Равновесие, которое мы нарушили

Пространство здесь жило по иным законам — не тем, что правят миром живых. Аюми ощутила это мгновенно: воздух давил тяжестью, звуки искажались, а время тянулось медленно, словно реальность замерла в промежутке между вдохом и выдохом. pov Аюми: Я стояла в тени, почти невидимая — не потому, что пряталась, а потому, что в этот момент мир не нуждался во мне. Он нуждался в нём. Из тёмной глубины темницы медленно выступал Кейджеро. Его фигура проступала сквозь мрак так, но была вынуждена отступить. Он двигался с холодной, почти механической уверенностью — каждый шаг тяжёлый, выверенный до миллиметра. Вокруг него трещала и рассыпалась тьма, словно реальность сгибалась под его волей, сдаваясь перед неизбежностью его освобождения. И тогда перед ним возник Юта. Наши взгляды на мгновение пересеклись — не физически, сквозь слои пространства и времени. В его глазах я увидела то, что боялась увидеть: усталую, почти безмятежную решимость. В этом взгляде было всё — прощание, обещание, последняя искра непокорённой воли. Он видит меня, — пронеслось в голове. — Даже здесь, даже сейчас. Бой вспыхнул внезапно. Пространство затрещало, как разорванная ткань. Печати лопались одна за другой, рассыпаясь искрами. Иллюзии рушились, будто тени под сломанным солнцем. Проклятия обрушивались каскадом, заполняя воздух гулом и треском. Юта не отступал. Он двигался как разрушительный огонь. Копировал техники, искривлял пространство, оставляя после себя лишь пепел сомнений и обломков былой реальности. Каждое его движение было наполнено не просто силой — волей. Каждое сражение становилось битвой за свободу, за право жить, за возможность дышать без цепей. Кейджеро сражался иначе — хладнокровно, расчётливо, механически точно. Его ловушки срабатывали с безупречной синхронностью. Всё — как часы, где каждая деталь на своём месте. Но Юта шёл вперёд. Как человек, которому нечего терять. Как дух, что сильнее любого проклятия. Как тот, кто уже принял свою судьбу — и потому стал неуязвимым. И вот настал момент. Юта рванулся вперёд. Катана вспыхнула в его руках, пронзая Кейджеро насквозь. Территория рассыпалась.Кейджеро исчез, растворившись в пустоте, будто его никогда и не было. Юта опёрся на рукоять катаны. Дыхание было тяжёлым, но глаза — ясными. Они нашли меня в этом хаосе. Он улыбнулся. Спокойно. Тепло. Так, как улыбался только мне. — Я обещал… — прошептал он, и слова растворились в тишине. Тогда раздался голос — не из стены, не изнутри меня, а повсюду. Он звучал во всём пространстве, проникая в каждую клеточку реальности: — Ты свободна. Всё, чего ты желаешь, будет исполнено. Я закрыла глаза. В сердце промелькнуло желание — тихое, но непоколебимое: — Пусть он будет свободен… — голос Аюми дрогнул, но она заставила себя продолжить, хотя каждое слово рвало изнутри, будто раскалённые иглы. — Если когда‑нибудь наши пути вновь пересекутся… пусть он ничего не вспомнит. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони — лишь бы не дать слезам пробиться, лишь бы голос не сломался.Её губы дрожали, но она упрямо выговаривала каждое слово, словно вбивала гвозди в собственное сердце. — Я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если для этого мне придётся навсегда остаться для него чужой. Даже если мне придётся забыть, как звучит его голос, когда он говорит моё имя. Даже если придётся стереть из памяти прикосновение его рук, тепло его взгляда, биение его сердца рядом… На мгновение она замолчала, пытаясь справиться с комом в горле. Когда заговорила снова, голос звучал почти безжизненно, но в нём всё ещё тлела отчаянная решимость: — Даже если это разобьёт меня на части. Даже если каждое утро я буду просыпаться с пустотой в груди. Даже если ночами мне придётся зажимать рот рукой, чтобы не закричать от тоски… Таково моё желание.. Она глубоко вдохнула, пытаясь удержать рвущиеся наружу рыдания. Тишина наполнилась теплом. Всё стало лёгким, почти невесомым. Я поняла — можно отпустить. Отпустить того, кого любишь. Зная, что он получит шанс жить своей жизнью — полной, настоящей, без меня. Я открыла глаза. Юта исчез. Только воспоминание о его улыбке осталось со мной — тёплое, как последний луч солнца перед закатом. Впервые за все эти жизни я ощутила — выбор был правильным.

***

Аюми резко открыла глаза. Вокруг — яркий свет, ровный и чужой. Воздух пах металлом и лёгкой вибрацией, мягко гудела кабина самолёта. Она моргнула, осознав: кресло под спиной привычно твёрдое, ремень безопасности держит тело, а под ногами — пол, а не пустота. Ладонь сама поднялась к щеке. Пальцы коснулись влажной кожи. Слёзы. Тёплые, оставшиеся после всего, что пережито. Голову сжало резкой болью. Каждое воспоминание врывалось одновременно. Всё слилось в один поток, что казалось, будто грудь вот-вот разорвётся. Аюми взглянула в иллюминатор. Над городом расстилались облака, тихо дрожа от света. На экране впереди загорелось: London → Tokyo Remaining time: 9:42 Она медленно опустила взгляд на свои руки. Пусто. На её запястье больше не было метки. Только гладкая кожа, освещённая рассеянным светом. Самолёт мягко качнулся, и в этом движении — странное ощущение спокойствия. Внутри Аюми что-то освободилось. Тот самый страх, что держал её сердце, растаял. Оставалась только ясность: прошлое прожито, выбор сделан, теперь она сама — и только сама — определяет, куда идти дальше. Глаза Аюми задержались на облаках за иллюминатором. И сердце, уставшее от боли и воспоминаний, впервые за долгие мгновения забилось ровно. — Ладно… — тихо сказала она, почти шепотом. — Ладно. Пусть будет так. Самолёт летел в Токио, а она была внутри — уже не пленница прошлого, а хозяйка своего будущего. Весна в Токио была той же — слишком яркой, слишком живой для человека, который помнил, чем всё это закончится. Лепестки сакуры медленно кружились в воздухе, оседая на крышах корпусов Токийского колледжа магии. Аюми стояла у ворот и смотрела на здание так, будто видела его впервые. Но она помнила. Слишком хорошо помнила. Она глубоко вдохнула и шагнула вперёд. На ступенях главного корпуса её встретила Шоко Иэйри — всё та же, с ленивым взглядом и сигаретой в пальцах. — Ты серьёзно? — Шоко прищурилась. — Я не ожидала увидеть тебя так скоро. Аюми моргнула. Так скоро? Этого в её прошлом не было. В тот раз она вернулась позже. Или… не так. — Моя комната готова? — осторожно спросила она. Шоко подняла бровь. — Ты что, из дома решила сбежать? Аюми замерла. В её воспоминаниях этого диалога не существовало. Ни намёка на побег. Ни шутки. Ни этого странного ощущения, что сценарий уже начал расходиться с тем, что она знала. — Ну… — она неловко усмехнулась. — Можно сказать, я решила сменить обстановку. — Ага, конечно, — фыркнула Шоко. — Просто так люди с чемоданами не появляются. Аюми уже собиралась ответить, когда на её голову неожиданно опустилась тяжёлая ладонь. — Шокоооо, ты снова пугаешь детей? — протянул знакомый голос. Сердце Аюми дрогнуло. Сатору. Она подняла глаза. Всё тот же — высокий, расслабленный, с повязкой и ухмылкой, будто мир существовал исключительно ради его развлечения. — Йо, — лениво бросил он Шоко. — Я её заберу. Он бесцеремонно развернул Аюми за плечи и повёл за собой. — Эй— она едва успела обернуться. — Как прошла поездка? — поинтересовался он так, словно ничего в мире не могло пойти не по плану. Поездка? Какая поездка? В её прошлом всё было иначе. — Нормально, — выдавила она. — М-м? — он склонил голову. — А как там моя женушка? Аюми остановилась. — Ты о ком спрашиваешь? Сатору на мгновение замер, едва уловимо нахмурившись, а потом прищурился, в глазах заплясали насмешливые искорки. — Хватит прикалываться, — бросил он, но в голосе уже звучала улыбка. В одно плавное движение он притянул Аюми к себе, обхватив за плечи и слегка прижав к боку. Тепло его руки пробилось сквозь ткань, нарушая её нарочито холодную дистанцию. — Ты слишком серьёзная. Не идёт тебе, — произнёс он с лёгкой укоризной, но без тени злости. Аюми мгновенно «выключила» эмоции — лицо стало абсолютно бесстрастным, словно высеченным из камня. Ни намёка на реакцию. — Отпусти, — сказала она ровным, безжизненным тоном. Сатору лишь рассмеялся, откинув голову назад. — О‑о‑о… — протянул он, растягивая гласные. — Лицо как у Мирай. Если ещё и характер проявишь — ох, не повезёт твоему будущему парню. Она резко дёрнулась, пытаясь вырваться из его объятий, но хватка Сатору лишь усилилась — лёгкая, но непреклонная. — Сатору, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, властно, как и положено. Вся строгость, на которую она была способна, собралась в этом единственном слоге. Он не отстранился. Напротив — чуть наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло что‑то неожиданное: теплота, почти уязвимость, будто за привычной маской беспечности вдруг приоткрылась настоящая, незащищённая суть. — С каких пор ты зовёшь меня по имени? — тихо удивился он. — Такого раньше не было… — На миг в его глазах скользнула тень задумчивости, словно он сам потерялся в воспоминаниях. Но уже в следующее мгновение голос снова стал нарочито небрежным: — Я соскучился, вообще‑то, — произнёс он, не ослабляя хватки. — Дай мне насладиться моментом. Сердце болезненно сжалось. В груди будто разорвалась маленькая звезда — яркая, обжигающая. Он жив. Он рядом. Он не запечатан. Эти три простых факта обрушились на неё волной, от которой подкосились колени. Она позволила себе на секунду закрыть глаза. Только на секунду — чтобы вдохнуть его запах, запомнить тепло его рук, убедиться, что это не сон, не иллюзия, не очередная жестокая шутка судьбы. И именно в этот миг к ним подошли трое. Маки шла первой — прямая, собранная, с оружием за плечом. Её шаги были чёткими, движения — выверенными, словно каждое из них имело вес и значение. Следом двигался Панда — внешне расслабленный, но взгляд его скользил по сторонам с цепким вниманием. Он слегка покачивал головой, будто слушал невидимую мелодию, но ни одна деталь не ускользала от его глаз. Чуть позади шёл Инумаки — тихий, наблюдательный. Его руки были в карманах, но поза выдавала готовность в любой момент отреагировать. Он не говорил много, но его молчание было красноречивее слов. — Сенсей, мы на тренировку, — ровно произнесла Маки, остановившись перед Сатору. Сатору мгновенно оживился, его лицо озарилось широкой улыбкой. — О, отлично! Кстати, представляю вам свою дочурку — Годжо Аюми. — Дочь?! — хором вырвалось у Панды и Маки. Их взгляды метнулись к Аюми, в них читалось неподдельное изумление. — Лосось… — тихо пробормотал Инумаки, и в его голосе прозвучало то самое удивление. — Не начинай, — сквозь зубы процедила Аюми, едва заметно скривившись. Сатору сиял, явно наслаждаясь моментом. — Это Маки Зенин, — он кивнул на девушку в очках. — Это Панда. Да, он правда Панда. А это Тогэ Инумаки. Маки медленно перевела взгляд на Аюми, её глаза оценивающе скользнули по новой девушке. — Слышала о тебе. — Надеюсь, ничего плохого, — сухо ответила Аюми, сохраняя нейтральное выражение лица. Панда наклонил голову, его улыбка стала чуть шире. — Ты правда его родственница? Соболезную. — Спасибо, — кивнула Аюми серьёзно, её губы дрогнули в едва заметной усмешке. — Тунец, — добавил Инумаки, и это прозвучало почти как молчаливая поддержка. Сатору притворно вздохнул, театрально разведя руками. — Какие вы все злые. Я, между прочим, лучший учитель. — Сенсей, — холодно перебила Маки, — нам пора идти. И тут Аюми, всё ещё зажатая в объятиях Сатору, тихо произнесла: — Заберите меня с собой. Маки едва заметно прищурилась. Она поняла — это не просто просьба. Это крик о спасении из-под опеки Сатору, попытка вернуться к чему‑то привычному, к тренировкам, к делу. — Сенсей, — спокойно сказала она, — раз уж эта новенькая уже тут, давайте проверим её. Сатору широко улыбнулся, в его глазах заиграли озорные огоньки. — О? Ты уверена? — Более чем, — твёрдо ответила Маки. Он наконец отпустил Аюми. — Ладно‑ладно. Только без слёз. Аюми аккуратно поправила форму, её движения были точными, лишёнными суеты. Она подняла взгляд на Маки. — Спасибо. Это было тихо. Почти искренне. Маки кивнула. — Не благодари раньше времени. Панда хлопнул в ладони, его лицо расплылось в предвкушающей улыбке. — Ну всё, шоу начинается. — Икра, — коротко добавил Инумаки, и его голос прозвучал как финальный аккорд. Аюми сделала шаг вперёд. Её сердце билось ровно, а в глазах зажёгся огонь — не страх, а решимость. Ветер шевельнул её волосы. Мир вокруг ощущался знакомым — и одновременно чужим. Сценарий уже начал трещать. Реплики не совпадали. События сдвигались. Она вернулась в прошлое. Но это уже было не то прошлое, к которому она привыкла. Мир изменился — едва уловимо, но необратимо. Воздуха стало чуть меньше, тени легли иначе, а эхо старых решений звучало с новой интонацией. Теперь каждое её действие — как шаг по тонкому льду. Одно неверное движение — и всё привет к краху.

***

Вечером Аюми ушла с тренировки раньше остальных. За спиной ещё звучали отголоски прошедшего дня: раскатистый смех Панды, короткое «лосось» от Инумаки, сдержанное, но довольное хмыканье Маки. Она же молча направилась к дому — туда, где её ждали не воспоминания, а нечто новое. Особняк Годжо стоял на прежнем месте — но выглядел иначе. Не заброшенным. Не холодным. В окнах горел свет — тёплый, живой, будто дом действительно ждал её возвращения. Аюми замерла у ворот. В прошлый раз здесь было темно. Каменная дорожка оказалась чистой, сад — аккуратно подстриженным. Фонари излучали мягкий свет, без тени запустения. Ни пыли. Ни ощущения утраты. Всё выглядело так, словно время здесь шло своим, особым путём. Дверь поддалась сразу — без скрипа, без сопротивления, будто приглашая войти. Внутри пахло деревом и чем‑то сладким. Аюми медленно прошла по коридору. Половицы скрипнули — знакомый звук, от которого внутри что‑то болезненно сжалось. Она провела пальцами по стене, ощущая текстуру. И увидела фотографии. Не те, что хранились в её памяти. На одной — она маленькая, с растрёпанными волосами, сидит на плечах Сатору. На другой — трое за столом: мама смеётся, Сатору корчит дурацкое лицо, а Аюми смотрит в камеру с явным раздражением. Слёзы подступили неожиданно. Я этого не помню. Она коснулась стекла рамки. — Мама… Голос дрогнул. Аюми вытащила телефон. Экран засветился. Контакты. Палец завис над именем. Мама. Она стояла так почти минуту. Сердце колотилось так громко, что заглушало мысли. Если не позвоню — ничего не изменится. Если позвоню — всё может сломаться. Она нажала. Гудки. Каждый — как удар. Один. Два. Три. — Аю? В голосе — тепло, едва уловимая улыбка, от которой внутри что‑то дрогнуло. Аюми с трудом перевела дыхание. — Мам… — Ты уже дома? — в тоне Мирай мгновенно появилась забота. — Всё в порядке? Ты долетела нормально? Аюми опустилась на край дивана, пальцы впились в ткань юбки. — Да… всё хорошо. — Тогда почему голос такой? — мягко, но настойчиво. Аюми попыталась усмехнуться, но смех вышел сдавленным, хрупким. — Я просто… хотела услышать тебя. Пауза на том конце провода — не тяжёлая, а внимательная. Мирай не торопила, просто ждала. — Аюми, — наконец произнесла она, и в голосе звучала нежность, смешанная с тревогой. — Что случилось? — Ничего, правда. Просто… я скучаю. — Ты улетела сегодня утром, — мягко напомнила Мирай. — Знаю. — Аюми закрыла глаза. — Знаю… И в этой короткой фразе уместилось всё: годы разлуки, страх, непонимание, груз, который она не могла разделить. — Ты поела? — привычно, почти машинально спросила Мирай. — Нет. — Конечно, нет. — В её тоне проскользнула улыбка. — А папа рядом? Аюми не удержалась от тихого фырканья. — Нет. Он, наверное, терроризирует студентов. — Бедные дети, — вздохнула Мирай, но в голосе не было настоящей печали, только лёгкая ирония. — Аюми, послушай… если ты передумала возвращаться так рано, мы можем поменять билеты. — Нет! — вырвалось слишком резко. Аюми запнулась, сглотнула. — Нет… всё нормально. Я просто… — она запнулась, подбирая слова, которые не могли передать и доли того, что творилось внутри. — Я просто хотела сказать, что люблю тебя. Тишина. Но не гнетущая — мягкая, осторожная, словно Мирай пыталась на расстоянии почувствовать, что происходит с дочерью. — Аюми Годжо, — голос матери стал серьёзным, но не строгим, а полным тихой тревоги, — ты меня пугаешь. Слёзы покатились по щекам, но Аюми не стала их смахивать. — Я серьёзно. Я… правда люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — ответила Мирай без малейших колебаний. — Больше, чем ты думаешь. И если что‑то тебя тревожит, ты можешь мне сказать. Я вернулась во времени. Я не знаю, что изменится. Я боюсь вас потерять. Эти слова остались внутри, не найдя выхода. — Я просто устала, — прошептала Аюми. — Тогда отдохни, — мягко сказала Мирай. — И не держи всё в себе, ладно? Ты не обязана быть сильной всё время. Просто. Так по‑матерински. — Ладно, — еле слышно ответила Аюми. В этот момент дверь хлопнула, и из прихожей донёсся знакомый голос: — Я дома! Шаги — лёгкие, уверенные. Сатору появился в гостиной, всё ещё в тренировочной форме, с повязкой на голове и привычной улыбкой. — О, ты уже звонишь маме? — он наклонил голову. — Это она? Аюми молча кивнула. — Дай. — Сатору без предупреждения выхватил телефон. — Эй! — Мирай? — его голос мгновенно изменился, стал лениво‑обиженным. — Ты мне не отвечаешь. — Сатору, я была занята, — раздался из динамика спокойный голос. — О, вот как? Значит, дочке отвечаешь, а мужу — нет? Я оскорблён. Аюми закатила глаза. — Ты драматизируешь, — невозмутимо ответила Мирай. — Ты писал «где полотенце» и «как включить стиралку». — Это важные вопросы, — заявил Сатору с наигранной серьёзностью. — Я вообще‑то один воспитываю нашу дочь. — Она старше тебя по уровню ответственности, — парировала Мирай. Пауза. — Предательство, — театрально вздохнул Сатору. Аюми не смогла сдержать смешок. Он бросил на неё взгляд. — Не поддерживай её. — Всегда буду, — тихо ответила она. Сатору на секунду задержал на ней взгляд — будто пытался что‑то разглядеть в её глазах. Но, как всегда, не стал настаивать. — В общем, — снова обратился он к телефону, — возвращайся быстрее. Без тебя тут скучно. — Я в отпуске, Сатору. — Я тоже хочу в отпуск! — Ты на работе. — Это дискриминация сильнейших. Мирай рассмеялась — легко, искренне, и этот смех наполнил комнату теплом. — Я люблю вас обоих, — сказала она. — Я больше, — тут же ответил Сатору. — Сатору. — Ладно‑ладно. Возвращайся целой. И отвечай мне. Он протянул телефон Аюми. — Мам? — Да, милая? — Просто… отдыхай. Не переживай. — Я не переживаю. Всё под контролем. — Люблю тебя. — И я тебя. Связь оборвалась. Тишина в комнате стала мягкой, почти осязаемой. Сатору с размахом рухнул на диван рядом — так, словно только что одолел не просто тренировочный спарринг, а целую армию проклятий. Диван под ним жалобно скрипнул, будто протестуя против такого обращения. Неторопливо скользнув взглядом по фотографиям на стене, он перевёл глаза на Аюми. — Ещё неделя, — протянул он, закидывая руки за голову с нарочитым безразличием. — И твоя мама вернётся спасать этот дом от меня. Аюми сдержанно фыркнула, незаметно стирая остатки слёз тыльной стороной ладони. — Этот дом способен многое пережить. Переживёт и тебя. — Неправда, — возразил Сатору, и в его серьёзном взгляде промелькнула тень тревоги. — Если бы я знал, насколько тут всё хлопотно, ни за что не отпустил бы её в отпуск. У неё невольно дрогнули уголки губ. На несколько секунд воцарилась тишина — спокойная, почти домашняя. Затем Сатору резко повернул голову. Его взгляд, неожиданно пристальный, совсем не походил на обычный беспечный взор «идиота по жизни». — Ну? — произнёс он без предисловий. — Как прошла твоя тренировка? Аюми медленно развернулась к нему. — Всё замечательно… — пауза, едва уловимая, но значимая. — Если не считать одного маленького факта. — Уже звучит как клевета, — усмехнулся он. — Ты опозорил меня перед сокурсниками. Сатору моргнул — искренне, без тени притворства. — Опозорил? — он даже выпрямился, садясь ровнее. — Я? — Именно ты. Назвал меня «доченькой» на всю тренировочную площадку. — Так это же правда, — невозмутимо пожал плечами Сатору. — Я не распространяю ложную информацию. Аюми уставилась на него тяжёлым, многозначительным взглядом. — Теперь половина колледжа смотрит на меня как на секретное оружие клана Годжо. — Отлично! — его лицо озарилось самодовольной улыбкой. — Репутация работает раньше тебя. — Если меня завтра утащат проклятия — виноват будешь ты. Сатору задумчиво кивнул, будто всерьёз обдумывал её заявление. — Хм. Буду надеяться, что ты справишься. У меня, знаешь ли, плотный график — не могу отвлекаться на спасательные операции. — Папа. — Да? — Иногда я понимаю, почему мама смотрит на тебя так, будто рассчитывает силу удара. Его лицо расплылось в широкой ухмылке. — Это любовь. — Это терпение. — Почти одно и то же, — отмахнулся он. Аюми покачала головой, но сдержать лёгкую улыбку не смогла. Сатору вновь взглянул на неё — теперь мягче, внимательнее. — Но ты правда в порядке? — спросил он тише, без привычной бравады. — Голос у тебя был… странный. Она замерла на мгновение. В груди болезненно кольнуло — словно игла вонзилась в самое сердце, напомнив: это уже было. Я проживаю это второй раз. И боюсь потерять вас снова. Боюсь, что всё повторится, что я снова останусь одна с этой болью, которую даже не смогу объяснить. Аюми отвела взгляд, устремив его на фотографии на стене. Знакомые лица, застывшие в счастливом мгновении, смотрели на неё с безмятежной улыбкой — будто из другого мира. Время здесь словно остановилось: тот смех, те объятия, тот свет в глазах навсегда запечатлелись в кадре. А её собственное время не просто шло — оно бешено крутилось, закручивалось спиралью, снова и снова возвращая её к одним и тем же страхам, одним и тем же вопросам без ответов. Она чувствовала себя случайной гостьей, пробравшейся в чужую жизнь. Как будто она занимает место, которое ей не принадлежит, — будто стоит сделать шаг, и всё рассыплется, обнажив пустоту за красивой картинкой. — Просто устала с дороги, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сатору задержал на ней взгляд, словно решая: стоит ли настаивать, докопаться до истины или оставить всё как есть. Как всегда, выбрал второе. Резко хлопнув ладонями по коленям, он выпрямился с нарочито бодрым видом: — Значит, план такой: мы устраиваем тайную дегустацию сладостей — пока мама не видит. Ты отдыхаешь и перестаёшь выглядеть как человек, который несёт на плечах груз всего мира. — Это наследственное, — сухо парировала она, не поднимая глаз. — Не забудь: я твоя дочь. Быть начеку — моя обязанность. Сатору тихо рассмеялся, качнул головой и мягко, но твёрдо перебил: — Вот именно поэтому ты сейчас и отдохнёшь. Потому что папа рядом. И пока я здесь — ни одна тревога, ни один лишний мыслительный процесс не имеет права тебя трогать. Я не дам тебя в обиду. Даже от самой себя. Он слегка наклонился к ней, поймав её взгляд: — Так что давай. Сладости, диван и запрет на серьёзные мысли. Это приказ. Его лицо озарилось довольной улыбкой. Аюми тихо рассмеялась. И впервые за весь день внутреннее напряжение понемногу отступило. Сатору снова откинулся на диван и лениво толкнул её плечом. — Кстати. — Мм? — Если кто‑то действительно попробует тебя похитить… — он сделал паузу, глядя ей в глаза, — …то им искренне не повезёт. Его голос звучал легко, почти шутливо, но в нём проскользнула едва уловимая нотка серьёзности. Аюми это услышала. И просто кивнула. Дом снова был живым. Тёплым. Настоящим. И от этого становилось одновременно спокойно… и страшно.