Там, где ты online

Тишина после того разговора с Ваней была обманчивой. Она не принесла покоя, а лишь загнала всё внутрь, в самый низ, под спокойную поверхность. Внешне Серёжа будто бы успокоился. Он отвечал на сообщения, даже шутил, помогал бабушке, старался есть за общим столом — маленькими порциями, но регулярно. Бабушка сияла. — Вот видишь, внучок, — говорила она, подкладывая ему ещё одну котлету, — понемножку и организм привыкнет. Щёчки даже появились. Она была счастлива, глядя, как он ест. И это самое её счастье становилось для Серёжи невыносимым грузом. Каждый её одобрительный взгляд, каждый довольный вздох ложились на него новым слоем вины. Он не мог её разочаровать. Не мог снова увидеть ту боль и тревогу, что были в её глазах после больницы. Значит, нужно было играть роль. Есть. Делать вид. Но тело, привыкшее к пустоте, взбунтовалось. После недели «нормального» питания его начало распирать изнутри. Одежда, которая стала чуть свободнее, снова обтягивала. Каждое утро в зеркале он видел не «щёчки», а предательскую полноту, размывавшую знакомые черты. Панический страх вернулся, острый и тошнотворный. Он не контролировал свою жизнь — ни школу, ни родителей, ни даже свои чувства к Ване, которые были такими огромными и пугающими. Контролировать можно было только это. Вес. Число на весах. Пустоту в желудке. Или, наоборот, наполненность, которую можно было обнулить. Срыв начался с мелочи. В субботу мама купила торт «Прага». Бабушка отрезала ему большой, щедрый кусок. «Ты же любишь, Серёженька!» Он съел. Съел, чувствуя, как сладкий крем прилипает к нёбу, а в груди разливается паника. Он сидел за столом, улыбался, а внутри кричал. После чая он тихо сказал: «Пойду уроки делать» и закрылся в ванной. Процесс был отлажен до автоматизма. Тихий звук воды, два пальца, знакомый рефлекс, спазм. Потом долгое стояние над раковиной, пока мир не переставал плыть перед глазами. Чувство было двойным: ужасная слабость и чистое, почти эйфорическое облегчение. «Всё в порядке. Всё под контролем. Она счастлива, а я чист». Это стало ритуалом. Завтрак — извиниться, сказать, что торопится, выбежать из дома. Съедать булку, купленную по дороге, за углом школы, в безлюдном переулке, а потом, пока не зашёл никто из одноклассников, зайти в школьный туалет. Обед, который бабушка накладывала с такой любовью, он съедал, улыбаясь, а через полчаса «ложился отдохнуть» и бежал в ванную. Ужин — тот же маршрут. Он превратился в машину по переработке еды в чувство вины, а чувства вины — в тихий, грязный акт очищения. Он жил в постоянном страхе: что бабушка застукает, что в школе услышат, что Ваня что-то почувствует сквозь экран. Он стал мастером лжи, прикрываясь наушниками и учебой. Однажды, после особенно обильного ужина (бабушка приготовила его любимые драники), его вырвало так сильно, что не сдержал звук. Он замер, прислушиваясь к тишине квартиры. Сердце колотилось о рёбра. Из-за двери послышалось осторожное шарканье тапочек. — Серёжа? Ты что, заболел? — голос бабушки был полон беспокойства. — Всё в порядке, баб! — выдавил он, споласкивая лицо ледяной водой. Голос звучал хрипло. — Просто… съел что-то не то, наверное. — Открой дверь, я тебе травяного чаю принесу. — Не надо! Я… я уже лучше. Лягу. Он просидел на краю ванны ещё десять минут, пока бабушка не отошла от двери. В глазах стояли слёзы — не от боли в горле, а от стыда. Он обманывал единственного человека, который верил в него безоговорочно. С Ваней он говорил всё реже. Не потому что не хотел. А потому что чувствовал себя слишком грязным, недостойным того тёплого, светлого чувства, что зарождалось между ними. Как можно принимать чью-то нежность, когда сам к себе испытываешь только отвращение? Он отвечал односложно, ссылался на учёбу. Ваня (22:15): «Серёж, ты какой-то отстранённый. Я что-то не так сделал?» Серёжа (23:30): «Нет. Просто устал. Завал.» Ваня (23:31): «Понятно… Ну ок. Отдыхай.» Это «понятно… ну ок» резало больнее, чем лезвие. Но он ничего не мог с собой поделать. Его мир сузился до цикла: еда — паника — очищение — временное облегчение — новая порция еды и вины. Он снова начал рисовать в тетрадях. Но теперь это были не аниме-девочки и не силуэты гитариста. Это были чёрные, угловатые узоры, спирали, затягивающие в центр, и пустые, безликие лица. Иногда он просто зачёркивал страницы до дыр. Бабушка продолжала радоваться. «Посмотри, какой румянец!» — говорила она, гладя его по волосам. Он улыбался, глядя в тарелку с супом, и думал о том, как через час он будет стоять, согнувшись над унитазом, а её котлеты и морковь поплывут в канализацию, унося с собой её надежды и его самоуважение. Он стал призраком в собственном доме. Тело выполняло функции, разум был занят одним. Душа, казалось, отделилась и наблюдала за этим со стороны с холодным, клиническим интересом. Единственное, что ещё связывало его с реальностью, — это зелёный кружок «онлайн» в телефоне. Иногда он просто смотрел на него, как на далёкую, недостижимую звезду, свет которой долетает до него уже тогда, когда сама звезда, возможно, погасла. Тишина Серёжи становилась иного качества. Раньше это было смущённое или уставшее молчание. Теперь — густое, ватное, сквозь которое не пробиться. Он перестал даже имитировать участие в жизни. Сообщения Вани висели в чате по нескольку часов, прежде чем он ставил на них сухую серую галочку «прочитано». Ответы сводились к «норм», «сплю», «занят». Ваня чувствовал. Он не просто беспокоился — он знал на уровне животного инстинкта, что что-то не так. Это было не похоже на обиду или усталость. Это было похоже на медленное погружение на дно. Он пытался достучаться. Ваня (09:00): «Серёж. Доброе. Как самочувствие?» Прочитано в 14:23. Ваня (19:30): «Ты хоть поешь что-нибудь?» Прочитано в 23:17. Ваня (01:15): «Я не сплю. Переживаю. Просто дай знать, что ты жив. Одно слово.» На это, в четыре утра, пришёл ответ. Серёжа: «жив». И всё. Как надгробная надпись. Тем временем цирк с едой, который Серёжа отыгрывал для бабушки, стал ему не под силу. Организм, измученный качелями «обжорство-очищение», наконец взбунтовался. Желудок болел постоянно: ноющей, тупой болью натощак и резкими спазмами после любой, даже крошечной порции еды — йогурта, половинки яблока. Тело отвергало пищу, как яд. И Серёжа, в каком-то извращённом облегчении, сдался. Не надо больше притворяться. Не надо сил на этот ужасный спектакль. Не надо потом бежать в туалет, трясясь от страха быть пойманным. Он просто… перестал. Перестал завтракать, отодвигал тарелку с обедом («Не голоден, баб, спасибо»), к ужину прикидывался спящим. Сил не было ни на что. Ни на учебу, ни на разговоры, ни на борьбу. Оставалась только апатия, тяжеленная и всепоглощающая, и эта вечная, изматывающая боль где-то под рёбрами. Бабушка перестала сиять. Её радость сменилась тихой, нарастающей тревогой. Она видела, как он тает на глазах. Как вваливаются щёки, как темнеют круги под глазами, как взгляд становится стеклянным и устремлённым в никуда. Она пыталась по-старому: уговаривала, готовила его любимое, ставила на стол с таким умоляющим взглядом, что Серёже хотелось сквозь землю провалиться. Но даже поднять вилку было подвигом. Он качал головой, бормотал «не могу» и уходил в комнату, где лежал, уставившись в потолок, и слушал, как в груди ноет и его пустой желудок, и её разбитое сердце где-то за стеной. Она не спала ночами. Прислушивалась к его тихим шагам, к тому, как он ворочается. Сердце, её слабое, изношенное сердце, отзывалось на каждую его боль острой колющей вспышкой. Она глушила боль таблетками, но тревогу — не могла. Она видела, как рушится её мальчик, и была бессильна его спасти. И вот однажды за ужином, который Серёжа снова проигнорировал, терпение мамы лопнуло. Она ударила ладонью по столу, зазвенела посуда. — Да сколько можно?! — её голос, резкий и усталый, разрезал тишину кухни. — Ты на кого это зрелище устраиваешь? На себя посмотри! Живой труп! Серёжа даже не вздрогнул. Он просто медленно поднял на неё глаза. Пустые. — Не кричи… — тихо начала бабушка, прижимая руку к груди. — Молчите, мама! Из-за него вас сейчас вторая скорая заберёт! — выкрикнула она, указывая пальцем на Серёжу. — Он своими выходками доведёт вас до могилы! Ему лишь бы внимание привлечь! Вкалываем мы тут, а он неблагодарный, изводит всех! Каждое слово било точно в цель, подтверждая самые глубокие страхи Серёжи. «Доведёт. Внимание. Неблагодарный. Изводит». Он не спорил. Он просто встал, пошатнувшись от слабости, и поплёлся в свою комнату. Его спина, острые лопатки под тонкой футболкой, казалась такой хрупкой, что вот-вот сломается. За дверью он услышал приглушённые звуки: всхлипывания бабушки, сдавленный голос мамы: «Видите? Ему вообще всё равно!». Потом — глухой стук и испуганный возглас мамы: «Мама! Мама, что с вами? Лекарства! Где ваши капли?» Серёжа замер у своей кровати. Всё внутри сжалось в ледяной ком. Это случилось. Он это сделал. Он довёл её. Он — яд. Его существование причиняло боль единственному светлому человеку в его жизни. Он не вышел. Не побежал помогать. Он опустился на пол, прижавшись спиной к кровати, и обхватил голову руками. Тишина в комнате была оглушительной. Где-то вдали звонил телефон, может, мама вызывала врача. А он сидел, застывший, и чувствовал, как боль в желудке сливается с другой, гораздо более страшной болью — внутри, в самой сердцевине. Он убивал бабушку. Своим голодом, своей депрессией, своим неправильным существованием. Телефон на полу вибрировал, освещая лицо синим светом. На экране горело имя: «Ваня». Звонок. Потом ещё один. Серёжа смотрел на него. На этого далёкого, тёплого, живого человека. Мир, в котором существовал Ваня, казался теперь нереальным, как сон. Как можно тянуться к свету, когда сам ты — чёрная дыра, которая затягивает и губит всё вокруг? Он потянулся к телефону. Не чтобы ответить. Он открыл чат. Последнее сообщение Вани: «Пожалуйста, ответь. Мне страшно за тебя». Серёжа набрал три слова. Самые честные за последние недели. И выключил телефон. Серёжа: «Я всех уничтожаю.» В квартире за стеной была суета, звонки, испуганные голоса. А в комнате — только темнота, тиканье часов и одинокий, сломленный мальчик на холодном полу, который наконец-то понял, что его худший кошмар — не его собственное тело, а разрушительная сила его собственного существования для тех, кого он любит. И не было ни сил, ни желания это существование продолжать.