I missed you

Сегодняшняя смена, казалось, была по-особенному тяжёлой, выделяясь своей изнурительностью даже на фоне всех предыдущих, уже казавшихся весьма утомительными. В бар сегодня стекалось куда больше людей, чем в обычные, будничные дни — впрочем, это было совершенно неудивительно, ведь вечер пятницы плавно перетекал в долгожданную субботу, а значит, народ жаждал развлечений и отдыха. Ыйджу, с привычной для него тщательностью, протирал очередной стеклянный стакан, поблескивающий в тусклом свете, и сдерживаемым, почти сжигающим взглядом наблюдал за последними посетителями, которые, казалось, совершенно не собирались покидать уютные стены заведения, а стрелки массивных часов, висевших над барной стойкой, словно нарочно преднамеренно замедлили свой ход, упрямо не желая приближаться к отметке двух часов ночи. Настроение было на грани полного отчаяния, а накатывающая волна усталости становилась всё сильнее, грозя поглотить последние остатки сил. Спина начала нудно ныть, напоминая о том, что он уже более трёх часов неподвижно простоял на одном месте, обслуживая нескончаемый поток клиентов, и сейчас хотелось только одного — поскорее оказаться дома, в тишине своей комнаты. Наконец, его взгляд зацепился за то, как последний, казалось бы, уже совсем нетрезвый клиент с явным трудом поднялся со своего стула, пошатываясь из стороны в сторону. Ыйджу мысленно взмолился всем мыслимым и немыслимым богам, чтобы этот человек не передумал в последний момент и не подошёл к стойке за ещё одним, возможно, уже лишним, бокалом чего-нибудь крепкого. И, к его огромному облегчению, кажется, боги всё-таки услышали его тихую мольбу — мужчина, всё ещё нетвёрдым шагом, направился к выходу, неуклюже толкнув дверь, и, наконец, покинул бар, оставив после себя лишь лёгкий запах алкоголя и сигаретного дыма. Облегчённо выдохнув, словно только что пережил очередное испытание, Ыйджу машинально достал телефон из кармана своих потёртых джинсов. Пальцы, ещё влажные от соприкосновения со стаканами и липкой стойкой, слегка дрожали от накопившейся усталости и ночного холода, а кожа на руках была немного липкой после целого вечера, проведённого за работой. Яркий свет экрана, внезапно загоревшись, осветил его измождённое лицо, подчеркивая тёмные круги под глазами и общую бледность. Цифры на дисплее показывали, что до наступления двух часов оставалось всего каких-то две мучительно долгие минуты. В груди появилось едва уловимое, но такое желанное чувство облегчения — ещё совсем немного, и этот бесконечно длинный, изнуряющий день наконец-то закончится, оставив позади все свои испытания. Он медленно, словно нехотя, попрощался с владельцем бара, коротко, устало махнув рукой, и, наконец, вышел на улицу, где его встретила прохладная, но освежающая ночная тишина, пропитанная тонким ароматом мокрого после недавнего дождя асфальта и всё ещё витающим в воздухе запахом сигаретного дыма. Над городом, словно плотное покрывало, висел густой, клубящийся туман, а редкие фонари, рассеивая его, бросали на мокрые тротуары мягкий, золотистый свет. Ыйджу, словно пытаясь защититься от пронизывающего холода, сунул руки глубоко в карманы своей лёгкой, не по сезону куртки и опустив голову, побрёл по тротуару, погружённый в свои мысли. Его шаги глухо отдавались в окружающей тишине, создавая своеобразный, меланхоличный ритм, лишь изредка перемешиваясь с отдалённым, приглушённым шумом проезжающих где-то вдалеке машин. Он сделал всего несколько шагов, погружённый в свои невесёлые размышления, как вдруг его взгляд, словно по волшебству, зацепился за знакомый, безошибочно узнаваемый силуэт автомобиля — ярко-красной, сверкающей под светом уличного фонаря машины, которая так выделялась на фоне серой городской ночи. Сердце на мгновение замерло, сбившись со своего привычного ритма, а затем забилось учащённо, предвещая что-то неизбежное. Это был автомобиль Николаса, его машина, всегда такая приметная. Он видел эту машину слишком часто, чтобы не запомнить её до мельчайших деталей. Тот самый блеск фар, ровный изгиб корпуса, отражающий неон уличных ламп… Всё выглядело до боли знакомо. Сердце кольнуло от внезапной догадки — почти как от случайно услышанной старой мелодии. А вдруг?.. Нет. Маловероятно. Зачем бы ему приходить сюда? После их ссоры прошло уже две долгие недели — четырнадцать ночей тишины, когда каждое неотправленное сообщение ощущалось как крик, застрявший где-то глубоко в горле.  И всё же… где-то глубоко внутри теплилась крошечная искра надежды — неуверенная, дрожащая, почти детская. Он не хотел в неё верить, но и отвернуться не мог. Сердце билось так громко, что, казалось, заглушало даже шум проезжающих машин. Мелькнула мысль просто пройти мимо, сделать вид, будто ничего не заметил, будто эта машина всего лишь случайность… Но ноги будто жили своей жизнью. Один шаг. Ещё один. И вот он уже стоял рядом — напротив тёмного окна, в нескольких сантиметрах от отражения своего собственного лица. Тот сидел внутри, с закрытыми глазами, облокотившись на мягкую спинку кожаного кресла, и, казалось, полностью погрузился в музыку, которая звучала через длинные, старомодные проводные наушники, свисавшие с его ушей. Его лицо, освещаемое приглушённым светом панели приборов, на мгновение показалось совершенно спокойным, умиротворённым, даже чужим, словно он принадлежал какому-то другому, неведомому миру. Он замер, чувствуя, как холодный воздух режет дыхание. Сквозь мириады отражений фонарей, переливающихся в тёмном стекле автомобиля, он наконец различил лицо — родное до боли, до дрожи. От одного взгляда к горлу подкатило что-то тёплое, забытое, будто за эти две недели в нём образовалась пустота, и теперь она вдруг заполнилась этим взглядом, этим спокойным, знакомым профилем. Дыхание сбилось, сорвалось с губ неровно, почти беззвучно. В груди что-то дрогнуло — тёплое, хрупкое, непонятное, давно погребённое под пеплом обид и разочарований. Казалось, он спал, погружённый в тревожный, беспокойный сон. Голова чуть склонилась к холодному стеклу, а длинные ресницы отбрасывали мягкую тень на бледную щёку, придавая лицу вид потерянного, уязвимого существа. Но что он делает здесь? Возле того места, где он когда-то ждал его после долгих смен, прислоняясь к машине и зевая от усталости. Сколько раз Ыйджу выходил и видел этот знакомый силуэт — спокойный, терпеливый. И теперь, снова увидев его здесь, сердце предательски дрогнуло. Неужели он снова пришёл за ним? Мысль показалась глупой, почти детской но от нее в груди разлилось едва уловимое тепло, такое же, какое он чувствовал раньше, когда всё было хорошо. Мысли путались, но рука уже сама поднялась. Будто подчиняясь внезапному, неосознанному порыву, он тихо постучал костяшками пальцев по стеклу. Николас едва заметно дёрнулся, словно пробуждаясь от глубокого сна, медленно открыл глаза и тут же встретился взглядом с Ыйджу, стоящим напротив. Несколько долгих, наполненных невысказанным напряжением секунд они просто смотрели друг на друга — казалось, что в этом молчании, в этом взгляде было больше слов, чем могло бы прозвучать в любом, даже самом долгом разговоре. Потом Николас, без видимых усилий, снял наушники, аккуратно положил их на приборную панель, и, не произнеся ни слова, лишь слегка кивнув, открыл пассажирскую дверь, приглашая Ыйджу войти. Ыйджу на мгновение колебался, стоя на пороге этого внезапного примирения. Внутри него боролись между собой усталость, глубокая обида, накопившаяся за эти дни, и острое, непреодолимое желание просто снова быть рядом, снова почувствовать его присутствие. Через секунду, поддавшись этому желанию, он всё же осторожно сел в машину, стараясь сделать это как можно тише, чтобы не нарушить эту странную, напряжённую тишину, повисшую между ними. С их последней встречи прошло почти две недели. И если быть совершенно честным, то за это время Ыйджу действительно не находил себе места, словно потерянный, не зная, куда себя деть. Его раздражало абсолютно всё — работа, вечно шумные люди вокруг, даже собственные, путающиеся мысли. И теперь, увидев Николаса, после всего, что произошло, он почувствовал, будто мир вокруг на мгновение стал легче, словно огромный груз свалился с его плеч. Как будто только сейчас, в этот момент, он наконец-то мог вдохнуть полной грудью. Он так сильно хотел просто дотронуться до него, обнять, сказать хоть одно ободряющее слово, которое могло бы растопить лёд между ними, но вместо этого сидел совершенно неподвижно, сжав руки в кулаки и уставившись в дорогу, которая медленно простиралась перед ними. Николас тоже молчал, погружённый в свои мысли. Он вёл машину спокойно, уверенно, его руки уверенно лежали на руле. В его взгляде не было ни раздражения, ни тепла — лишь холодная сосредоточенность, будто он смотрел не на дорогу, а куда-то дальше, за пределы ночи. Он даже не удостоил Ыйджу взглядом, не повернул головы в его сторону. И от этой полной безразличности, от этого холодного молчания внутри стало особенно пусто, как будто всё тепло и свет покинули его. Воздух был наполнен чем-то плотным, почти ощутимым — смесью недосказанности, гордости и той самой тишины, которая ранит сильнее любых слов. Обычно именно Исян первым находил слова примирения, всегда знал, как растопить лёд и вернуть всё на свои места. Но сейчас всё было иначе. Его лицо выглядело напряжённым, в нём сквозило неприкрытое раздражение, словно он изо всех сил сдерживал бушующие внутри эмоции, не давая им вырваться наружу. Минуты, казалось, тянулись мучительно медленно и каждая из них ощущалась как целая вечность, наполненная невысказанными словами. Ыйджу сидел, отвернувшись к окну. Свет фар соседних машин скользил по его лице, выхватывая усталость и тень раздражения. Он не понимал, зачем вообще подошёл к этой машине, зачем сел внутрь. Всё происходило будто само собой — просто увидел знакомый силуэт, знакомую красную машину, и ноги сами привели его к ней. Возможно, это была лишь глупая надежда. Обидно было до боли, до слез, которые, казалось, готовы были вот-вот хлынуть из глаз. До дрожи в пальцах, которые непроизвольно сжимались и разжимались. Как будто между ними, двумя близкими когда-то людьми, выросла огромная, непреодолимая стена, через которую невозможно было пробиться. За это время, что они провели в этой неловкой тишине, Ыйджу, наверное, десятки раз украдкой бросил взгляд на Николаса, пытаясь уловить хоть малейшее изменение в его обычно спокойном выражении лица, но тот всё так же молчал, будто превратился в статую, высеченную из холодного камня, не выражающую никаких эмоций, кроме отрешенности. Эта давящая, гнетущая тишина, ставшая почти осязаемой, начинала медленно, но верно сводить с ума, проникая в самые потаенные уголки сознания и разжигая внутреннее пламя тревоги. Бён то напряженно смотрел на мелькающую за окном дорогу, стремясь отвлечься от гнетущей атмосферы, то снова переводил взгляд на Николаса, пытаясь расшифровать его молчание. Он отчаянно пытался найти слова, подобрать нужную фразу, которая смогла бы разбить эту стену молчания, но они будто застревали где-то в горле, не находя выхода, превращаясь в невысказанные вопросы и невыплаканные слезы. А потом, не в силах больше сдерживать нахлынувшие эмоции и накопившееся беспокойство, он всё же выдавил из себя, почти прошептав: — Зачем ты приехал? — наконец произнёс Ыйджу, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более ровно и уверенно, но, к его собственному разочарованию, он всё равно предательски дрогнул, выдав всю глубину его смятения. Возможно, этот вопрос прозвучал нелепо, даже несколько запоздало, не отражая истинную глубину его чувств и переживаний. Возможно, стоило задать его ещё до того, как он сел в машину. С чего вообще он решил что он приехал именно к нему? Может он вообще не к нему, может у него были свои дела. Но теперь, когда слова уже сорвались с губ, словно неосторожно выпущенная птица, тишина, повисшая после них, стала ощущаться ещё тяжелее. Николас медленно, словно нехотя, отводит взгляд, устремляя его куда-то вдаль, в бесконечную темноту ночи, где мигают и проносятся мимо огни встречных машин, создавая призрачные следы на мокром асфальте. Его резкий профиль, освещаемый мягким, чуть приглушённым оранжевым светом от редких уличных фонарей, скользит по гладкой коже, подчёркивая чёткую, почти скульптурную линию скулы, еле заметно сжатые губы, которые, казалось, отказывались произносить что-либо, кроме холодных, отстранённых фраз. — Просто так. Решил заехать, — произносит он холодным, ровным тоном, в котором не слышно ни малейшей интонации, ни тепла, ни даже намёка на раздражение — лишь сухая, короткая фраза, будто вырванная из совершенно другого, бессвязного предложения и оставленная повисать в воздухе, как немой упрёк. В груди у Ыйджу что-то болезненно сжимается, отдаваясь острым уколом. От этих простых, безжизненных слов, лишённых всякой человеческой теплоты, становится так обидно, что пальцы начинают непроизвольно дрожать. Он изо всех сил старается не смотреть на Николаса, отводит взгляд к дороге — туда, где тянется пустынная, чёрная трасса, освещаемая лишь редкими, словно извиняющимися, фонарями. — Просто так? — тихо, почти шёпотом, но с едва уловимой, горькой усмешкой произносит он, пытаясь спрятать за этим ироничным тоном всю глубину своей внезапно нахлынувшей обиды. — Просто так приехал… что аж уснул в машине?  — Его голос предательски дрожит, выдавая внутреннюю борьбу, но он из последних сил держится, будто боится выдать, насколько глубоко его задели эти слова, как сильно ранили его безразличие и ложь. — У меня были дела в этом районе, — сухо, не поднимая глаз, отвечает Николас, всё так же упрямо глядя вперёд. Его тон остаётся спокоен, но в нём чувствуется едва уловимая натянутость, будто каждое произнесённое слово даётся ему с огромным, почти непосильным усилием. — Зачем тебе вообще знать все эти подробности? Тебя это ведь не касается, верно? Ыйджу сжимает пальцы на коленях так сильно, что костяшки на руках становятся почти белыми, напоминая о его собственной борьбе с нарастающим отчаянием. Раздражение медленно, но верно поднимается изнутри, смешиваясь с горькой обидой и всепоглощающим чувством бессилия. Он всё видит — по едва заметному подёргиванию уголка губ, по напряжённому дыханию, по тому, как тот упорно избегает смотреть ему прямо в глаза. Ложь ощущается в каждом слове, в каждом нервном движении, в самой атмосфере, которую он создаёт вокруг себя. В этот момент ему кажется, что лучше бы Николас вообще не приезжал, не вторгался в его одиночество со своей холодной, отстранённой ложью. — Ты серьёзно?.. — его голос становится тише, почти надломленным, но в нём звучит вся глубина его разочарования и боли. — Я думал, ты приехал из-за… — он запинается, не находя слов, будто сам пугается того, что хотел сказать. — Что? Я вообще не хотел приезжать, — обрывает его Николас, его пальцы нервно, почти хаотично начинают постукивать по рулю, словно пытаясь заглушить собственные мысли и сомнения.  — Если ты не хотел приезжать, то мог бы и не приезжать вовсе, — произносит он сдавленным, хриплым голосом, в котором слышатся нотки отчаяния. — Не заставляй меня чувствовать себя идиотом! — почти выкрикивает он, не в силах больше сдерживать накопившиеся эмоции.  Вдруг, словно поддавшись внезапному порыву, он резко останавливает машину на обочине, заглушая мотор. — Тогда зачем ты вообще сел в мою машину?! — повышает голос и Николас, впервые за весь этот разговор, поворачивает голову в его сторону, его глаза сверкают в темноте, выдавая бушующие внутри эмоции. — Ты мог бы просто пройти ми.. — Да потому что я скучал! Понятно?! — прерывает его Ыйджу, его собственный голос звучит громче, чем он ожидал, крик вырывается сам собой, неожиданно для него самого. Они смотрят прямо друг на друга — взгляд в взгляд, дыхание перехватывает у обоих. Тишина висит между ними, густая и напряжённая, как перед грозой. Где-то за окном проносятся огни машин, но здесь, внутри, всё будто остановилось. Николас молчит, но в его взгляде уже нет той холодности, что была минуту назад. Там вспыхивает что-то дикое, едва заметное — смесь гнева, боли и желания.  Ыйджу всё ещё дышит прерывисто, губы немного дрожат от сказанного, от внезапно вырвавшегося признания, а сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди, его стук отчётливо отдаётся в висках, заглушая все остальные звуки. И вдруг — без единого слова, без малейшего предупреждения, словно поддавшись внезапному, непреодолимому импульсу, Николас резко тянется вперёд, преодолевая оставшееся между ними расстояние, и целует его. Поцелуй выходит резким, почти грубым, лишенным всякой нежности, как будто это не выражение чувств, а отчаянная попытка заткнуть всё то, что внутри, что жгло и не давало покоя, что рвалось наружу. Это поцелуй-исповедь, поцелуй-протест, поцелуй-признание в одном флаконе. Ыйджу в первые несколько секунд замирает, полностью ошеломлённый, не в силах осознать происходящее, его тело будто парализовано шоком. Но потом, словно поддаваясь этому внезапному вихрю эмоций, этой накатившей волне чувств, он отвечает. Вся злость, что скопилась за эти дни, вся обида, что терзала его душу, вся долгая, мучительная тоска и, конечно же, то самое, долгожданное "скучал" — всё сливается в этом поцелуе, в котором нет ничего рационального, никакого расчёта, только чистое, концентрированное чувство, которое слишком долго держали взаперти, боясь выпустить на свободу. Это поцелуй, который срывает все маски и обнажает истинные, глубинные желания. Поцелуй, начавшийся так внезапно и страстно, длится дольше, чем следовало бы, дольше, чем позволяли бы правила здравого смысла и условности. Воздух в тесном пространстве машины становится густым, почти осязаемым, пропитанным их учащённым, сбивчивым дыханием, смешивающимся в единый, прерывистый ритм. Николас, словно стремясь ещё сильнее углубить этот момент, обхватывает шею Ыйджу крепче, ощущая под своими пальцами сильный, сумасшедший пульс, бьющийся где-то под тонкой кожей, отзывающийся эхом в его собственной груди. В ночной темноте, под завесой густого тумана, с цветом, которым неспешно скользила его машина по пустынной обочине, не было никого, кроме них двоих, никого, кто мог бы увидеть или помешать этому порыву. Каждый раз, когда им приходится прерываться, чтобы глотнуть спасительный воздух, это становится новым, мучительным испытанием. С тяжёлыми, шумными вздохами они отрываются друг от друга, но едва успев перевести дыхание, вновь притягиваются, будто неведомая сила, магнетизм их притяжения, не даёт им оторваться по-настоящему. Это будто бесконечный цикл, где одного поцелуя оказывается недостаточно, чтобы утолить накопившуюся жажду, эту голодную потребность друг в друге. Не разрывая прикосновения губ, Ыйджу, словно поддавшись какому-то почти отчаянному порыву, не раздумывая, пересаживается к нему на колени, крепко держась за крепкие плечи Вана, которые кажутся ему сейчас единственной опорой в этом бушующем океане чувств. Руки Николаса, уже не скованные прежней холодностью, моментально оказываются на бёдрах Ыйджу, мягко, но уверенно сжимая их, и тот невольно напрягается, чувствуя, как электрический разряд пробегает по телу, когда его пальцы сжимают чужое бедро. Бён, в каком-то почти отчаянном жесте, вжимается в его губы ещё сильнее, сжимая пальцы на чужих плечах так сильно, что, кажется, вот-вот оставит следы. Его руки, обжигающие, но в то же время нежные, как прикосновение шёлка, не спеша, но уверенно забираются ему под ткань одежды, касаясь прохладной, но уже звонкой от нарастающего желания кожи. Каждое прикосновение, каждый миллиметр исследуемой кожи отзывается дрожью, заставляет сердце биться ещё быстрее. Снова приходится разрывать этот пьянящий союз губ, вновь бороться с нехваткой воздуха, но это лишь разжигает огонь ещё сильнее, заставляя тут же, не теряя ни секунды, бросаться навстречу друг другу, снова и снова. Николас начинает исследовать чувствительную кожу на шее Ыйджу, оставляя за собой дорожку влажных, горячих поцелуев, лаская и слегка засасывая её, заставляя издавать тихие, вырывающиеся из глубины груди стоны. Глаза Ыйджу плотно закрыты, он полностью отдаётся ощущениям, растворяясь в этом водовороте страсти, и ничего совершенно не волнует его в этот момент. Абсолютно ничего. Даже то, что они находятся в машине, на обочине тихой, пустынной дороги, где, возможно, изредка проезжают машины, но сейчас, в их собственном мире, им обоим ничего не слышно, кроме приглушенного шума их собственных сердец и друг друга. — Ненавижу… — вырвалось у Ыйджу, когда Николас, продолжая целовать его шею, дразня и возбуждая, снова прикусил чувствительную кожу у основания челюсти, ровно там, где проходила пульсирующая вена. — Ненавижу тебя… — повторил он, между прерывистыми, сбивчивыми выдохами, извиваясь на его коленях, словно пытаясь стряхнуть с себя этот обжигающий жар, но лишь глубже погружаясь в него, становясь его пленником. — И поэтому ты сейчас сидишь у меня на коленях?  — произнёс Ван, усмехаясь в его шею, его голос звучал низко и хрипло, обволакивая Ыйджу, словно густой бархат, и в то же время пульсируя первобытной, неукротимой силой. Он слегка прикусил кусочек кожи на его шее, заставляя парня тихо застонать, издать приглушённый, почти животный звук, полный смеси боли и удовольствия. Тот инстинктивно сжимал пальцы на его бедре, будто пытаясь унять дрожь, пробегающую по всему телу. Николас почувствовав эту реакцию, сильнее сжал его бедро. Проникнутый жгучими желаниями он медленно спускался ниже по изгибу шеи Ыйджу, его губы находили самые чувствительные точки — ключицы, ложбинку между ними, оставляя влажные, горячие следы. Бён реагировал на каждое прикосновение глухими вздохами, всё его тело покрывалось дрожью, а лёгкое потряхивание тела выдавало нарастающее возбуждение.  Одежда, эта нелепая преграда, мешала чувствовать друг друга во всей полноте, и Ыйджу, повинуясь внезапному порыву, осторожно снял с себя лёгкую куртку, бросив её на сиденье рядом. Затем, с той же решительностью, он обвил руки вокруг Николаса, начав неспешно исследовать его тело. Пальцы скользили под ткань его одежды, пробираясь сквозь слои, и в каждом новом прикосновении возникали всё новые волны влечения, разжигая пламя ещё сильнее. Ыйджу провёл ладонью по рельефному прессу Николаса, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, медленно поднимаясь всё выше, не спеша касаясь горячей кожи под тонкой тканью футболки. Наконец, пальцы пробежались по чувствительным соскам, и электрический импульс, казалось, пробежал по всему телу Вана, вызывая внутри всепоглощающее сжатие, настоящий прилив желания, который, казалось, мог выплеснуться наружу в любую секунду. — Ты сводишь меня с ума… — тихо прошептал Николас, его голос дрожал от переполняющих его чувств, — Я так долго этого хотел, ты даже не представляешь, как сильно. Он приблизился и стал нежно целовать Ыйджу в губы. Поцелуй сразу же приобрёл требовательный, страстный оттенок — язык Николаса искал во рту Ыйджу, исследовал его с грубостью, словно соревнуясь с собственным нетерпением. — Я тоже… — тихо ответил Бён, почти шёпотом, его голос был хриплым от волнения, — я больше не могу ждать.. Он попытался сдвинуться, легкая теснота кресла мешала, и он едва заметно намекнул, что было бы лучше перебраться хотя бы на заднее сиденье машины, где было бы больше пространства. Но Николас, словно прочитав его мысли, не дал ему уйти. Он схватил его снова за губы, целуя ещё более грубо и настойчиво, не давая возможности оторваться. — Нико… — вырвалось у Ыйджу сквозь поцелуй, короткое, прерывистое имя, выскользнувшее как просьба, как признание. От трения и нарастающего возбуждения по позвоночнику Николаса прошла дрожь, и он инстинктивно запрокинул голову назад, всем телом прижимаясь к Ыйджу. — Нет. Я хочу здесь, — прохрипел он, его голос был низким и сдавленным. Бён от напряжённости и нарастающего возбуждения даже не стал сопротивляться. Он медленно и с лёгкой трепетностью снял с себя футболку, обнажая влажную от пота кожу. Николас, не теряя ни секунды, помог ему стянуть джинсы, а затем сам избавился от своей худи, бросив её куда-то назад и сидел в джинсах, которые были спущены лишь до колен. Затем, стянув боксеры Ыйджу вниз, обхватив его тело ещё плотнее, Николас стал держать пальцы рядом с его ртом.  — Соси. — простое слово прозвучало властно и одновременно нежно. И хотя сейчас у них не было смазки, и Ыйджу в глубине души сожалел об этом, он не стал возражать. Может, это было опьянение возбуждением, может, глубокая тоска по любимому — а может, всё вместе. Он поддался, жадно прижимая пальцы Николаса к губам, посасывая их. Слюна собиралась вокруг пальцев, он слегка давился, когда тот вдруг грубо засовывал их глубже в рот. Надавливание увеличивалось, требуя большего внимания, из-за чего Бён облизывался и ещё усерднее сосал пальцы, полностью погрузившись в ощущение и забыв обо всём вокруг. Он так сосредоточенно старался, что не замечал, как Исян смотрит на него с явным наслаждением, получая удовольствие от такой сцены. Внезапно его пальцы выскользнули изо рта, и рука плавно переместилась вниз, к входу.  Не давая Ыйджу время отдышаться, он медленно, но твёрдо ввёл сразу два пальца внутрь, и Ыйджу не смог сдержать стона — смесь боли и удовольствия заполнила его тело. Николас раздвигает фаланги, проталкивает дальше, а второй рукой придерживает Ыйджу за ляжку. Спустя время он начинает опускаться и подниматься на пальцах, но потом его обрывают, вытягивая их. Внезапно пальцы выскользнули, и Ыйджу вскрикнул от резкой боли, острыми ногтями поцарапав плечи Вана. Но боль лишь усилилась поцелуями — он тянулся к губам любимого, нуждаясь в близости. Николас без колебаний кусал его губы, пытался использовать язык, жадно сжимал талию так, что кожа покраснела. Руки Ыйджу медленно, но уверенно и чувственно скользили по телу Николаса, осторожно и одновременно настойчиво стягивая с него боксеры вниз, освобождая его горячее и напряжённое тело. Каждый миллиметр ткани, скользящий по коже, усиливал напряжение, разжигая пламя желания ещё сильнее. Он выбирал нужное положение, его тело напряглось в ожидании. Одной рукой он уверенно придерживал член Николаса, ощущая его горячую пульсацию, а другой — его плечо,  словно якорь, который удерживал его в этой буре страсти. Насаживаясь, Ыйджу издал тихий, сдавленный стон, когда тело Николаса встретило его. Затем, его руками, сильными и уверенными, его плавно опустили полностью вниз, позволяя им обоим привыкнуть к новому, интимному положению. Минуты тянулись, наполненные лишь прерывистым дыханием и тихим хныканьем Ыйджу, зарывающегося лицом в плечо Исяна, пытаясь унять бурю эмоций, разрывающую его изнутри. Чувства захлёбывали его, смешиваясь в дикий коктейль из желания, боли и абсолютной власти. В порыве страсти он впился зубами в кожу своего парня, оставляя кровавый след, который Николас встретил с тихим рыком. Потом, словно призывая к продолжению, ладони Николаса начали приподнимать его, мягко, но настойчиво. Ыйджу, повинуясь этому движению, сам начал то подниматься, то опускаться и его тело обретало свой ритм. Стоны вырывались из его груди, когда чужой лобок начинал биться о его ягодицы, синхронизируя их движения. Ноги дрожали, каждая мышца была напряжена до предела, и обоих настигало несдержанное, первобытное удовольствие. Ыйджу громко застонал, больше не в силах сдерживаться, и его движения стали более активными, более яростными. Он вцепился в плечи Николаса, их губы снова встретились в страстном, требовательном поцелуе, в котором смешались слюна, стоны и неописуемая нежность. Николас тоже не мог сдерживаться, отвечая на каждый толчок, на каждое движение, помогая ему, но не давя, позволяя Ыйджу вести их к финалу. Лишь под самый конец он начал двигать бедрами более уверенно и интенсивно, не сдерживаясь, отдаваясь этому мигу полностью. Пару таких резких, мощных движений, и Ыйджу изливается, его тело сотрясает волна оргазма, высвобождая семя на грудь своего парня. Ван тут же мягко снимает его с себя, чувствуя, как тело его парня обмякает в его руках. Затем, сделав ещё пару глубоких, мощных движений, он сам заканчивает, изливаясь на живот Ыйджу, оставляя на его коже горячие, липкие следы. Чтобы отдышаться, им потребовалось около пяти минут. Тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием, казалась оглушительной после бури страстей. Тела, слипшиеся от пота, медленно расслаблялись, но жар желания ещё долго будет пульсировать в их венах, напоминая об этой дикой, необузданной ночи. Николас открыл бардачок и достал оттуда пачку салфеток, чтобы стереть следы их «преступления» сначала с Ыйджу, а потом и с себя. Его движения были спокойными, даже немного заботливыми, будто он пытался вернуть порядок в этот хаос чувств, что всё ещё витал между ними. Ыйджу, чувствуя, как тело постепенно оттаивает от жара, медленно перебрался на заднее сиденье, чтобы нормально одеться. Ткань одежды липла к коже, но он не спешил — внутри всё ещё звенело от того, что только что произошло. Николас уже натягивал джинсы, застёгивая ремень, и с тихим смешком выдохнул: — Это было просто ахуенно, — сказал он, доставая из кармана сигареты и зажигалку из бардачка. Сигарета вспыхнула мягким огоньком, и в тесном пространстве машины запах табака мгновенно смешался с остаточным теплом их дыхания. Одевшись, Ыйджу вернулся на переднее пассажирское сиденье. Он смотрел на Вана с лёгкой усталостью, но в его взгляде не было ни раздражения, ни недоверия — только тёплая, искренняя улыбка, такая чистая и обезоруживающая, что Николас, поймав этот взгляд, не смог не улыбнуться в ответ. — Что? — спросил он, разглаживая растрёпанные волосы и бросив на него короткий, чуть игривый взгляд. В голосе звучало тихое удовлетворение, переплетённое с уставшей нежностью. — Ничего, — покачал головой Бён, его глаза всё ещё светились мягким послевкусием от близости. — Так что?.. Можно считать, что мы теперь помирились? Николас чуть приподнял уголок губ, в его взгляде мелькнул знакомый огонёк, тот самый, от которого когда-то у Ыйджу сердце начинало биться быстрее. — А тебе, правда, понравилось жить без меня? — спросил он, тоном вроде бы насмешливым, но с лёгким оттенком уязвимости, который не укрылся от внимательного взгляда Ыйджу. — Нет, — ответил тот твёрдо, не раздумывая ни секунды. Его голос прозвучал тихо, но с той уверенностью, что не требует доказательств. Николас засмеялся негромко, но искренне, так, как не смеялся, наверное, со дня их ссоры. В этом смехе было столько облегчения, будто с его души наконец-то сняли тяжёлый камень, мешавший дышать. На миг всё показалось таким простым — как будто эти две недели тишины никогда и не существовали. — Ну конечно, мы помирились, — сказал он, чуть улыбнувшись и выдыхая тонкую струйку дыма в приоткрытое окно. — Знаешь, без тебя было просто… невыносимо. Вроде бы жил, делал вид, что всё нормально, но постоянно ловил себя на мысли, что чего-то не хватает. Что тебя не хватает. Он усмехнулся чуть грустно и провёл ладонью по волосам. — В итоге решил, что плевать на гордость, просто приеду. Сел в машину, припарковался здесь, и, видимо, от усталости просто вырубился. А когда ты разбудил меня… я не знаю, что со мной случилось. Вместо того чтобы сказать, зачем я здесь, я вдруг начал нести чушь про “по делам”. Наверное, испугался. Испугался, что, если скажу всё честно, ты просто развернёшься и уйдёшь. Он замолчал на секунду, медленно выдыхая дым, не глядя на Ыйджу. Тот, не отводя взгляда, слушал внимательно, словно боялся упустить хоть одно слово — каждое движение, каждую интонацию, в которых чувствовалась искренность и какая-то тихая усталость. — Хотя, если честно, всё, чего я тогда хотел, — просто обнять тебя. Ыйджу чуть опустил глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих простых слов. Сердце билось часто и неровно — то ли от воспоминаний, то ли от того, что Николас наконец сказал вслух то, чего он так долго ждал. Он тихо вздохнул, подняв взгляд, в котором смешались влюбленность и нежность.  — А ты ведь мог просто это сделать, — сказал он улыбнувшись, но в голосе слышалось что-то большее, чем упрёк. И, не дав Николаcу ответить, Бён внезапно потянулся вперёд и обнял полуобнажённое тело Исяна, совершенно не заботясь о неудобном положении или том, что они всё ещё в машине. Всем сердцем улыбнувшись, словно приняв решение, он прошептал, уткнувшись щекой в его плечо: — Тогда я сам это сделаю, — и поцеловал его в щеку, оставляя там лёгкий, но такой значимый след. Николас рассмеялся, на этот раз чуть громче, но смех его был недолгим, словно его щекотали не только слова, но и само прикосновение. Он осторожно взял лицо Ыйджу в свои ладони, словно опасаясь спугнуть его, и притянул к себе, подарив мимолётный, но полный нежности поцелуй в губы. Секунда, и он уже отстранился, вновь усмехаясь: — Зато мы бы просто уехали, а не… нашли такой необычный способ помириться, — произнёс он, словно подводя итог их ночи, и с небрежной лёгкостью натянул на себя худи. Ыйджу, слушая его, лишь рассмеялся в ответ. Этот смех был заразительным, полным понимания и той лёгкости, которая так отличала его. И, может быть, они ещё долго будут улыбаться, вспоминая эту ночь — не из-за страсти, а потому что именно в ней всё наконец стало на свои места.