Хороший человек

      Миру осталось недолго. Да что уж там миру, всем осталось недолго. Вроде бродишь по домам, ищешь укрытия, спасения, говоришь о прошлом и будущем, ныкаешься по углам от кчсников и от гостей, а сам уже понимаешь, что смысла в этом нет никакого. Это все - не более чем бегство по рельсам от приближающегося поезда, бессмысленное и страшное. Но остановится бывает страшнее, и ты бежишь, пока ноги несут.       Когда-то и в этом доме было много людей, а в каждом из них – хотя бы немного надежды. На кухне обитала девочка, которая рассуждала о путешествиях и плела кривенькие браслеты всем желающим. В ванной читал свои проповеди человек, искренне радовавшийся концу света и обещавший всем скорое спасение. В спальне пела свои колдовские песни рыжеволосая соблазнительница, утешающая одним своим присутствием. А потом всë закончилось: девочку уволокли за дверь стервянкики в жёлтых костямах химзащиты, проповедника в одно утро нашли расфасованым по пакетам, соблазнительницу после неудачной проверки застрелил сам домовладелец и долго ещё потом ходил, как контуженый. Приходили другие люди, занимали места этих, приносили в дом свою боль, свои страхи и своë отчаяние. Потом исчезали и они, забирая остатки надежды с собой, освобождали места, на которые приходили новые и новые отчаявшиеся. За пару дней сменился почти весь состав посетителей. Дом был похож на проходной двор, плакал, хрипел, гудел, истерил и жутко раздражал.       В гостинной было тише. Сюда редко подселяли кого-то, а если подселяли, то ненадолго. Через недолгое время их настигало либо дуло ружья, либо тихая смерть ночью, либо другая какая незавидная судьба. Неизменными оставались жители одного дивана. Он - Артëм Есенин, цепляющий головой все дверные проëмы и уже который месяц безрезультатно пытающийся добраться до дна то бутылки, то жестяной банки. И этот - никому не известный человек никому непонятной жизни, занявший противоположный конец дивана и почти оттуда не выбирающийся. По началу Артëм воспринимал его скорее как предмет мебели, а не как живого человека. Если бы этот не мерз так громко, то про его существование можно бы было забыть вовсе. А так забыть не получалось. Днëм эта сгорбленная дрожащая фигура вызывала какие-то проблески жалости, ночью - раздражение. Мëрзнущий. Кажется, такое название дали ему великие воспалëнные умы этого дома. Настоящие имена с наступлением апокалипсиса как будто бы запретили, и к людям стали прилипать клички и прозвища, отсылающие то ко школьным временам, то к тюремным койкам, то ещë к чему похуже....       Артëм (вот интересно, почему здесь его назвали именно так? Никакой фантазии у людей) рассматривает отражение Мëрзнущего в мутном стекле серванта и удивляется мысленно - как существо, кажущееся таким жалким и безобидным при свете дня, на деле могло оказаться... Да хрен его знает, чем. Но прошлой ночью Артëм был уверен, что этой сгорбленной незаметной тени и есть его смерть. Тогда была тëмная, давящая на грудь и на голову ночь, тогда тень тянулась к нему из темноты, а он не мог пошевелиться и только смотрел и думал: может быть, и ну это всë, может быть, так и надо. Всë равно мир катится к чëрту, так зачем цепляться за жизнь, продлевать еë ещë на день или на два? Ледяная рука коснулась шеи. Действительно ледяная, а ведь не может же быть рука обычного человека настолько холодной, так? Больше от холода, чем от страха, Артëм дëрнулся, и рука исчезла. Потянулись медленные, пустые секунды, в которые не происходило ровным счëтом ничего. Надо что-то делать. - Ну? - Собственный голос показался Артëму чужим и неестественным. Тень стояла неподвижно, куталась в куртку и молчала. Артëм медленно поднялся на диване. Ничего. Хотелось сказать какую-то колкую ерунду, просто спросить что-то тупое вроде: "какого хрена шатаешься по ночам, придурок? ", но ощущение ледяного прикосновения всë ещë горело на шее, и про него нельзя было так просто забыть. Его, Есенина, хотели убить. Задушить. Целенаправленно. Оказывается, так тоже может быть. - Добивать не будешь? - Артëм спросил только потому, что жизненно необходимо было что-то спросить. Только бы не сидеть в темноте и тишине, ожидая сам не зная чего.       Тень покачнулась, мотнула головой отрицательно, шагнула назад. Какое смешное поведение для убийцы, пусть и неудачливого. - Нет. - Голос совсем тихий, слова еле разберешь. - Как можно....только спящих можно....       В голове только ругань и обрывки мыслей. Вот куда делась та женщина... Не пойти ли поднять всех?...Значит, они убивают только спящих, что-то тут не сходится.... Как же без этих мыслей хорошо жилось. - Что теперь? - Голос тени прозвучал обреченно.       Действительно, а что теперь? По-хорошему надо бы идти и колотить со всей дури в двери спальни домовлалельца, совать ему в руки ружьë и направлять в нужную сторону. Но Артëм не мог найти в себе сил сделать это, сам не зная, почему. Может, потому, что перед ним стояла, смиренно ожидая своей судьбы, какая-никакая, но жизнь, и ему не хотелось так просто прерывать еë. Хотя это было бы справедливо. Но кому теперь есть дело до справедливости? Нету еë больше, умерла вместе с тем обгоревшим пожарным, сгорела вместе с соседским домом и развеялась по ветру. - Не знаю. Садись пока. Поговорим.       Артëм смотрел, как тень нашаривала в потëмках диван и осторожно опускалась на него, и всë больше убеждался: не врëт, не убьëт. Даже не попытается снова. Странная уверенность, в которой не хотелось сомневаться. - Так ты, значит, Гость?       Он чувствовал себя судьëй перед давно признавшим вину подсудимым. Одиноким и некомпетентным судьëй, который сам себе и прокурор, и адвокат, и присяжные, и прочий судейский планктон. Так что судить он волен по своему усмотрению. - Я не знаю. - А убиваешь зачем? - Мне просто холодно. - К Артëму повернулось белое, чем-то напоминающее Луну лицо. - А люди... люди тëплые. И кровь горячая. Я правда стараюсь не трогать никого, но иногда так холодно... Понимаешь?       Он смотрел на Артëма так, как будто бы тот действительно мог понимать. Артëм смотрел в ответ, и ему начинало казаться, что он смутно понимает. Ведь какого-то такого ответа он и ждал. Наверное. В таких мыслях в любом случае не хочется копаться, так что к чëрту всех внутренних адвокатов и прокуроров, которые так и кричат о правосудии - каждый в своëм смысле. Суд завершается, приговор не будет вынесен, судья слишком задолбался, устал и раскис. - Ладно, хрен с тобой. - Артëм откинулся на спинку дивана и впился расфокусированным взглядом в изъедененный временем потолок. - Не скажу никому. Только сиди тихо и не высовывайся, не души там никого... - Серьëзно?.. - Абсолютно.       Лунное лицо в потëмках приняло какое-то искренне ошарашенное выражение. Это почти забавно. - А если... д-допустим, убью тебя ночью? Не боишься?       Артëм пожал плечами, хотя не был уверен, что его достаточно хорошо видно. - Я всë равно об этом не узнаю. Так что, получается, твои проблемы. Отвернувшись к стене, Артëм почувствовал себя странно спокойно. Всë равно, что будет дальше. Всем осталось немного, миру осталось немного - так зачем мучить себя лишними пустыми переживаниями? Надо будет утопить их остатки в банке плохого пива, если удастся дожить до завтра, а если не удастся, то они исчезнут сами собой, исчезнут вместе с ним... - Ты хороший человек. - Осторжно заметила темнота знакомым голосом, и все спокойно-равнодушные мысли рассеялись мгновенно. - Я?! - Артëм приподнялся с истерическим смешком. - Да. - Ну спасибо. - И уже тише, самому себе, нехотя отворачиваясь, - Бред какой...       ...Хороший человек. Это ж надо было сказать такое. Артëм щурится от яркого света лампочки, ловит в мутном стекле своë отражение, долго разглядывает его и приходит к выводу, что этот долговязый мужик с недовольной рожей, пялящийся на него из серванта, меньше всего похож на хорошего человека. На какого угодно, но не на хорошего. Слишком мягкая и устаревшая характеристика. Она бы ещë как-то могла бы быть применима до всего этого сумасшествия с солнцем, гостями и чужими домами, до массового человеческого помешательства, да и когда-то он сам в неë верил, но точно уж не теперь.       Дверь в гостинную жалобно взвизгивает и открывается. На пороге - серый, как сигаретный дым, домовладелец в ободранном свитере. Выражение лица у него такое, что отпадает всякое желание спрашивать, что опять случилось. - Давно вас не проверял, - бурчит домовладелец себе под нос, обходя комнату. Останавливается напротив креста, висящего на стене. Рука его дëргается, как будто бы он на автомате хотел перекреститься, но тут же передумал. - Что там ещë по телевизору сказали? - спрашивает Артëм, хотя слышать ответ ему не хочется. По телевизору не говорят ничего хорошего: всегда только нагоняют панику, путают факты и настраивают людей друг против друга, стравливают, как собак. - Что надо фотографировать людей, - со вздохом домовладелец лезет в карман за фотоаппаратом. - Гонят какую-то херню про ауру и про то, что если есть чёрные пятна на фотке, то гость. - Ебаный бред. Что мы теперь, будем в человека стрелять, если он на фотке как-то не так вышел? - Ну мне-то что? Моë дело проверять. - Мозги тебе промыли. - Возможно. Замри.       Домовлалелец смотрит в фотоаппарат, как в прицел ружья. Слишком внимательно и с некоторым опасением. Артëм нарочно вытягивается во весь рост, чтобы не попасть целиком в кадр, и думает о том, под какими такими веществами придумываются так называемые новые признаки гостей. Раздаëтся щелчок. - Хм. - Ну что?       Домовладелец рассматривает получившуюся фотографию с совершенно потерянным выражением лица. Переворачивает еë. Потом ещë раз переворачивает. - Хоть убей, ничего не понятно по этим картинкам, - вздыхает домовладелец обречëнно и протягивает фотографию Артëму. - Вот на, посмотри.       На фотографии нет ничего выдающегося - смутно угадывается силуэт высокого человека в тусклых цветных пятнах, как будто на нëм, как на палитре, смешивали старые дешëвые краски. - Чëрного, вроде, нет. - Артëм возвращает фотографию обратно и встряхивает рукой, как после прикосновения к чему-то грязному. - Доволен? - Допустим. А что насчëт тебя?       Под тебя явно имелся ввиду Мëрзнущий. Мëрзнущий, который до этого сидел тихо и не подавал признаков жизни. Мерзнущий, о котором оказалось так легко забыть. Мëрзнущий, у которого совершенно смиренный взгляд чернильных глаз и явная склонность к ночным посягательствам на жизни окружающих. "Вот сейчас и проверим, работают ли ваши фотографии", - мысль проскальзывает где-то на границе сознания, и Артëм нехотя решает согласится с ней, поудобнее устраиваясь у своего подлокотника, хотя что-то в его голове так и тянет сопротивляться. - Фотографируй, - Мëрзнущий равнодушно пожимает плечами и смотрит в объектив, не моргая. Щелчок. Домовладелец мнëт в руках фотографию, потом поднимает еë повыше и смотрит на просвет. - Хм.       Вердикта долго не следует. - Ну что? - снова спрашивает Артëм, так и не дождавшись. Домовладелец как-то заторможенно передаëт ему фотографию. - Я, конечно, не разбираюсь в этой дичи, но тут явно что-то не так.       Приходится немало напрячь глаза, чтобы разглядеть на фотографии хоть что-то. Тощий человеческий силуэт на ней почти полностью заслонëн чëрным пятном, напоминавший расползающуюся по тетради чернильную кляксу. Да ну, кажется, фотографии всë-таки работают, как и обещали по телевизору. Мысль не приносит утешения и даже почти не удивляет. Было бы странно, если бы эти идиоты хоть раз не угадали бы в своих исследованиях, раз уж на них тратится столько денег....       Из смутных мыслей Артëма выводит только вид домовладельца, тянущегося к ружью. Как в замедленной сьëмке, еле-еле, задумчиво. С совершенно отстранëнным выражением лица. С таким же выражением лица замер напротив него Мëрзнущий, которому, кажется, нет никакого дела до всего, что происходит вокруг. Замер неподвижно, только обхватил себя за плечи - цельтесь и стреляйте, сколько вам угодно. Невольно вспомнились вчерашние мысли о подсудимом, давно признавшем вину и тихо ожидающим приговора. А за ними...       Ты хороший человек.       Фраза стучит в голове колоколом.       Хороший человек.       Как бы поступил по-настоящему хороший человек? Сидел бы и молчал в тряпочку, не мешал бы хозяину дома делать то, что он должен. И сам бы спал потом спокойнее, зная, что в доме нет больше ни одной нечеловеческой твари. Да только где сейчас этот ваш хороший человек? И по чьему это мнению он хороший - по мнению домовладельца, или кчс, или того сумасшедшего мужика, который расстреливает всех подряд на улицах по своему усмотрению? Можно ли теперь считаться хорошим человеком, хотя бы, блять, по собственному мнению, когда делаешь то, что считаешь нужным? - Погоди. Ты серьëзно будешь тут стрелять направо и налево только потому, что тебе картинка не понравилась?       Ружьë дрогнуло и замерло в руках домовладельца, так и не заняв привычное положение. Дотянуться, отвести ствол подальше, не переставать спокойно говорить. Кажется, именно так говорят с людьми, у которых в руках оружие. С террористами, с суицидниками.... - Ты же сам понимаешь это. Да ведь и в доме давно никто не умирал, чего бояться? - Артëм вглядывается в лицо домовладельца, пытаясь понять, достигают ли слова цели. По лицу не разобрать ничего, за ним как будто бы вообще нет мыслей. - Хватит с нас лишней крови.       Проходит несколько долгих секунд, и домовладелец, тяжело вздохнув, закидывает ружьë на плечо. - Ты прав, - говорит он, потирая переносицу, - несколько дней прошло, и ни одного трупа. Я надеюсь, что так дальше и продолжится.       Последняя фраза явно должна была прозвучать грозно и решительно, но прозвучала скорее устало. Домовладелец исчез за порогом комнаты, слился с коридорным маревом - не террорист и не суицидник, а простой человек, которому на голову свалилось слишком многое. Как и всем.       Как только дверь захлопнулась, а шаги за ней стихли, в комнате раздался свистящий выдох, и Мëрзнущий сполз по спинке дивана, спрятав лицо в ладонях. Артëм с неожиданной для самого себя теплотой смотрел на эти дрожание ладони, на содранные ногти и пытался себя убедить, что он правильно поступил. Ведь правда, скорее правильно, чем нет. Кому от этого хуже? - Тебе... не обязательно было.       Мëрзнущий смотрит на него пристально, как будто пытается разглядеть в нëм что-то, что сам Есенин не может увидеть. - Да знаю я. Тем более ты выглядел человеком, который против того, чтобы в него стреляли...       Мëрзнущий тихо усмехается. Оказывается, он умеет. - Мне на несколько секунд показалось, что так и должно быть. Н-ну, выстрелил бы он... И кому-то этого хуже? Всем лучше. Это потом понимаешь, ч-что жить-то хочется.       Артëм мысленно соглашается - жить и правда хочется. Хотя и устаëшь от всего, и доводят все, но только потянешься к верëвке - и не можешь перестать медлить и просто дышать, представляя, что больше никогда так не сможешь. Он-то знает. - Так что... спасибо. - Да что уж там. Но в следующий раз хотя бы постарайся как-то отстоять своë существование, если оно тебе надо. - П-постараюсь.

***

      Ночь стоит живая. Слышно, как за стенками переговариваются соседи. Кто-то плачет, кто-то говорит, кто-то уже храпит во всю... Артëм искренне радуется, что не пришлось делить комнату с кем-то из них. В таком случае спокойный сон бы ему вообще не светил. А в гостиной почти всегда тишина, только на противоположном конце дивана временами трясëтся и стучит зубами Мëрзнущий, но это ничего.       Артëм смотрит на него из-под прикрытых век. Почему-то в последнее время смотреть на него стало приятно и почти интересно. Ну нужно же на что-то смотреть в этой тусклой комнате, в которой нет, кажется, вообще ничего примечательного. Вот глаз и отдыхает только на притащеных в комнату банках из-под пива с кривой мордой бобра на них, да на Мëрзнущем, тихо свернувшемся на своей краю дивана. Банки заставляет убирать домовладелец, шипит и матерится о том, что дом превращается в помойку. А Мëрзнущий никуда не денется.       Артëм рассматривает в потëмках это бледное, беспокойное лицо - он давно уже перестал обращать внимания на лица и черты, только на выражения, так что почти перестал различать людей и понимать, кто из них красивый, а кто нет. Но почему-то ему кажется, что когда-то, до всего этого, Мëрзнущий был именно тем парнем, на которого заглядывается добрая половина девичьего окружёния, которого обсуждают с подругами по углам - не как возлюбленного или ещë какую-то хрень такого рода, но как человека, одним своим появлением невольно привлекающим внимание. Да, Мëрзнущий должен был бы быть кем-то таким... Если он вообще был когда-то человеком. Как там это все вообще работает? Откуда берутся гости, откуда берëтся холод посреди жары, откуда вообще все это взялось? Ну вот, как обычно - любые размышления снова возвращаются к душащему мир концу света и его причинам. Вечные вопросы без ответов, и ответов не будет, расходитесь, товарищи зрители.       Артëм закрывает глаза и слушает дом - голоса, скрипы, шорохи. Но все они постепенно растворяются, уступая место звуку чужого сбивчивого дыхания. Артëму представляется, что сейчас глубокая зима, какой-нибудь сковывающий морозом январь, а они сидят ночью на обледенелых ступеньках чьего-то запертого дома. И домовладелец никому больше не намерен открывать дверь. - Эй. - М. - Ты говорил, что люди тëплые. - Г-говорил. - Если хочешь...       Какая же ересь временами в голову лезет. Это всë от пива, от чего же ещë, надо было бросать, когда ещё можно было, сейчас бы жил лучше, может быть, сидел бы в своей квартире, а не тут... Но тогда бы на него не смотрели с таким удивлением, и тогда... Да всë бы было по-другому тогда. - Серьëзно? - Абсолютно.       Кажется, точно такие же слова уже говорились когда-то раньше. Смешно. Медленно, почти по-зверинному тихая тень перебирается от своего подлокотника ближе к противоположному, занимает совсем немного места между Артëмом и спинкой дивана. Касается осторожно чужой руки и, подумав секунду, прислоняется всем телом. Отчаянно, как будто бы ничего в мире не осталось тëплого и неизменного, кроме Артëма, его длиннопалых ладоней и его ровного биения сердца где-то под мятой рубашкой. Артëм усмехается и чувствует себя печкой, на которую полудикие деревенские коты приходят погреться. - Ну как? - Спрашивает он, стараясь, чтобы в голове не было слышно смеха. - Как стоять в м-мороз на улице и прислоняться к горячей трубе, - шелестит Мëрзнущий, - всë равно мëрзнешь, а отпускать не хочется... Можно я тут пока побуду?       Он придвигается ближе и кладëт голову чуть ли не на грудь Атрëму. Ни стыда, ни совести - но не спихивать же. Артëм приглядывается к заметно более спокойному лицу и остаëтся доволен своим сейчашним положением. А кому от этого хуже? Никому, даже наоборот. Сам не зная, зачем, он на секунду прислоняется губами к ледяному лбу. Тут же отстраняется, проклиная самого себя и в который раз прокручивая в голове бессмысленную, но навязчивую мысль о том, что надо было бросать пить, пытается придумать себе оправдание - но Мëрзнущий только поднимает глаза и улыбается. Совсем по-кошачьи. - Как покойника.       Действительно. Как покойника. Какая же ересь лезет в голову...       

***

      Тот странный парень в бандане точно не был хорошим человеком. Уж кто-то, а он точно. Он вëл себя, как крыса, шугался громких звуков и всех жильцов, но в то же время рассуждал об убийствах и шатался ночами по дому, как неприкаянный. Просто так, без какой либо цели. Мог сидеть и тихо материть всех, думая, что его никто не слышит. Мог сказать напрямую что-то такое, что вроде ничего не произошло, а в душе мерзко до дрожи. Короче, всë в поведении этого человека раздражало до ужаса, до желания вышвырнуть за дверь одной прекрасной ночью - но нельзя же. Вот и приходилось пару дней терпеть не лучшую компанию, лишнего человека в доме и вечный восторженный бубнëж запинающегося голоса о том, как было бы хорошо ничего не бояться и валить всех направо и налево. Нет, этот хмырь хоть и был человеком, но точно не хорошим.       То, что с ним было покончено, не пугало. Это могло бы даже успокоить в какой-то степени. Пугал сам факт смерти, запах крови, блестящие на полу в темноте следы и груда беспорядочно брошеных мусорных мешков в углу, по которым наспех расфасовали то, что когда-то дышало, двигалось и мечтало убивать. Артëм сразу понял, что произошло, хотя предпочëл бы не понимать. Предпочëл бы не различать в темноте силуэт зажавшегося в угол Мëрзнущего, не видеть его лица - лучше было бы отключиться, а проснуться где-нибудь далеко, подальше от этого дома, города, страны, от всего подальше....       Пол горячий. Темно, не видно, просто так горячий или от крови - но Есенину представляется именно второй вариант. Он представляет дом, по колено залитый кровью, густой и пахнущей железом, представляет островки остывающих тел, плавающих в этой крови, и Мëрзнущего на диване, тихо уткнувшегося лицом в колени. И не скажешь, что всë это - его рук дело...       Но на самом деле ничего не видно, и можно было бы представить, что ничего нет. Вдох. Выдох. Ходить тихо, не перебудить весь дом. В том углу - пакеты, к ним не приближаться. Пока что. Пробираться через темноту, как через что-то осязаемое и плотное, прилагать все усилия, чтобы не споткнуться, и в итоге добрести до трясущейся в углу тени. Тень поднимет навстречу бледное лицо, на котором, кажется, нет ничего, кроме чëрных кошачьих глаз, вцепится тебе в локоть холодными пальцами.. - Я не хотел. - Естественно, блять, ты не хотел... Давай, вставай быстрее. Надо что-то делать с этим...       Артëму легко представляется лицо домовладельца, который завтра заявиться на порог комнаты, проверить, откуда пахнет смертью. Серое, заебавшееся лицо, как будто бы покрытое порохом, глаза без единой эмоции в них, с одной только смертельной усталостью. Он потянется к ружью, не задумавшись ни на секунду, не спросив ничего. Кажется, это единственная участь, которая ждëт их в этом доме. Так что надо что-то делать с этим - всë то же бегство по рельсам от приближающегося поезда.       Мешки тяжëлые и горячие, тянут всем своим весом на пол и куда-то сквозь него, в самую землю. Главное, не вспоминать, что это не просто мешки, так и нести легче. И не скрипеть половицами. Тихо-тихо - за порог комнаты, к входной двери. Артëм проходит первым, долго возится с замком почти что на ощупь, пока он не щëлкает тихо. Дом больше не заперт - заходите и выходите, кому вздумается, добро пожаловать и доброй дороги....       На улице даже фонари давно не горят, только небо над головой хоть как-то тускло и ржаво светится. - Куда? - Мëрзнущий стаскивает мешок вниз по крыльца. Смотреть на него нет сил, так что Есенин отворачивается и по памяти машет в правую сторону. - Там был овраг какой-то. Домовладелец туда же скидывал. Все туда скидывают       Шагать по земле, а не по полу, непривычно и шатко. Никакого чувства свободы, никакого священного ужаса перед теми, кто бродит в темноте. Весь ужас ушëл куда-то, осев немного только на этих мешках, на руках, на виновато опущеных плечах Мëрзнущего. - Он всë равно был... п-плохим человеком. Я подумал, что лучше так, чем...       Логично. Логично. Логично. Мешок тянет к земле. - П-прости меня. - У этого вон прощения попросишь... Который в мешках. Мне-то что.       Овраг действительно там, где ему следовало быть - и даже в потëмках понятно, что на дне его полно мешков. С мусором и не только с мусором. Артëм стряхивает свою ношу вниз, слушает стук и шелест падающей тяжести и дëргается от отвращения. Почему-то в голову приходит ясная, спокойная мысль: он сам бы мог бы быть там, в этом мешке. Если бы не проснулся тогда вовремя. Если бы не был хорошим человеком, чëрт бы побрал эту характеристику. Если бы ещë что-нибудь сложилось бы не так, как сложилось. Летел бы вниз, грохотал бы костями и уже мало бы напоминал себя самого... - Эй... - холодная рука осторожно касается его руки, - п-пойдем отсюда. Пожалуйста.       Дом приближается медленно, но неотвратимо. Артëм смотрит под ноги, только чтобы не замечать его приближения, и с трудом собирает рваные мысли во что-то целое. - Вот скажи мне, - всë то же ощущение чужого голоса, раздирающего горло, - это хотя бы помогло?       Мëрзнущий долго молчит, и прячет глаза. - Я уже ничего н-не знаю. М-может быть, на какое-то время... не помню.       Артëм заглядывает в чëрные глаза и не видит за ними ничего, вообще ничего, и чувствует себя ослепшим. "То есть, этот человек умер совсем уж зря", - так и крутится в голове, но не говорить же, не получится, нельзя. Парня в бандане не то чтобы жаль, но мысль скрипит заевшей пластинкой где-то на фоне сознания и никак не затихает.

***

      Так надо. Хрен его знает, что там теперь подразумевается под словосочетанием поступать правильно, но кажется, так будет лучше, чем никак.       Откуда только появилась привычка ходить тихо, не производя никакого шума? Артëм поднимается с дивана и бредëт к двери, как во сне, в голове туман, как по пьяни, хотя он давно уже пива в руки не брал. Вот и дверь. Прежде чем выйти из комнаты, Артëм оборачивается и вглядывается в темноту. Вот сервант, вот диван, а на диване лежит, скрючившись и обняв колени, мëрзнущий-не-человек. Совсем белый, как будто бы его снегом засыпало, и снег не тает. Артëм пристально разглядывает эту еле заметную тень. Смотреть почти больно, но и шагать из комнаты точно так же. Пальцы, сцепленные почти в молитвенном жесте. Лицо, болезненно искажëнное, как будто холод донимает во сне точно так же, как в сознании. В последнее время он совсем хуже стал, кажется, дотронешься до него, а он звякнет, как ледяная фигура на выставке. И глаза у него, как у ледяной фигуры - почти пустые, почти мëртвые, и мыслей за ними не разглядишь. О чëм думает? Чем ещë живëт? Непонятно. Артëм с трудом отворачивается и выходит из комнаты.       Домовладелец с недавних пор стал запирать дверь спальни изнутри, так что приходится чуть ли не скребстись в неë - только так, чтобы никто другой не услышал. Домовладелец появляется на пороге нескоро - сонный, сгорбленный и почти голый, но зато с неизменным ружьëм в руках. Есенину, смотря на него, хочется скривить лицо и отойти, но отступать теперь поздно. Да и куда, да и зачем? Он всë уже решил. Решил ещë тогда, когда шëл по улице, пытаясь стряхнуть с рук ощущение грязи и окровавленных мешков. Он же хороший, мать его, человек. Попробуй теперь отвертеться от этой характеристики. - Сходи, застрели его, что ли.       Глаза домовладельца округляются, и но сон из них не пропадает. - Зачем? - Мучается человек. И других этим мучает. Кому от этого лучше?       Домовладелец кивает рассеянно, набрасывает ружьë на плечо и выплывает за порог. - Быстро ты переобулся, - бросает он, проходя мимо. А Есенин даже не отвечает, как мог бы раньше, нет сил. Только дожидается, когда домовладелец скроется в комнате, и опускается на пол. И пол, обычно такой мерзко горячий, кажется ему ледяным.