела в том гребаном кристалле четыре года! Энни вскочила с места, подхватив кружку. Кипяток вылился на неё и на стол, но Энни, ослепленная яростью, не заметила обжигающей боли. Посуда разбилась о стену с со звонким треском. Спустя несколько мгновений Энни осознала, что стоит. Стул упал на спинку. Потяжелевшее дыхание, выходящее из нее увесистыми вдохами и выдохами, нарушало воцарившуюся тишину. Райнер смотрел на неё по-новому, с застывшим лицом и округлившимися глазами. Это только сильнее укололо ее в разгоряченное сердце. — Я убивала ради него! Сидела четыре года в сыром подвале, не зная, вернусь я или нет, и все ради того, чтобы меня выгоняли, как собаку! Тарелка пролетела через всю комнату в стену, рассыпалась на осколки. Кусок торта развалился на полу под осколками несуразной кляксой. Райнер придвинул к ней свою чашку. Энни как ужалило — казалось, будто он специально дразнит ее. Чашка Райнера с дребезгом отправилась к мешанине из осколков и крема с сахарными цветками. Он молчал. Энни вдруг поняла ту его прошлую реакцию: она с ним никогда не говорила про те четыре года. Ни с кем не говорила. Кроме Хитч. Постепенно в её потревоженный, раззадоренный гневом мир стали проникать другие звуки кроме собственного дыхания. Обожженная кипятком рука вспыхнула противной болью. Рукав подаренной Пик кофты намок. Райнер встал и поднял стул, который она опрокинула, пододвинул к ней. Энни обессиленно села. Вдруг на плечи навалились усталость и опустошённость. Она забеспокоилась, что заплакала — не хватало ещё при Райнере плакать — но глаза были сухими. — Мне все равно не нравилась эта кружка, — сказал он зачем-то, — она была со сколом. Ладонь заныла. Энни развернула ее к глазам: порезалась о тот самый скол. Вишневая полоска сочно наливалась и осторожно сползала по коже. Освободившаяся в порыве ярости кровь гипнотизировала и приковывала взгляд. Энни пришла в себя, когда Райнер мягко взял ее руку своей большой, наклонился к порезу поближе. — Я забинтую? — предложил он и тут же вытащил из кармана платок, — на, прижми пока. Он стал шарить по навесным шкафчикам. Оглянулся, увидел, что она так и сидит, с его платком в одной руке и с кровью — в другой, поэтому добавил с тенью улыбки на губах: — Прижимай, прижимай. Теперь само по себе не заживет. Это уж точно. На опустевший на две чашки и одну тарелку стол плюхнулся бинт. Райнер присел перед Энни на корточки и стал стирать мокрым кухонным полотенцем расползшуюся по ладони кровь бережными движениями. Вдруг он показался ей чужим. То ли так на его лицо лег свет, то ли одежда делала его каким-то слишком широкоплечим и огромным. Она явственно увидела перед собой не Райнера, а незнакомого взрослого мужчину. Ей восемнадцать. Ему двадцать три, и он уже не тот раздражающий подросток и не тот смазливый мальчик, которых она могла повалить на землю и всласть отпинать. Все изменилось. Тогда она не могла как следует обдумать взросление всех тех, кого знала. После освобождения из тюрьмы-кристалла всё прошло слишком быстро — высокая Хитч, битва с Эреном, восстановление земель, Армин, отец, осознание самой себя. На Райнера в этой веренице событий не хватало времени, а теперь, приглядевшись к нему поближе, Энни его даже не узнала. Ничего общего с теми версиями, что она помнила, у этого Райнера не было. Незнакомый взрослый мужчина. Незнакомая юная девушка. Энни отняла руку и сжала в ней платок. — Энни, все в порядке? Уйти. Надо уйти. Так будет по этикету. После таких сцен гости не остаются. — Я пойду. Остаются только друзья, но они с Райнером разве такие? Он посмотрел на Энни по-другому, и она опять не угадала, что же стоит за этим взглядом. — Я тебя не виню, — тихо пришло Энни в спину, когда она уже стояла у двери. Энни застыла со шляпой в руке. — Спасибо, — не оборачиваясь, так же тихо ответила она. Райнер остался один в своем доме, а Энни — одна в своих мыслях. Одинокие и никому не нужные дети. И нечем себя утешить. Энни все чаще осознавала острую потребность в вещах, которые смогли бы заставить ее терпеть все это и идти дальше. Быть обычной было утомительно и нелегко. Будучи шифтером у нее хотя бы было то, что поддерживало в самые трудные моменты. Отец. На поле боя, в детстве, Энни держалась мыслями о долгу перед ним. Вспоминала, что умирать под градом пуль нельзя. Сейчас она шла под мирным небом, но одна мысль об отце могла загнать ее в могилу. В первое реальное сражение Энни оторвало ногу, всю: на месте, где она была, не осталось ничего, и Энни не смогла сдержать вырвавшегося крика ужаса. Она запоздало заткнула рот костяшками пальцев и впилась в них зубами. Первым инстинктивным порывом было трансформироваться: вокруг неё даже вспыхнули золотые искры молнии, но оклемавшееся от боли сознание подавило его. Нельзя. Сейчас работают Челюсти и Бронированный. — Не скулить, Леонхарт! — жестко, перекрикивая грохот бомб и свист пуль, приказал командир Магат, — хныкать будешь у себя дома, а не на поле боя! Энни впитала в себя слова Магата, усилием заставила себя перестать думать о ноге. Кровь напитывала штаны. Рана уже должна была начать заживать. Где-то рядом взорвался еще один снаряд. К звукам борьбы примешался быстрый топот солдат. Бертольд, который должен был быть вообще с другим отрядом, вдруг упал перед ней на колени. Слишком высокий для Энни, он согнулся над ней, как криво сломанный сук, и взял на руки. Бертольд понес ее в какое-то другое место, прижав к себе, как вор дорогую находку. Его трясло, и Энни тряслась вместе с ним, — тревога вибрациями передавалась через плотно сомкнувшиеся руки. Бертольд трясся, будучи не в состоянии противостоять завывающему, оголенному до нервов страху; Энни тряслась из-за заплетающихся ног мальчика и его дребезжащего сердца. Земля содрогнулась. Люди ужасно закричали; дым повалил гуще и колючей ватой забил горло и ноздри. В воздух взвился оглушающий свист. Бертольд мигом свалился на землю, как учили, и упал на Энни, старательно закрывая ее, — нижняя часть лица мальчика встретилась с ее лбом; она почувствовала, как его зубы царапнули кожу. Под ними все содрогалось. Энни ощущала загнанное дыхание Бертольда на ее макушке, видела только его заслоняющую все грудь, слышала гул войны вперемешку с человеческими страданиями. Темно, тревожно и громко. Мысль об отце загорелась в этом смертельном мраке спасительной свечой. Дожить. Дотерпеть. Не погибать. Он ее ждет. Они все так, наверное, думали, дети же. У всех дома кто-то был, нервно ждущий и наивно верящий в возвращение своего ребенка. Вот только одно отличие: у Энни ждущего отца и в помине не было, а у Пик — да. Надо было идти с тортом к ней… Вариант с Пик она упорно игнорировала. Самый логичный и самый болезненный вариант; вот у кого с отцом все в порядке, так это у нее. Энни сама не осознавала, что боится — она! боится! — разговора с ней. Мудрая и проницательная, даст такой совет, что сразу решит все проблемы, но… Энни боялась узнать, как должны выглядеть отношения отца и дочери. Боялась увидеть, что у нее с отцом все испорчено безвозвратно, и они так, как обычные люди, никогда не смогут. Пик после всего случившегося справилась на отлично. Они часто ходили друг к другу пить чай — Пик принимала на кровати Энни кошачьи позы, рассказывая о том, что случилось в Марлии без нее, и как они строили разные теории о ее смерти; Энни забиралась на кресло Пик с ногами и сдержанно отказывалась от предложений полежать у той на коленях. У Энни иногда создавалось впечатление, что Пик как будто пытается подобраться к дикой кошке и приручить её лаской — выверенными поглаживаниями строго по шерсти, аккуратно трепя мягкие ушки и целуя в розовый нос. Энни рассказывала Пик о том, что произошло на острове, но больше любила слушать и обсуждать её истории. Пик нравилось перебирать свои и её волосы; она болтала ногами в воздухе и мурлыкала о разном, чутко реагируя на перемены в настроении Энни. В тот день чутье опять не подвело её, и тема, которую Энни даже не собиралась поднимать, была ловко выловлена из глубины, как рыбка умелой кошачьей лапой. — Ты не любишь его? — Армина? — не поняла Энни. — Армина, — подтвердила Пик. Стоило Энни пересечь порог ее дома, как та тут же все поняла бы. Увидела своими бездонными глазами то, что Энни так надёжно спрятала. К ней нельзя. Никак нельзя. — Мисс Энни! Габи буквально выскочила перед ней, обожгла взглядом карих глаз. Значительно выросшая и расцветшая, подобно подсолнуху, она успевала наверстывать упущенную детскую свободу с энергией никогда не устающего щенка. Пик говорила, что Габи везде, где только можно быть, но только не дома. Подростковые бунты уже начались? Или что вообще бывает у детей ее возраста? — Здравствуй, Габи, — поздоровалась Энни. Габи задористо улыбнулась и протянула ей корзинку: одуванчики и такие же золотистые яблоки. Энни взяла одну, скованно поблагодарила. — Собираюсь плести венки, — девочка кивнула на содержимое корзинки, — если хотите, могу и вам одну сделать! Энни едва успела кивнуть в ответ, как на нее полился ливень из слов: — Мы на фестиваль пойти хотим, там все с венками на головах будут! Все какой-то вклад внести хотят, вот я и решила вместе с Лизой венки всем дарить. Фалько с мистером Леви вот цветами занялись, они невероятно пахнут, сможете потом сами подойти и убедиться! Сестры Лизы пироги печь будут с вареньем, она мне по секрету сказала. Вы пойдёте? Приходите-приходите, там весело будет, Райнер с мисс Пик тоже придут, и взрослые с острова тоже! Самая ужасная в нынешних обстоятельствах комбинация. Пока Энни размышляла о всевозможных исходах их столкновений, Габи уже заспешила в другую сторону; подолы юбки всколыхнулись за их неугомонной хозяйкой. Чуть поодаль ей махала группка сверстников. Фалько Энни не сразу разглядела: мальчик как-то терялся за спинами детей невзрачной тенью, но глядел на Габи с теплотой и ожиданием. — В общем, ждем вас, там еще столько вкусностей будет, нельзя пропускать! — говорила она уже через плечо. — Постой. Габи послушно остановилась, повернулась лицом к ней. Глаза у девочки были живые-живые, даже после всего. Это могли бы быть они: она, Пик, Бертольд, Райнер, Марсель, Порко. Они все. — Надеюсь, ты хорошо повеселишься. Девочка сверкнула ей в ответ улыбкой, кивнула и скороговоркой пожелала того же — надо было бежать к своим. На фестивале Энни проложила себе наикратчайший путь до пирога с вареньем. Мельком увидела Фалько и Леви с жёлтыми нарциссами, Жана с Райнером, Пик, помогающую Габи привязывать шарики к вывеске магазина. Не хотелось попадаться кому-то на глаза. Добраться до сестер неведомой Лизы было спасением — Энни с облегчением опустила напряженные плечи и встала в очередь. — Энни! — кто-то сзади хлопнул ее по плечу: она чуть не заехала по незнакомцу кулаком (привычки еще не выветрились), но, обернувшись, наткнулась на Конни. Из-за его плеча выглядывал смутившийся и не успевший шикнуть на приятеля Армин. Вот так встреча. — Мы тоже про пироги от Габи слышали! Ты тоже… Армин! Куда это ты?! Армин уже ретировался, бросив замятое: “мне нужно отойти, поплохело”. Конни ринулся вслед за товарищем. Энни отвернулась от развернувшейся сцены. Хотела как лучше, а получилось… На тарелку ей опустился пышный, пылающий свежим огнем печи кусок. Сладкая горячая начинка напитала прослойки бисквита. Почти как там. Энни села за самый дальний столик и осторожно принялась за пирог. Отец наверняка не пришел на фестиваль. Сидит в своем доме и ни о чем не беспокоится. Она могла бы сделать так же. Но не сделала. Потому что… Перед ней разворачивалась жизнь. Все эти люди делали свое дело, у них был смысл, и они стремились к какой-то цели. Устроить веселый фестиваль, прогуляться с семьей по украшенным улицам, познакомиться с новыми людьми, раздать цветы детям. Съесть пирог. Существо — люди и жизнь, этот праздник — расцветало и стремительно неслось вперед. Энни оставалась позади. Оно шумело и не думало затихать. Энни тщетно пыталась пробиться беззвучным и отчаянным голосом до тех, кто был ей… Неважно. Когда-то она оставила Хитч записку рядом с опустевшей тарелкой с крошками. Возле этой тарелки из-под пирога уже некому оставлять трогательные послания. Хотя очень хочется. С Хитч все в порядке. На своей родине, под заботливым крылом королевы. На службе, если только Хитч не арестовали за помощь ей. Во рту было сладко, а в глазах мучительно, еле удержимо солено.

***

На мягкой сочно-зеленой траве Парадиза стоялось легко и спокойно. Разрушительные ноги гигантов не затронули ее. Все было так, как и мечталось когда-то Саше и ребятам из сто четвертого. Многочисленные поля приносили богатый урожай; на пастбищах мирно паслись стада здорового скота. Подробности собрания как-то сразу улетучились из головы, стоило Энни выехать в загородный район. Хитч подобрала себе хорошее гнездышко. Ухоженные коттеджи утопали в купах густых деревьев и аккуратных кустов. Возле чьих-то заборов тихо фыркали привязанные лошади; солнце прогревало раскрывшиеся бутоны цветов в клумбах. В устоявшейся бархатной тишине, казалось, можно было услышать трепет крыльев бабочек. Хитч этого и хотела. Спокойной, бестревожной жизни. Энни, наученная опытом, постучалась в дверь уверенно. Целый год она искала ответы, пыталась раскопать причины и обнаружить толчки к изменениям. Хотела понять. Распутать клубок. Вскоре после фестиваля она узнала, что им предстоит отправиться на Парадиз. Что же это было, если не знак свыше? Дверь открыла незнакомая женщина. — Вы кто? — недоверчиво-прищуренное, и тут же, — я не покупаю никаких чудо-приборов. Можете даже не говорить, что они — заморские. Всё. Не приходите больше в этот дом. Дверь захлопнулась прямо перед носом Энни. Она не успела и слова вставить. Возможно, ей дали не тот адрес, или Хитч уже съехала, или это просто была злая шутка, или… — Энни. Энни оторвала глаза от газеты. Текст про заслуги Военной Полиции перемешался в кашу, ковыряясь в которой она пыталась отыскать знакомое имя. Жан неловко пригладил волосы под её тяжёлым взглядом. — Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке. Тюрьма. Место ее заключения. Стохес закономерно расцвёл — и не скажешь, что когда-то они с Эреном разрушили здесь так много. Забрали бесчисленное множество жизней. Она забрала. Энни сложила газету вдвое; с приливом благодарности к Пик приняла от той чашку кофе. Пик понимающе склонила голову; изобразила, что ужас как хочет тщательнее разглядеть кричащие заголовки на измятой бумаге. — Жан, там Райнер сейчас в фонтане утопится. Сходи, помоги ему. Жан намек сразу понял и благовоспитанно удалился. У фонтана Конни направлял утопающего выкриками: “правее! Нет, не так правее! Вот, вон там!” — Все еще ищешь ее? Пик устроилась рядом, положила руку на плечо — я здесь, ты не одна — заглянула своими глазами в ее. У них остался всего день. Уже этой ночью — отплытие. Время безжалостно бежало стремительным течением, не оставляя Энни и шанса проплыть против него хотя бы миллиметр. Продержаться хоть секунду. Пик, знавшая Хитч только по описаниям рассказам, удивительно легко прочитала ее. Подстроила под свою библиотеку в голове и вытягивала в нужное время ее портрет с полки, сдувая налипшую тонким слоем пыль. — Думаю, что сегодня прекращу, — Энни смущенно отпила кофе, который тягучей горько-сладкой каплей растекся по ее языку. Она давно научилась мириться с вещами, которые находятся вне зоны ее контроля (или находятся, но дотронуться до них — все равно, что поднести руку к огню). Она переживет. Даже это. Пик, тем временем, ленно вытянула ноги. Подняла голову к утреннему небу. — Ты сегодня не завтракала. Было бы хорошо прогуляться и купить себе что-нибудь к кофе. Действуй. Беги. Меняй. Подстегиваемая глупой надеждой, Энни, надеясь на самое лучшее, направилась по смутно знакомым улочкам за пончиками. Интересно, Карли жива? Всё-таки принадлежала к высшим слоям островного общества, поэтому должна была. А если нет… На фоне надрывался сопротивляющийся полицейским Райнер: “я часы ищу, часы! Не собирался я красть монеты и тем более топиться, погодите!” В этот раз магазин был открыт. Такой же, как несколько лет назад. Зажатый между тремя пальцами пончик выглядел точно так же, как и тогда. Одно из тех немногих хороших вещей, которые произошли с ней на острове. Хозяйка магазина вышла на порог с лейкой и стала порхать вокруг цветов. Энни не обращала на нее внимания, пока та не спросила между делом, поправляя буйно растущий куст: — А вас случайно не Энни зовут? Энни кивнула. — Какое совпадение! Недавно ко мне заходила девушка из Военной Полиции, так она мне описала девушку, которая выглядит прямо как вы! У вас и волосы светлые, и глаза того же цвета. Пока женщина не углубилась в описание своих рододендронов и прошлых покупательниц, Энни решила сразу расспросить ее о загадочной посетительнице из Военной Полиции. — А вы можете описать мне ту девушку? — …А в прошлом году урожая больше было! А? Та девушка? Ну, знаете, высокая такая, пробор на боку, глаза карие, волосы русые, коротко стриженные. Была одета в форменные рубашку и брюки. Взяла такие же пончики, как и вы, сказала, что из Военной Полиции. Мы с ней обсудили последние новости, вы же слышали? К королеве на переговоры с той стороны приехали, а она, как ветеран, должна была присутствовать на каком-то важном мероприятии. Сказала, что там будет ее старая подруга, хотела ей пончики подарить. Большего хозяйка о Хитч не сказала, и Энни, наскоро пожелав ей и ее цветам хорошего дня, понеслась к своим, облегченная тем, что Хитч в порядке, все еще работает и помнит о ней. Энни не знала точно, о каком важном мероприятии шла речь, но очень наделась, что о заключительной встрече вечером. Всё сходилось: люди с той стороны, переговоры с королевой. Или она лишь пыталась выдать желаемое за действительное? Энни одним лишь усилием воли заставила неожиданно вспыхнувший внутри неё огонёк умерить пыл. Ноги зашагали бодрее. Хотелось услышать её голос. Не как за расплывчатой пеленой как в кристалле, а вживую. Они слишком мало поговорили тогда, во время Гула Земли. Может, её голос изменился. За четыре года-то. Может, у них будет время для прощальной неспешной беседы. Хотелось увидеть, насколько она изменилась. Хотелось по щелчку пальцев перемотать время и… встретиться с Хитч? Вот так просто? Сердце отчего-то забилось сильнее. В её жизни ведь не может быть всё так просто. С чего она решила, что всё пройдёт хорошо? Может, Хитч вообще обиделась?.. Энни оставила ей всего лишь записку. Цель была огромна — спасти целое человечество, — но что, если у обычных людей такие причины не засчитываются? Что, если за них не прощают? Промокший до нитки Райнер обсыхал на скамье, заняв ее место рядом с Пик. — Но они же меня в конце концов отпустили! — долетел до нее обрывок разговора, — это все моя харизма! — Тот старик тебе хоть спасибо сказал? За часы, — Конни встряхнул выжатый пиджак и протянул Райнеру. — А я не за “спасибо” искал, а ради благой цели. О, Энни! Выглядишь счастливее, — Энни постаралась снова нагнать на лицо недавнее разочарование и безразличие, но получилось из рук вон плохо, — всем бы такого настроя! Она отдала Пик пакет с пончиками, обменявшись с той мимолетными взглядами. День тянулся невыносимо долго, как стекающий с ложки густой мед. Для того, чтобы успеть забеспокоиться о своем внешнем виде, у Энни был целый вагон времени, что и произошло, когда на смену тихому предвкушению встречи пришло накручивание. Когда до заключительной встречи осталось полчаса, Энни даже заняла место у зеркала рядом с без конца причесывающим волосы Жаном. Вымученные глаза и уставшее лицо, даже несмотря на попытки наладить режим и следование советам врача. М-да. — Что, Энни, тоже хочешь впечатлить девушек, знающих историю? В Райнера в ту же секунду полетел гребень. Удивительно, но реакция Жана была такой же эффективной, как и каменное лицо. Тем не менее, Хитч ведь знает историю, так? На самой встрече им сначала подали богатый и пышный ужин. Энни так сильно вертела головой, что Пик пришлось осадить её: со сторон уже начали раздаваться глухие смешки. Энни проверила несколько раз, но Хитч нигде не было. — Волей-неволей вспоминаю Николо, — пробормотал Жан, когда на стол поставили блюда из морепродуктов. Во время десерта Конни придвинул к Энни тарелку с идеальными треугольниками пирога. Все еще помнит, ага. Скоро круг закроется. Теперь не записка, а она сама здесь. Следом их провели в просторный, примыкающий к ресторану зал с видом на море — напоминание о том, что им, конечно, рады, но пора бы уже и возвращаться к себе. В гостях нельзя долго задерживаться. Энни выучила это очень хорошо. Она искала знакомое лицо в толпе военных. Ребята подходили к кому-то в этом море шинелей, узнавали старых знакомых и хлопали друг друга по плечу, общались, — Энни оставалось лишь молча завидовать, играя вином в бокале. Ей раз или два мерещился голос Хитч, но, стоило ей пройти за спину собравшихся к ее предполагаемому местоположению, Энни никого не находила. С каждой утекающей минутой её надежда гасла. Потом случилось чудо. В глубине террасы сверкнули зеленые ищущие глаза. Искала. Пальцы сжали нетронутый бокал сильнее. Нашла. Внутри Энни что-то вспыхнуло и разрядом пронеслось по всему телу. Бокал выскользнул из пальцев. Она ринулась прямо в густую толпу, к Хитч, боясь упустить из виду ее глаза — тростинку для утопающей. Хитч пробиралась к ней, и через считанные мгновения Энни оказалась полностью окутана ей. Свежий морской воздух резко контрастировал с душным рестораном — совсем как состояние Энни до того, как она заметила Хитч, и сейчас. — Скучала? Энни чуть не растворилась в ее объятиях, прижалась крепко-крепко. Очень. В принципе, можно было обойтись и без слов. Всё становилось понятно просто по движениям. По тому, как Энни цепко держалась за шинель Хитч. По тому, как та в ответ зарылась в ее волосы. Хитч обронила ей на макушку тихо, словно в страхе разрушить хрупкую атмосферу момента: — Ты даже не представляешь, как я переволновалась, когда узнала, что вы приплывете. Что ты приплывешь. Энни подняла голову: — Я искала тебя. Думала, что уже не найду… Глаза увлажнились, но Энни нашла быструю отговорку в задувающем в лицо ветре, которого не было и в помине. Хитч положила ладонь на её щеку мягко-мягко. — Но ведь нашла же. Энни обратно приникла лицом к Хитч. — Как ты… тогда… Что ты делала после того, как… все это закончилось? — Жила, — просто ответила Хитч, помолчала, легонько постучала по ее спине пальцами, подбирая слова, а потом продолжила, — это все сейчас ощущается таким нереальным. То, что произошло. Мы восстанавливали здесь все. Я помогала маме. Старалась помочь себе… Энни нехотя оторвалась от ее шинели, нашла своими глазами ее. — После Гула нам сказали, что наконец можно спокойно вздохнуть и жить. Не выживать. Жить. После Гула, после всех этих лет в состоянии войны, тревоги, после всей этой крови. Я пыталась приспособиться к обычной, мирной жизни: купила дом в загородном районе, — ее взгляд расфокусированно блуждал вдали; сама она была не здесь, не с ней, — это все не то. Я рада тому, что теперь все хорошо, но… Чего-то будто не хватает. Энни осторожно потянулась рукой к щеке Хитч, мешкая, словно в страхе обжечься о ее кожу. К великому облегчению Энни, Дрейс прильнула к ее ладони сама. — Чего именно? Хитч долго не думала: — Девушки в огромном леденце, которой можно рассказать все, что наболело. Энни не сразу поняла, о чем идет речь; пока до нее доходило, Хитч рассмеялась. Ее смех ощущался как лекарство для треснувшего, израненного сердца. Энни подумала, что, только слушая его, могла бы решить все свои проблемы. — Я провела с тобой несколько лет. Слишком привыкла к тебе, думаю. Когда ты ушла, мне и поговорить-то было особо не с кем. Ты же всегда была рядом — моя любимая и всегда готовая выслушать собеседница. — Сейчас я рядом. — Еще не устала от моей болтовни, надеюсь? — усмехнулась Хитч. — Слишком привыкла к ней, думаю. Хитч накрыла тыльную сторону ее руки своей, огладила. — А что было с тобой? — Много чего, — воспоминания встали комом в горле, — я думаю, что совсем не готова к такой жизни. Даже спустя три года. Для меня это все… непонятно. — Энни… Энни сморгнула влагу, успокоила дрогнувший голос: — Самое главное — что ты здесь, со мной. В моих руках. Она положила голову на ключицу Хитч, желая впаять этот момент в саму свою сущность. Они стояли так, кажется, целую вечность. Так же ощущалось и заключение в кристалле, но на этот раз Энни наслаждалась каждой секундой. Наконец, они отстранились друг от друга. Хитч взяла ее за руку: — Пойдем? — Погоди, а как же мы… — Энни сжала ее руку крепче, — сейчас я уеду. Я даже не знаю, когда мы увидимся снова. Дипломатия, переговоры, создание мира с островитянами — Энни ощущала вину и свой долг перед всеми, кому причинила боль, но сейчас ее обожгла безумная и безрассудная идея: бросить все и уехать с Хитч далеко-далеко. На поезде. В лес. Только не рядом с морем, моря она уже видеть не хотела. Хитч отвела взгляд, думая. Из зала послышался топот — это военные и ребята Энни столпились у выхода, напоследок обмениваясь обрывками фраз. Издалека послышался озадаченный голос Жана: её пропажу обнаружили. — Следующий корабль будет через три месяца. В груди что-то стремительно натянулось и тут же расслабилось. Три месяца. Не три года. Хитч, наверное, и сама почувствовала, что она стала, как подтаявшее на солнце масло, так же чуть обмякла и облегченно опустилась нервно воздетыми к небу плечами. Три месяца. Если бы она умела смеяться, как нормальные люди, то разразилась бы облегчающим смехом. У нее получилось лишь по-своему переплести пальцы Хитч со своими и посмотреть ей в глаза настолько тепло, насколько позволяло затвердевшее, ещё приноравливающееся к человеческой ласке сердце. Она неловко присоединилась к своим, выпустив руку Хитч — та смешалась с толпой полицейских, и вся эта процессия двинулась к порту. Когда они взошли на корабль, с суши им замахало море рук. Они замахали в ответ — Энни поймала взгляд махающей Хитч и приподняла руку, тоже махая на прощание. Не с плеча, как другие, а немного скованно, смущенно, но искренне: одной лишь Хитч. Когда они отоплыли на довольно приличное расстояние, толпа на той стороне стала рассасываться и редеть. Хитч все еще стояла там. Ее одинокая фигурка — единственная оставшаяся изумрудная шинель — как-то трогательно и немного грустно выделялась на фоне снующих на порту моряков и рабочих. Энни ощутила давно неиспытываемое ей щемящее чувство в груди, которое она в последний раз испытывала только в двенадцать лет, покидая родину и отца. Отплывая она страшную землю демонов, оставляя позади все, что было ей знакомо. Сейчас это чувство было несколько иным: она оставляла Хитч ненадолго, и только это знание как-то сразу облегчало бремя ожидания и отзывалось в голове свежим бризом шипящего моря, чистым и обнадеживающим небом, которое, заметила Энни, сегодня было каким-то особенным. Хитч ей сказала, что вместе у них все получится. Энни вдыхала полной грудью. Она, кажется, что-то поняла. Льды тронулись. Жизнь медленно, но верно потекла набирающим силу потоком. Она в силах что-то поменять. Вечерний ветерок мягко трепал волосы. Хитч пригласила Энни в следующий раз поехать к ней в гости, в загородный дом. И пообещала, что ее мама не станет прогонять дорогую заморскую гостью и, тем более, обвинять ее в продаже всяких безделушек. Приглашение тихо тлело в голове, грело изнутри мягко. Они с Хитч справятся со всем, что преподнесет им жизнь нормальных людей. Если возникнет вопрос, Хитч ей поможет. Всему научит, сама так сказала. И начнется ее обучение уже через три месяца: знакомством с родителями. А торт купит Хитч — уж у нее опыта куда больше.