(not) Fireproof

Эта осень казалась холоднее всех предыдущих. Солнце плавно уходило за горизонт, окрашивая небо в розово-персиковые тона. Море шумело, небольшие волны белыми завитками пены ударялись о мелкие камни, успокаивая бурю внутри. Макс, устроившись между большими камнями на корточках, полностью сел на гальку, подбирая под себя ноги. Зеленые листья зашумели от поднявшегося ветра, и Макс съежился от холодного потока, пробежавшего по его предплечьям, отдаваясь мурашками по всей коже. Он смотрел вдаль, гоняя в руках поднятые камешки. Темнело как-то слишком быстро, и огни фонарей окутывали пляж в теплый, практически оранжевый, свет. Тишина съедала, но слова будто не шли из его груди, словно в ней засело что-то. Что-то. Если так можно описать все те эмоции, которые он сейчас испытывает, то это было бы самое честное их описание. Он делает судорожный выдох, пытаясь унять дрожь в холодных пальцах. Он не должен страдать, явно не из-за таких новостей, ведь, ну, это же был не он виноват в том, как все сложилось. Оборачиваясь назад и смотря на все, что было в его жизни, Ферстаппен приходит к одному важному выводу: Макс не помнит себя не влюбленным в Шарля. На картинге Шарль был настоящей катастрофой, которая рушила жизнь Макса чуть ли не на каждом шагу. Он пихался, толкался, был невероятно шумным, но ужасно улыбчивым. Часто болтал по-французски, и хотя Макс практически ничего не понимал, он заслушивался. У Шарля была дурацкая прическа, но Макс думал, что она просто французская. Шарль смеялся громко, иногда прикрывая рот рукой, но так беззаботно, что на собственном лице проступала улыбка. Макс не знал, что может так сильно краснеть от чужой улыбки и мягкого взгляда зеленых глаз. Когда они стали старше, а детская наивность и в каком-то роде беззаботность перешли в юношескую наивность вперемешку с максимализмом, Шарль стал его путеводной звездой. Он все так же громко смеялся с очередных не очень умных, как и сами создатели, шуток Джорджа и Алекса, а Макс засматривался. Дыхание спирало в такие моменты. Шарль надувал большие пузыри из клубничной жвачки и делился с ним колой, которую ему дал отец. Он держал трясущиеся руки Макса, говоря что-то поддерживающее. И Макс терялся в необъяснимой заботе, в легкости их общения. Макс грубил, огрызался, шутил пошло и резко, но рук Шарля никогда не отпускал, цепляясь за них, как за спасательный круг. Что-то изменилось в самом Максе, как будто кто-то щелкнул тумблер, когда резко появилось желание поцеловать Шарля. В один из тяжелых дней, когда его холодные, трясущиеся руки снова были в теплых и нежных ладонях Шарля, Макс его поцеловал. Неуклюже клюнул в губы, смазывая вбок, к ямочке на щеке. Шарль удивленно застыл, разглядев в глазах напротив, как давно тронувшийся лед превратился в бурную реку. Он слабо улыбнулся, сильнее сжав ладони Макса. И поцеловал уже сам. Целоваться с Шарлем было до ужаса приятно, хотелось раствориться в этом моменте и остаться в нем навечно. Время, очевидно, развело их в разные стороны. Первые годы в Формуле прошли напряженно. Шарля не было рядом, но Макс его все время чувствовал. Словно ладони навсегда запомнили тепло чужих тонких пальцев, а на губах оставался все тот же химозный вкус клубничной жвачки. Единственное место, где Шарль был рядом, - в телефоне. Они переписывались, кидали друг другу смешные видео с котами, хвалились своими достижениями. Шарль смеялся в голосовые сообщения, присылал свои фотки с картинга. Макс присылал фотки с паддока. И все было так легко и так мимолетно, что собственные счастливые глаза порой пугали, а сокомандников смешили. Шарль даже позвал Макса на собственное награждение. Улыбка не слезала с лица Макса весь вечер. Когда Шарль сказал, что его подписывают в Заубер, Макс улыбнулся, сжимая телефон. Конечно, он был рад. Конечно, он снова хотел видеть Шарля. Он упал на кровать и с глупой улыбкой пялился в потолок. В боксах Даниэль щелкал парня по носу, говоря, что по его лицу слишком уж очевидно, что он ужасно в кого-то влюблен. Макс густо краснел, но говорил, что это не так. Он вообще не задумывался о том, влюблен ли он в Шарля или нет. Даниэль, видимо решив поиздеваться, начал толкать речь о первой юной любви. Тогда неожиданно захотелось его ударить, но все, на что был способен смущенный Ферстаппен, это на шикнутое в сторону австралийца «Отъебись». Пришедший в Формулу Шарль был совсем не таким, каким он его помнил на картинге. Практически пропала та самая подростковая наивность, он стал серьезнее, чем был на картинге, но в глазах Макса он оставался все тем же. Почти год они придерживались нейтралитета. Никаких объятий, никаких разговоров, даже общение по телефону в какой-то момент сошло на нет. Ровно до тех пор, пока они не закусились. Когда Макс буквально рвал и метал, а Шарль лишь подначивал его, как бензин, подливаемый в кострище. Все явно шло плохо. Но это «плохо» стало их началом, отправной точкой. Как они сошлись, не было понятно никому. Они - два совершенно разных человека, которых связывало нечто, что даже описать было нельзя. Их отношения были яркими, словно взрыв, который накрывает не сразу. И их накрыло. Слишком очевидный конец для всех, но не для них. Они расходились тихо, простое «Нам нужно расстаться», сказанное Шарлем в тишине номера Ферстаппена. Шарль просто устал: он пытался мириться с характером Макса слишком долго, и вот стена рухнула. А за ней не оказалось ничего, кроме звенящей пустоты. Макс усмехается собственным воспоминаниям, сжимая камушки в руке чуть сильнее. Снова поднимается ветер, своим холодом прокрадываясь уже не просто под кофту, а под кожу, обжигающими ниточками прямо в вены. Ферстаппен обнимает колени, углубляясь в воспоминания. Он не может вспомнить, когда у них все повернуло не туда. Когда они в целом перестали быть возможным. Скорее всего, все перестало быть возможным, когда он сошелся с Келли. Его чудесная, прекрасная Келли, которая не побоялась его, которая в хорошем смысле смогла его воспитать как хорошего парня, отца, практически мужа. Макс расплывается в слабой, теплой улыбке, вспоминая её. Раньше ей нужен был кто-то влиятельный, кто сможет позаботиться о ней, но никто и не ожидал, как все повернется. Сейчас их отношения - нечто неприкасаемое, и Макс сделает все, чтобы защитить её и своих девочек, самый родных и любимых. Не зря же он - голландский лев. Её прелестные, голубые глаза видели все. И его глупую, наивную влюбленность в некогда друга. И его трясущиеся руки после расставания с Шарлем, когда она нашла Макса полностью разбитым на пляже, прямо как сейчас. Когда он понял, что в попытках найти опору в мужском плече, Макс нашел нечто большее - теплую женскую руку, которая была с ним не так долго, но гораздо больше, чем другие. Когда он расплакался, утыкаясь в её грудь и вдыхая легкие цветочные духи. Когда он задыхался от того тепла, которое дала его прекрасная Келли. Она снова, спустя пять чертовых лет, находит его на пляже. Все такого же разбитого, как и тогда. Она молча опускается на его уровень, укрывая Макса курткой. Келли заглядывает ему в глаза: они раскраснелись от холодного ветра и, как оказалось, от слез, которые Макс даже не заметил. Они катились крупными каплями по его щекам. Она утирает их, прижимая Макса к себе. Его голос ужасно дрожит, он замерз и нуждался в тепле так сильно, как никогда раньше. - Келли, я… - судорожный всхлип прерывает его непродуманную оправдательную речь, но девушка только сильнее прижимает его к себе. - Не нужно ничего говорить, я знаю, что может очень долго болеть, - она гладит Макса по светлым волосам, приглаживая тот беспорядок, который получился. Оставляет слабый поцелуй у виска, прижимаясь щекой к макушке - А может, эта боль никогда и не пройдет, Макси. Люди, знаешь ли, не железные, всегда болит, сколько бы ни прошло времени. Келли присаживается рядом, сжимая ладони Макса в своих. Ее нежные пальцы с короткими ногтями темно-бордового цвета проводят по его ладоням успокаивающе, будто признание: «Я тут. Всегда с тобой». Она сразу поняла, что что-то не так. А потом увидела пост, тот самый, где Шарль делает предложение Алекс. Конечно же, она написала: «мои поздравления от всей нашей семьи», но прекрасно знала, что Макс не переживет. Точнее, переживет, но это уже будет не тот Макс, которого она знала. Каждая эмоциональная встряска для него - бесконечный цикл из страха и злости. Она вспоминает, как было до Лили: Макс тогда переживал это даже больше, чем сама Келли. Макс стал самой большой её опорой тогда: он поддерживал её, охранял от хейтеров, был рядом, когда она плакала, и стойко держался при ней. Он плакал ночами на кухне тихо, чтобы Пике не слышала, а утром выходил и разносил всю стартовую решетку. И сейчас было так же. Он злился и на себя, и на Шарля. На Шарля - потому, что до сих пор любил; по той же причине, только вдвойне, - на себя. Злился и плакал. А Келли была рядом, сжимая его холодные пальцы своими теплыми, и Макс цеплялся за них, как когда-то цеплялся за ладони Шарля.