Лишь часть отношений

Спать на диване неудобно. Буквально совсем не удобно, потому что мало места, пружины иногда впиваются в бока, если перевернёшься слишком резко, а ещё тут очень холодно, хотя довольно тёплый плед укрывает до самого подбородка. В гостиной нет плотных штор, поэтому свет Луны и уличного фонаря прорывается сквозь стёкла, освещая комнату, и это лишь одна из причин, по которой Чан уже несколько часов не может уснуть. Парень крутится с боку на бок, раскрывается, потом накрывается снова, однако сон всё не идёт. Без Минхо спать вообще непривычно, одиноко очень, будто без любимой мягкой игрушки, которую мама забрала постирать. Без Минхо холодно, потому что никто не дышит в затылок, никто не обнимает поперёк живота, и хотя Ли постоянно ворчит, что в обнимку спать вообще не любит, потому что жарко постоянно, то во сне всё равно прижимается близко, не оставляя ни единого сантиметра между их телами. Наверное, Бан сам виноват в том, что оказался здесь. Потому что надо было просто сдержать обещание не задерживаться на работе, которое он дал мужу аж две недели назад. Однако каждый вечер, когда стрелка часов показывала ровно семь, парень не начинал собираться, чтобы уйти домой, а продолжал зависать за ноутбуком, бесконечно набирая тексты и просматривая звуковые дорожки, хотя в этом не было какой-то особой необходимости. Он просто хотел побыстрее закончить проект, а телефон иногда прям разрывался, но это было только вначале — потом Минхо, кажется, просто забил, ведь ежедневное: «Сегодня снова задержусь, прости, милый» сидело уже поперёк горла. Когда Чан вчера в очередной раз поздно пришел домой, Ли не кричал. Он вообще ничего не сказал, вообще-то, только посмотрел как-то печально, обиженно даже, и кинул подушку с пледом прямо в чужое лицо. Бан едва успел поймать, а маленький Феликс, который привычно выбежал его встречать как только услышал хлопок входной двери, застыл удивлённо рядышком, большими глазами смотря на родителей. У него явно было много вопросов, потому что мальчик привык видеть объятия, тихие разговоры и маленькие поцелуйчики всегда, когда кто-то из них возвращался домой. Наверное, именно поэтому Минхо не кричал. Феликс за свою короткую жизнь уже услышал достаточно криков, увидел достаточно ссор, чтобы сейчас ругаться в его присутствии. Чан правда видел, как много тот хочет сказать, как много всего плещется в родных, сейчас таких потухших глазах, однако всё, что сделал младший после — это развернулся и ушёл на кухню, где по звукам начал закипать чайник. Он не стал ничего объяснять ни мужу, ни сыну, потому что первый и так всё понимал, а второй… Что ж, Феликсу не обязательно знать, что родители немного устали. Этим вечером Чан ужинал в одиночестве. Минхо на самом деле отходчивый. Бан знает это как никто другой, поэтому сейчас просто даёт ему немного времени, чтобы потом извиниться. Тот поворчит конечно, скажет какой старший идиот, но потом всё равно простит, потому что по-другому не бывает. Их отношения длятся слишком долго, чтобы можно было обижаться на нечто подобное больше, чем три дня, хотя зная Минхо, он может делать это просто из вредности. Чан переворачивается снова, теперь на спину, потому что в таком положении пружины чувствуются меньше всего. И хотя их диван достаточно новый и хороший, он явно не предназначен для того, чтобы спать на нём. Создаётся впечатление, что Ли сплавил его сюда просто чтоб проучить, прекрасно зная, что на утро Бан будет слишком сонный, потому что мучался не только от чувства вины, но и от неудобного положения. Тут невозможно раскинуться, невозможно принять ту позу, в которой он спит обычно, засыпая меньше, чем за десять минут, и это вдруг напоминает далёкие дни, ещё до встречи с Минхо, когда Чан засыпал на неудобном диване своей маленькой студии, потому что усталость доходила до такой степени, что невозможно было даже доехать до дома. С тех пор, как они с младшим съехались, Бан никогда больше не ночевал в студии. Едва слышные шаги в тишине квартиры сначала кажутся галлюцинацией, потому что в такое время спят уже все, кроме Чана. Однако, когда они затихают прямо перед диваном, Бан всё же открывает глаза, мелко вздрагивая, потому что Феликс со своими длинными светлыми волосами сначала кажется призраком. Мальчик стоит, большими глазами смотря на отца, и сжимает в руках любимую мягкую игрушку, похожую то ли на кота, то ли на собаку больше, и в своей голубой пижаме он даже сейчас выглядит слишком очаровательно. — Милый, ты чего не спишь? — Чан присаживается, потирая немного болящие глаза — уже очень поздно. — Не могу уснуть… — отзывается тот немного хрипло, будто всё же спал, но только что проснулся — а ты? — Тоже не могу. Хочешь, чтобы я уложил тебя? — Можно мне с тобой полежать? — спрашивает почти неслышно, будто боясь отказа. — Ох, не думаю, что здесь будет удобно… — поджимает губы Чан, осматривая диван, на котором ему самому едва хватает места — но ты можешь пойти к Минхо, у него больше места. — Почему ты не спишь с папой? Ты больше не любишь его? — О, милый, это не так — Бану требуется совсем немного усилий, чтобы притянуть мальчика ближе, усадив к себе на вытянутые ноги и заглядывая в глаза — я всегда буду любить твоего отца. Просто я сильно обидел его, понимаешь? — Вы… вы поругались? — шепчет Феликс, и его лицо вдруг выглядит таким отчаянным что-ли, потерянным, что Бан поджимает губы, поглаживая его по маленькой ладони. — Совсем немного. Но тебе не стоит переживать, правда. Ты ведь знаешь, что это никак не повлияет на тебя, верно? Мы с Минхо очень сильно тебя любим. — Обещай, что не сделаешь ему больно… — вдруг просит мальчик, и Чан просто так сильно сжимается где-то внутри, что самому почти становится больно — пожалуйста, я не хочу, чтобы вам было больно… — Эй, посмотри на меня, Феликс — Бан касается чужой щеки совсем осторожно, боясь напугать, но то, сколько страха он видит в глазах сына, заставляет его наклониться ближе, чтобы оставить утешающий поцелуй на светлой макушке — я никогда не причиню Минхо физическую боль. Слышишь? Не важно, насколько я могу быть зол или расстроен в этот момент. Да, я обидел его, и сейчас ему наверняка больно, но я никогда не подниму на него руку. Ни на него, ни на тебя, милый. Я обещаю. — Я просто… Когда мама кричала, папа делал ей больно… А потом и мне тоже… — Никогда больше не вспоминай это — тихо, но так серьёзно, давяще даже говорит Чан, смотря в глаза сына — никогда, слышишь? Ссоры — это просто часть отношений. Они иногда случаются, потому что люди не всегда поступают правильно или хорошо, но это не значит, что их нельзя решить без рукоприкладства. Феликс, я люблю тебя. И я люблю Минхо, поэтому никогда не ударю никого из вас. — Вы даже не кричали… — Не обязательно кричать, чтобы разрешить конфликт. Мы взрослые люди, которые могут контролировать свои эмоции и слова. Мы с Минхо давно вместе, поэтому научились разрешать ссоры так, чтобы потом не было последствий. — Вы же помиритесь, правда? В голосе мальчика столько надежды, столько наивности и доверия, что Чан чуть ли не крошится. Феликс ещё такой маленький, такой невинный, но уже повидавший столько боли, что иногда Бан правда не понимает, как тот вообще может улыбаться. Однако, мальчик улыбается, смеётся искренне и счастливо когда Минхо щекочет его, прикасаясь там, где раньше трогали чужие, мерзкие руки, когда Чан целует его в макушку или щёку игриво, по-настоящему любяще, как никто не целовал никогда до этого. Он всё ещё умеет доверять, умеет любить в ответ, несмотря на то, как много боли принесло прошлое, и они оба — и Минхо и Чан — считают это по истине удивительным. — Конечно помиримся. Этой ночью Феликс засыпает прямо на руках отца, пока Чан гладит его по спине медленно так, утешающе и иногда целует в макушку. Мальчик начинает тихо сопеть совсем скоро, всё ещё не выпуская из рук мягкую игрушку, и Бан просто сидит так ещё какое-то время, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить, а потом всё же укладывает его на диван осторожно, головой прямо на собственную подушку, накрыв пледом. Он смотрит на лицо сына ещё пару секунд, просто думая о том, как сильно его любит, а потом целует мягко в лоб и уходит в детскую, с надеждой поспать хотя бы немного в кровати Феликса. По пути Бан заходит на кухню, потому что жажда мучает уже давно, просто подниматься с дивана было лень. Пол кажется слишком холодным для тёплой кожи, заставляя чуть поёжиться, а бегающие по рукам мурашки удается прогнать только потерев обнажённые плечи. Парень старается не шуметь пока достаёт стакан из шкафчика, наливает воду прямо из-под крана, а потом едва не давиться, всё же закашливаясь, когда среди окружающей тишины раздается тихое: — Ты чего не спишь? Минхо выглядит таким красивым даже когда растрёпан. Под его глазами едва заметные тени усталости, на теле — только боксеры и футболка, да и та принадлежит Чану, поэтому выглядит немного большой, открывая одно плечо. Он тянется к стакану, забирая его из рук старшего, допивает воду в два больших глотка и ставит его на столешницу с тихим звуком, снова поднимая взгляд на мужа. В нём Бан всё ещё видит отголоски печали и обиды, даже немного злости, которые выглядят такими неправильными и чужими, и так сильно хочется притянуть ближе привычно, обнять крепко, окружив тёплом, но он, конечно, не делает этого. — Бессонница — отвечает коротко Чан, смотря в родные глаза, а потом добавляет тихое — у Феликса, кажется, тоже. — У Феликса? — взгляд Минхо меняется всего за секунду, теперь отражая лёгкое волнение — снова кошмары? — Нет, он просто испугался, что мы больше не любим друг друга — качает головой Бан, чувствуя, как виски на миг отзываются тупой болью — и что я могу… Знаешь, причинить вам боль. — Ты уже сделал это — фыркает младший, немного кривя губы — поэтому и спишь один. — Знаю. Но он думал не про эту боль. Минхо выгибает бровь всего на секунду, а после понимает сам. — О, Боже… — Всё в порядке, я сказал, что никогда не сделаю подобного. Он просто вспомнил своих родителей и то, как ругались они, поэтому так отреагировал. Удивился, что мы даже не кричали. — Мой бедный мальчик… Ли прикрывает глаза, опираясь спиной на столешницу, будто слишком устал и не может стоять прямо, и замирает так на какое-то время, пока Чан просто смотрит на него, не решаясь уйти. Кажется, Минхо уже не выглядит так, будто собирается игнорировать его до конца жизни, но Бан всё равно не уверен, простил ли он его. Маленькая капелька из неплотно закрытого крана капает в раковину, нарушая тишину, а Чан смотрит на часы, что так плохо видны в полумраке кухни, однако всё равно различает там полтретьего ночи. — Он всё равно когда-нибудь увидел бы нашу ссору — говорит шёпотом Бан, чуть поджимая губы — не существует идеальных отношений, верно? Так что всё в порядке, ничего такого не случилось. Главное, чтобы он понимал, что такое случается и в этом нет ничего ужасного, если уметь вовремя и спокойно всё решить. — Да, просто… — Ли вздыхает тяжело, пальцами потирая чуть опухшие глаза — мне хотелось быть для него идеальным родителем. — Таких тоже не бывает, любовь моя. Когда-нибудь случиться так, что и вы можете поругаться. Но это не сделает тебя плохим отцом. Я сказал Феликсу, что ссоры — это просто часть отношений, совсем не значащая, что от тебя отказываются. Кажется, он меня понял. — Ты хорошо сказал… — Ты меня этому научил, Минхо. Ли на это просто улыбается еле заметно, лишь уголками губ, снова прикрыв глаза. — Я пойду лягу, ладно? Голова болит — говорит Чан, вдруг касаясь чужой щеки кончиками пальцев совсем невесомо, просто чтобы почувствовать родное тепло. Ресницы Минхо от этого заметно трепещут — постараюсь поспать в комнате Феликса, он занял диван. Спокойный ночи, любовь моя. Минхо не отвечает, лишь открывая глаза, чтобы увидеть чужую полуулыбку. Чан убирает руку от его лица, чуть поджав губы, а в его глазах столько привычной нежности, столько раскаяния, что где-то внутри всё необъяснимо трепещет. Ли позволяет мужу дойти ровно до конца столешницы, прежде, чем сам отмирает, двигаясь следом, чтобы быстро догнать, взяв за руку. Они оба замирают всего на мгновение, а потом старший оборачивается, смотря с вопросом и так плохо скрываемой надеждой, что Минхо не может сдержать усмешки, переплетая пальцы с чужими. — Пойдем в постель, чаги. Мне там очень холодно без тебя. Чан на это лишь улыбается, тут же притягивая мужа ближе, чтобы поймать в свои объятия. Это ощущается так хорошо и знакомо, так необходимо прямо сейчас, когда оба слишком уставшие, потому что Минхо, на самом деле, тоже не смог уснуть, крутясь всё это время в непривычно просторной и холодной постели. Ли обнимает чужие широкие плечи, устроив на одном из них голову, и прикрывает глаза всего на минутку, просто чтобы почувствовать родное тепло, пока старший гладит его спину, забравшись под футболку, и мягко целует открытое плечо, пуская по коже мурашки. — Мне тоже без тебя холодно. Прости, что так глупо причинил боль. Я правда постараюсь приходить домой пораньше, обещаю. — Просто не забывай, что здесь тебя всегда ждут, чаги… — Не забуду, любовь моя. Никогда не забуду. Чан оставляет всего один маленький поцелуйчик на чужом виске прежде, чем подхватить мужа на руки, крепко сжав бедра, под его тихий вскрик удивления. Бан смеётся с его реакции коротко, нежно так, оставляя смазанный поцелуй где-то на чужой скуле, а Ли ворчит ожидаемо что-то о том, что ещё обижается, что этим его не разжалобишь, однако обнимает за шею только крепче, позволяя отнести себя в спальню. Там Чан, осторожно опуская его на мягкий матрас, обещает завтрак в постель, чтобы полностью загладить вину, и на это Минхо только фыркает, после широко зевая, но кажется, не имеет ничего против. — Отодвинься, ты горячий… — бубнит Ли, стоит лишь старшему лечь рядом, прижавшись к его телу со спины — и вообще, я всё ещё обижен. Эй, перестань меня лапать… А Чан ведь просто обнимает его поперёк живота, даже под футболку не лезет, носом зарываясь в волосы на затылке. — Конечно, обиженка — лишь отзывается Бан, прижимаясь ещё ближе и оставляя поцелуй на чужом открытом плече — спи давай. — Раздражаешь… Минхо пытается отодвинуться, вот только некуда, потому что лежит почти на самом краю. Чан уверен, что он делает это просто из вредности, просто, чтобы побесить, поэтому прикладывает все усилия для того, чтобы резко поменять их местами, сам оказываясь спиной к краю и предоставляя мужу бо́льшую часть кровати для манёвров. На это парень серьёзно тратит последние силы, потому что Минхо, на самом деле, не пушинка вовсе — легко самого Бана поднимет, если захочет — поэтому даже если сейчас Ли начнет вырываться, то старший правда просто его отпустит. Вот только тот остаётся на месте — в его объятиях, даже не думая отодвигаться, лишь бормочет что-то невнятное, но явно не особо доброе, а Бан лишь закатывает глаза под закрытыми веками, накрывая ладонью чужой живот. — Хватит уже, я всё понял… — шепчет тихо, когда Минхо ёрзает, словно червяк, всё никак не угомонившись — успокойся, пока я сам тебя не успокоил. — Угрозы, хён? — Ли фыркает тихо, но всё же замирает, накрыв одеялом только себя. Чан вздыхает и тянет его за уголок и на себя тоже. — Спи уже. Ты можешь обижаться на меня и спящим. — И буду. Даже во сне буду, потому что ты этого заслужил. — Как скажешь, любовь моя. Они засыпают почти одновременно, всё так же прижимаясь друг к другу. Утром, когда Феликс найдет их, привычно целующихся и хихикающих в руках друг друга, он не сможет сдержать улыбки, сам залезая на чужую постель.