Россия для грустных

Сашу неиронично тошнит от всей этой херни, лишние крики, сплошная пустая трата энергии. От общего гудения в классе еще и голова разболелась. Ему вообще никогда ругать не нравилась, а тут казалось, что она повсюду. Примерно в таком же ритме прошел весь январь. В ритме несуразного думерского фонка, написанного школьником под мефедроном. Тухло и немного тошнотворно. Потом снова пришел сон. Все в очередной раз какое-то ватное, двигаться сложно, будто воздух густой. Все движения вымученные, даже дышать тяжело. Больничные коридоры тянутся и тянутся. Потом резко становится холодно, двигаться все еще тяжело, кости ломит от холода. Ощущение, что он выскочил босиком на мороз, так холодно, что аж больно. Через несколько минут, которые ощущались часами, перед ним оказывается выход. Просто конец. Тупик с дверью. У него еле хватает сил, чтобы толкнуть дверь, чуть ли не падая через порог. Он оказывается на снегу, мягкий и пушистый снег, он будто обнимает его. Следующий вдох был легким. Больше ничего не болело, а внутри стало так тепло. » Нельзя так, Сашенька.» — Знакомый голос. Мама? » Мам?» — неожиданно сорвавшимся голосом спрашивает Саша. — А потом я услышал мамин голос и проснулся. — Саша рассказал свой сон Лёше раз 30, Лёша либо особо не вникал, либо просто не понимал. — и вот я все об этом думаю и думаю.-- Саша обхватил себя руками, сворачиваясь в клубок в школьном углу. — и мне каждый раз все страшнее. Они сидят на полу в фойе на третьем этаже. Протез лежит рядом на полу, лицо закрывает только челка, которую давно пора было бы подстричь. Лицо Саша так никому и не показывал, он сам на него смотреть не хочет, что уж там. Леша многозначительно кивает, смотря куда-то в сторону. — Слуш, Саш. — Он садится рядом с ним. — А давно твоя мама умерла? — Мне 8 было. Это сколько? 7 лет назад. — О, у меня батя из семьи тоже 7 лет назад ушел. — Грустно усмехнулся Леша. Леша был для Саши братом по несчастью. У него тоже все было плохо на уровне «плохо, что почти похуй», он просто жил в этом и все. Да и исправить это нельзя, отца в семью не вернешь, а маму не воскресишь. Почему-то рассуждения о жизни после ухода одного родителя (из семьи или жизни решайте сами) облегчают навязчивую боль внутри, они ничего не исправят, но и хуже не сделают. — Безотцовщина рассуждает про семью? — Знакомый голос, Филимонов. Лёша, скрепя зубами, замолкает. — Что ты притих? — Саша, вздрогнув, наспех надевает протез на лицо. — Тя не спрашивали, Тарасик. — Улыбается ему Дмитриев. –Ни тя, ни твоих сестренок, ни родителей которых не учили предохраняться. — Ахуел? — Тебя не пиздили давно? — Лёша намеревается встать лоб в лоб с ним. — А ну хватит! — Резко выдаёт Саша. — Сколько можно уже? — Он поправляет протез на лице и сам встает. — Сань, ты че? — Не успевает сообразить Лёха. — Надоели вы уже. — Саша закидывает сумку на плечо и направляется в сторону туалета. Вообще, стычки Лёши с Тарасом были практически ежеднывными, что неимоверно тревожило Сашу. Так вышло, что по натуре он не конфликтный и все претензии в его сторону отрабатывал Лёша, он, чаще всего, обходился колким словом, язык у гада подвешен как надо, но иногда и до рукоприкладства доходит. А Саня вообще не любил конфликты, не то что не участвовал в них, а просто хреново себя чувствовал, будто они всегда именно из-за него случаются. А когда стычка Филимонова и Дмитриева проходила из-за доебов первого к Саньку, так он вообще готов был в угол забиться и просто просить их успокоиться. Туалет на третьем этаже был просто курилкой, хотя даже как курилкой им редко пользовались и он чаще всего тупо пустовал. Саня бросает сумку с учебниками на пол и садится на подоконник. Из окна сквозит холодом, окна в инее, а за стеклом белая пелена. Все было в снегу и он всегда был таким белым, что резало глаза, особенно по выходу из тусклой и серой школы. Частично, Рыбкин чувствовал себя виноватым за то, что Лёше приходится за него заступаться, а он такая тряпка, что сам ниче не может ответить ему, с другой стороны Лёшу никто не заставляет заступаться за Сашу, его обостренное чувство справедливости это как инстинкт самосохранения, который, кажется, как раз отсутствует. Саша сидит на подоконнике, обняв колени. Идет, где-то третий урок, пока что еще светло, полярная ночь кончились недели две назад, а ощущение вечной темноты так и осталось. Темно и холодно. Весь январь и декабрь. Просто темно и холодно. Больше ничего.