Ноктюрн для пустоты

Следующий вечер. Воздух в «Nocturne» был густым и тяжёлым, словно перед грозой. Рен знала, что он придёт. Его обещание «проведать» висело в воздухе дамокловым мечом. И она решила встретить его не с вызовом в глазах, а с холодным, отстранённым спокойствием. Её оружием будет нормальность. Когда Тоджи вошёл, она даже не взглянула в его сторону. Он занял свой столик в глубине зала, растворившись в тенях, но его присутствие ощущалось каждой клеточкой её кожи. Настало время её сета с Юмой. Они поднялись на маленькую сцену. Юма, всё ещё слегка смущённый её вчерашним вниманием, улыбался ей по-дружески. Рен ответила лёгкой улыбкой, но её взгляд был пустым, направленным куда-то вдаль, за стены бара. Она села за синтезатор, её пальцы коснулись клавиш, и первые, отрывистые, гипнотические ноты наполнили помещение. Это была не та меланхоличная электроника, что звучала обычно. Это было нечто иное — минималистичное, пульсирующее, полное невысказанного напряжения. «You've applied the pressure…» (Ты оказал давление) — её голос прозвучал тихо, ровно, без привычной эмоциональной подачи. Он был холодным, как лёд. «…to have me crystalised.» (чтобы закристаллизовать меня) Она пела не для публики. И уж точно не для Юмы. Она пела в пустоту, где сидел он. Каждое слово было обращено к нему. «And you've got the faith…» (И ты веришь) — подхватил Юма своим бархатным баритоном, его партия переплеталась с её, создавая ту самую интимную, полную недосказанности атмосферу. «…that I could bring paradise.» (что я мог бы довести до блаженства) Их голоса сливались, но в этот раз в их дуэте не было тепла. Было противостояние. Диалог, в котором она была кристаллом — холодной, твёрдой, отстранённой. А он — тем, кто оказывал давление. «I'll forgive and forget…» (Я прощу и забуду)— пела она, и в этих словах была не просьба, а вызов. Смог бы ты? «…before I'm paralyzed.» (прежде, чем я буду парализован) — вторил Юма, и это звучало как предупреждение. Рен чувствовала на себе взгляд Тоджи. Он прожигал её насквозь. Она видела, как он сидит неподвижно, его лицо скрыто в полумраке, но всё его существо было сосредоточено на ней. На сцене. На этом странном, полном скрытой агрессии и притяжения дуэте с другим мужчиной. Припев прозвучал как заклинание, как попытка установить границы, которые он так яростно пытался разрушить: «So don't think that I'm pushing you away…» (Не думай, что я отталкиваю тебя) «When you're the one that I've kept closest.» (Когда это ты — тот, кого я держала ближе всех) Она пела эти слова, глядя прямо в его тень. Это была её правда. Как бы цинично и больно это ни было, он стал тем, кто был к ней ближе всех за последние годы. Он проник в её крепость, потому что она сама, сама того не желая, впустила его. «You don't move slow…» (Ты не двигаешься медленно)— её голос дрогнул, выдавая напряжение. «…taking steps in my direction.» (Делая шаги в моём направлении) Она видела, как он немного развалился на стуле, его движение было плавным, контролируемым, но в нём читалась та же яростная концентрация, что и в бою. Песня подходила к концу, её пульсирующий ритм затихал. Последние строки прозвучали как выдох, как признание, вырванное силой: «Go slow…» (Действуй медленнее) Их голоса, её и Юмы, слились в последнем, затухающем аккорде. На сцене воцарилась тишина. Аплодисменты были сдержанными, но продолжительными. Рен спустилась со сцены, её колени слегка подрагивали. Она не смотрела на Тоджи. Она прошла за стойку и сделала вид, что занята бокалами. Через несколько минут он подошёл. Не к стойке, а прямо к тому месту, где она стояла. Он не говорил ни слова. Он просто положил на стойку деньги — ровно за один стакан виски, который он так и не заказал сегодня. Его взгляд был тяжёлым, невыносимым. — Медленнее, — тихо произнёс он, и в этом одном слове был ответ на всю её песню, на весь её немой вызов. Это было не извинение. Это было обещание. Обещание того, что игра далеко не окончена. Но теперь правила, возможно, менялись. Он развернулся и ушёл. --- Тоджи смотрел на её спектакль с Юмой, и по его лицу медленно расползалась улыбка. Не та едкая усмешка, что бывала обычно, а настоящее, живое развлечение. Она пыталась его задеть. Эта маленькая, яростная Птичка, вся надувшаяся от обиды, решила, что флирт с безопасным, милым барменом станет для него ударом. Это было до смешного мило. И совершенно прозрачно. Он видел, как она смеётся чуть громче, чем нужно, как её пальцы задерживаются на рукаве Юмы на секунду дольше необходимого. Он видел, как она бросает на него украдкой взгляды, проверяя эффект. И каждый такой взгляд, полный вызова и неуверенности одновременно, заставлял его улыбку становиться шире. Она думала, что играет с огнём. Она и не подозревала, что он — сам пожар, и её попытки раздуть пламя с помощью этой зажигалки только смешны. Когда она с Юмой исполнила ту песню, с её напряжёнными взглядами и полными скрытого смысла словами, Тоджи чуть не рассмеялся вслух. Она пела ему о том, чтобы он «двигался медленнее», в то время как вся её поза, каждый взгляд кричали ровно об обратном: «Смотри! Ревнуй! Борись за меня!» Какой тонкий, изящный ход. И какой абсолютно бесполезный. Он подошёл к стойке, наслаждаясь тем, как её «невинный» флирт с Юмой мгновенно замер, сменившись настороженным вниманием. Он положил деньги. Не потому, что хотел пить, а чтобы продемонстрировать: он всё ещё здесь. Он всё ещё платит. Он всё ещё главный зритель в этом театре. — Медленно, — сказал он, глядя прямо на неё, и наслаждался тем, как алая краска заливает её щёки. Он видел, что она поняла. Поняла, что он не купился на её игру. Поняла, что он видит её насквозь. И что его это не злит, а забавляет. Уходя, он слышал за своей спиной её сдавленное, яростное дыхание. И его улыбка не сходила с лица до самого дома.

***

На следующий вечер он вошёл в бар с ленивой, хищной грацией. Рен, увидев его, тут же сделала вид, что поглощена беседой с Юмой. Она снова надела маску лёгкости и игривости, но сегодня в её глазах читалась тень неуверенности. Тоджи занял своё место и заказал виски. Когда она принесла ему стакан, её рука была идеально устойчива и не тряслась как в те разы, но взгляд упорно избегал его. — Ну что, Птичка, — начал он, его голос был бархатным, полным скрытого смеха. — Как поживает твой… личный источник утешения? Она замёрла, сжав поднос. — Я не знаю, о чём вы. — О, я думаю, знаешь, — он отпил, не сводя с неё глаз. — Тот, с кем ты так мило флиртуешь, когда хочешь кого-то другого позлить. Скажи ему от меня спасибо. Он… развлекает. Он видел, как по её шее разливается краска гнева и унижения. Её пальцы сжали поднос так, что костяшки побелели. — Он не источник утешения, — прошипела она. — Он мой друг. В отличие от некоторых. — Друг, — Тоджи растянул слово, наслаждаясь каждым звуком. — Конечно. Очень удобно. Особенно когда этот «друг» смотрит на тебя как на внезапно упавший с неба десерт. Ты уверена, что он понимает правила твоей игры? — Это не игра! — вырвалось у неё, и он наконец увидел в её глазах ту самую, чистую, неконтролируемую ярость, которую она пыталась скрыть. — Всё — игра, Птичка, — мягко сказал он, ставя стакан на стойку. — Просто некоторые из нас играют в неё лучше. И знаешь, что самое забавное? — Он наклонился чуть ближе через стойку, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота. — Ты выбрала самого скучного партнёра. С ним даже ревновать неинтересно. Это как наблюдать, как кролик пытается напугать волка. Он выпрямился, оставив её с трясущимися руками и пылающим взглядом. Он повернулся к уходящему, но бросил через плечо: — В следующий раз, если захочешь меня позлить, найди кого-то поинтереснее. А ещё лучше… просто попроси. И он ушёл, оставив её в ярости и с горьким осознанием полного провала. Он не ревновал. Он смеялся. И от этого её обида становилась только острее, а его присутствие в её жизни — ещё неотвязнее. Она хотела задеть его, а лишь развлекла. И в этом была вся суть Тоджи Фушигуро. Рен смотрела на его удаляющуюся спину, всё ещё чувствуя на своей коже жгучий холод его взгляда и слыша эхо своего же припева: «When you're the one that I've kept closest» (Когда ты — тот единственный, кого я подпустила ближе всех к себе.) Она проиграла эту битву. Снова. Потому что даже пытаясь оттолкнуть его, она лишь подтвердила, насколько он важен. --- Песня: Crystalised - The XX