разлагающиеся мы

— Юр, Юр, Юр! — слетает быстро с губ шокированного Ларина. Трудно хрупкому парню удержать такую еле стоящую тяжеленную пьяную тушу, что буквально ворвалась, нет, завалилась в квартиру, а потом навалилась на него, едва ли успев перешагнуть порог. В нос бьет запах перегара. Противный такой, что аж ком к горлу подступает. — Юра, на ноги встань! — уже как-то озлобленно требует Дима с отвернутой головой, характерно картавя «р» в ненавистном имени, пока тот мямлит себе под нос что-то несуразное. — Да перебирай ты ногами, блять! — Дим, ты вот…знаешь..— звонко и громко выдает нежданный гость. Голос у него, когда он выпивает, кажется, становится еще писклявее. — я вот именно твою парадную проходил! Ништяк, да?.. Лучше бы завалил. Лучше бы рот не открывал вовсе. Раз он в состоянии еще шевелить челюстями, значит, его точно будет не заткнуть. Юра чуть ли не по стенке сползает, когда за нее держится. Кое-как находит в себе последние остатки трезвой силы, дабы не упасть, пока к дивану ковыляет. Кажется, будто он вот-вот вывалит на пол все содержимое желудка, ну или на крайняк грохнется с дивана, пока будет пытаться улечься. Третьего не дано. Дима помогает ему устроиться поудобнее. Зачем? Он не знает. Он вообще ничего не знает. Кроме одного — не отреагируй он на громоподобную напористую долбежку в дверь — двери бы не стало. Тот, кто из соседей этой вакханалии не услышал, явно был просто глухой. Да и…Юру в таком состоянии отпускать было бы ну максимально негуманно. Не по-человечески, и все тут. Того гляди, попал бы под машину, нарвался бы на драку или вообще уснул бы в каком-нибудь переулке. А то, что он так нажравшись помнит хотя бы адрес Димы (что пиздецки странно на самом деле) — уже успех. Пусть хоть где-то в теплом месте перекантуется, чем в слякоти на холодном асфальте или в парке на скамейке. Ему непременно нужна была помощь. И Дима оказывал ее не потому, что у него ебаный синдром спасателя или типо того. Не потому, что Хованский ему дорог (ведь так?..). Просто так бы на его месте поступил любой имеющий сердце и эмпатию человек — «приютил» бы знакомого. Верно?.. Ларин замечает, что слишком уж тихо. Он рассчитывал на то, что сейчас будут нескончаемые разглагольствования о жизни, философии и прочей херне. Однако Юра…мгновенно уснул. А еще он дрожит от холода. Дима смотрит как-то высокомерно, с презрением. Даже с отвращением, что ли. Берет в руки скрученный плед, мечется, потом кидает. Морщится, хватает снова, резким движением накрывает Юру и плюхается к себе на кровать. Мычит в подушку — это его очередная головная боль. Хованский всегда был гребаной головной болью, надоедливой пульсирующей мигренью, не дававшей нормально жить. Он разное вытворял, конечно, но чтоб бухущим вот так припереться…это впервые. С чего бы он? Неужели думал о Диме все то время, пока бухал? Или у него «горе» очередное, а никто из его «друзей» уже просто не станет «терпеть» и принимать его таким с этими выходками? Тогда с чего вдруг он решил, что Дима станет? А Дима станет. Еще как станет, и в этом Юра уж точно не ошибся. Он уже давно чувствовал, что является причиной, по которой в Ларине весь тот стержень характера, который он выстраивал годами, пытаясь сделать из себя личность, просто покрывается ржавчиной и не выдерживает. Да, Хованский ломает его. Безжалостно, жестоко, как лицом об кафель. …Юра просыпается от ощущения, будто по вискам бьют со всей силы молотками, ну или череп просто сдавили в тиски, если не размозжили. Напоминает пытку. В потемках до него не сразу доходит, куда его на этот раз занесло. Он в шоке. Однако уходить не собирается. Мнет лицо, массирует тяжелые после сна веки, давя на них до фосфенов. Резкий и яркий свет люминесцентных ламп в ванной адски режет глаза. Он холодный и белый, как в морге. Да на Ларина глянь — он будто сам из морга сбежал — гриппозный весь такой, нездоровый и бледный. Тощеватый. Все под стать хозяину квартиры. Умыться надо. И рот сполоснуть тоже, ибо такие ужасные ощущения кроме как с бодуна больше никогда и нигде не появляются. А прохладная вода действительно может на удивление быстро привести в чувства. Хоть он и становится похож на человека, ему еще далеко до того, чтобы сошли отеки, крупные синяки и мешки под глазами, чтобы это гнездо на голове стало походить на расчесанные нормальные волосы. Хотя, боже, какая, черт возьми, разница. …дрожащими от никотиновой ломки руками он шарится в карманах своей куртки, пытаясь найти мятую пачку с последними сигаретами. Таки находит; идет к балкону аккуратно, стараясь, чтобы пол не скрипел. Он не считал, сколько времени прошло или сколько раз он затянулся, прежде чем за спиной послышалось пронизывающе-родное до мурашек: — Юрка? Юрка. Только один человек мог его так звать. И Юре это нравилось. Так по-домашнему, так…по-близкому. Дима мог произносить это как угодно — с ненавистью, с холодом, быстро, безразлично, так, будто сплевывает, будто ему мерзко, но…форма имени…такую, сколько Юра себя помнил, использовал исключительно он. И каждый раз, когда Дима его произносил, какой-то электрический разряд пробегался по венам как по проводам, что-то щелкало, тело начинало морозить, а потом мгновенно кидать в жар. Произнеси это еще раз. Юр-ка. Ну же, пожалуйста, не спеша и по слогам. — Разбудил? Прости.. — в такой мгле они практически не видят друг друга, зато мелькает красный тлеющий кончик сигареты. Ларин подходит ближе. — Нет, я сам…не спится. — Мм. — Хованский ведет себя так, будто все воспринимает как должное. Будто то, что произошло — абсолютная норма, «каждый день ведь случается». — Может ты объяснишься? — срывается как-то гневливо риторический вопрос. — Ну…перепил немного. Бывает же. — Бывает?! Угараешь? Иди ты с таким «бывает» знаешь куда? — Я могу уйти. — отчеканивает Юра, ставя оппонента в тупик. Последнее слово за Димой, чего же тут выебываться. — Сам впустил. Молчит. Ему нечего ответить, Юра тут совершенно прав, и сейчас крайне тупо его как-то попрекать, противореча себе же. Просто… — Думаешь, я бы простил себе, если б с тобой что-то случилось? — О как. — Хованский опешил. Не заметно, конечно, но глазища у него по пять копеек. Раз утку что-то заставило переживать, раз он винил бы себя и его грызла бы беспощадно совесть, значит, не так уж я ему и безразличен? — Это чертовски благородно с твоей стороны, Уткин. — Молчал бы лучше уже. Это чисто человеческое, я сделал это лишь потому, что на моем месте бы так поступил любой, имеющий хоть каплю жалости к тебе. — Жалости? Ты…жалеешь меня? — Возможно, но уж точно не в том смысле, в котором ты думаешь. Ты выглядишь жалким, вот и все. — Хованский аж закашливается от такого неожиданного вброса. Это как пощечина, как удар ниже пояса…как…самое настоящее болезненно-задевающее оскорбление. Хотя почему «как»… — Иди нахуй. — прямо и откровенно. А что, такие слова в свой адрес слышать действительно чертовски неприятно. — Не за что. — иронизирует Ларин, так и не услышав за свою доброту душевную «спасибо». — Только в следующий раз, прошу, найди себе другую жертву, ладно? Это была разовая акция. — Да пошел ты. — Юра раздраженно тушит сигарету об снег, разворачивается и направляется к коридору. Дима следует за ним. Ларин облокачивается плечом на стену, скрещивает руки и наблюдает за обувающимся Юрой, как мать за дочерью, у которой разыгрался юношеский максимализм. — Далеко собрался? — Подальше от тебя. — Юр, — ноль реакции. Он продолжает завязывать шнурки. — Юрка. — замирает на долю секунды. Тяжело выдыхает и останавливается. — до утра уже хоть останься, куда ты щас пойдешь, дурак. — Дима тут же разворачивается и уходит, слыша, как разувается позади обиженный гость. …не спится. В комнате включен лишь светильник над кроватью. Дима перебирает струны, что-то напевает тихонько и получается у него не очень, честно говоря. Кривенько. Словно только недавно заучил. — Бля, что это? — интересуется Юра с как бы «карикатурным равнодушием», чем вызывает на лице Ларина легкую улыбку. — Nickelback. «Trying not to love you». — Ого, с каких это пор ты их слушаешь? — Хах, с каких это пор ты о них вообще в курсе? — хихиканье. Действительно. — Ну…ты просто многого не знаешь обо мне. — ага. Например того, что в средних классах Юра ночами буквально убивался под вокал Чеда Крюгера. — Просто все скорее люто ненавидят их, чем любят. Это же из их нового альбома? — Именно. меньше года назад вышел точно. Просто…услышал, подумал, прикольная песня. Хованский подсаживается на кровать, ближе. Вглядывается в инопланетные глаза-хамелеоны, которые искажает игра светотени. Они такие неестественные: то ли темно-зеленые, как дремучий непроходимый скандинавский лес, то ли уходят в карий, как кофейные зерна. Вообще, все лицо Димы какое-то неестественное в этом полумраке. Нос более острый, губы будто тоньше, поджаты. А из-за неправильного прикуса он кажется еще надменнее и высокомернее, чем обычно. Юра откровенно пялит, даже не смущаясь. Темные ресницы напротив него слегка подрагивают — он созерцает. Рентгеновски, по-сквозному, взглядом безумца. Это из-за его цвета радужки так кажется — он как стекломой или как Байкал в январе, что лишен хоть каких-то шансов на «оттаять». Самые голубые. — Юр, — голос будто возвращает его из какой-то секундной прострации в суровую реальность. — все же, скажи честно. Ну ты правда вот просто нажрался и ничего лучше не придумал, чем завалиться ко мне? Или не просто так это? — Юра начинает нервничать. Ложится, кладет ладони на живот, соединяя их в замок. — Ну-у, нет, серьезно, просто перепил. Говорил же. — в горле ком. Першит. Он сглатывает слюну, что получается весьма звучно. — Мгм. — мычит негодующе Дима. «Так я тебе и поверил, пиздабол» — тянет добавить. Для Ларина все лежит на поверхности. Все слишком банально и до чертиков очевидно. Он ложится рядом с Юрой, приподнимает бровь. Да блин, он давно уже его раскусил. — Что? — раздается недоуменный нервный смешок. — Да так. Перехват инициативы в свои руки. Дима садится, затем делает что-то непонятное — Юра сначала думает, что тот хочет перелезть через него на другую сторону, однако Дима просто виснет над ним. Их лица сближаются. Ох-ре-неть. Жилистая мышца у Юры вот-вот проломает насквозь кости грудной клетки и выскочит. Начнет метаться дико и безостановочно по всей комнате. — Юр, ты знаешь, что я хочу слышать. — это уже откровенное выпытывание с безбожным давлением на самые сокровенные кровоточащие больные точки и со зверской безжалостной манипуляцией. Нахально, но работает безотказно, не оставляя жертве выбора. — Уткин, да ты против правил играешь, мать твою. — что-то в нем явно противится. Он не может так просто озвучить. Он чувствует неуверенность в себе, неуверенность в том, что последующая реакция будет положительна. Над ним будто издеваются, хотят довести до психоза и просто высмеять — что угодно, но не принять чувства. — Ну? — Я...да.. — Что? Что да? — Да! Ты просто пролезаешь мне в гребаный мозг, выедаешь его медленно маленькой ложкой и поэтому я уже просто, сука, хочу быть с тобой! — это оно. Вау. Дима действительно работает так, если сравнивать. Выедает смакующе мозг, управляет им, подчиняет себе. А иначе не объяснить, почему его образ уже просто буквально вытатуирован на мозговой подкорке юного пьяницы, не имеющего тормозов и наплевательски разжижающего свой мозжечок с каждым очередным запоем. Ларин улыбается желчно, как-то слишком отравляюще — появляется легкая носогубная складка. Вкрадчиво хихикает, затем еще больше сокращает дистанцию. Касается губ. В такой ситуации Юра чувствует себя абсолютно беспомощным, обмякшим — он не в силах что-либо с этим сделать. Да он и не хочет. Он просто зажмуривается и принимает поцелуй. Такой собственнический и остервенелый до невозможного. Похабный донельзя, будто вот-вот Дима буквально сожрет его губы. Хованский начинает втягиваться — языки соприкасаются, вся область рта становится влажной. То легкие покусывания нижней губы, то ее полное обволакивание. Носы иногда сталкиваются, как и зубы. Длится долго; длится слишком сладостно, чтоб заканчиваться. Это взрывы салютов внутри. Это одновременно и «victoria», и ничья. Но торжествуют на самом деле оба. — Ебать, ты какого хрена творишь? — Такого. Признай, ты же этого хотел.

***

Юра станет комически самоуверенным и важным. Наигранно развязным, самолюбивым. Но это будет потом. Сейчас его характер более мягкий и робкий, тем более когда знают, на что нужно давить. Дима станет смахивать на мизантропа и циника чуть позже. Сейчас просто нет для этого поводов. Сейчас он чувствует себя по-настоящему счастливым. Да, они любят друг друга. Едко, сатирично, нездорóво, но любят. И зависимы. Их тянет к друг другу, и это ощущается как ну очень неудачная и плохая ирония жизни. Но сейчас Дима утыкается в футболку, пропахшую сигаретами и одеколоном, лежит, а Юра приобнимает его рукой. Все, что освещает их лица в этой кромешной темноте — тусклый светло-голубоватый отсвет экрана телефона Юры. Из-за этого они чем-то напоминают призраков. Он ставит песню. Ту самую. И наушники на двоих это то, что действительно волшебным образом связывает. Невероятно. — Юрка. — слышится шепот. Боже, как же отзывается в душе твое имя, произнесенное любимым человеком. — А? — таким же шепотом доносится ответ. — А поставь потом из этого альбома «Lullaby». — Кто-то хочет окончательно заснуть под Nickelback? — забавно. Юра нежно целует в макушку. — Поставлю. — Спасибо. — бубнит Дима, расплываясь в умильной сонной улыбке.