Ноктюрн для пустоты

Рен стояла за стойкой бара «Nocturne», и каждый нерв её тела был натянут до предела. Она чувствовала себя так, будто её кожу содрали, обнажив сырую, болезненную плоть, а поверх натянули чужое, неудобное платье. Она выбрала свою самую надёжную броню. Длинное чёрное платье с высоким воротником и длинными рукавами, скрывавшее каждую отметину, каждый синяк, оставленный его руками и губами. На пальцах — целый ворох серебряных колец, холодных и тяжёлых. В ушах — большие круглые серьги, отбрасывающие тени на шею. И помада. Тёмная, почти бордовая, точно в цвет её вишнёвых волос. Маска безупречной, чуть отстранённой барменши была надета идеально. Но внутри всё замирало в ужасе от одной мысли: а если он придёт? Что она скажет? Что сделает? Как посмотрит на него после той ночи, после той наготы — не только физической, но и душевной? И он пришёл. Дверь открылась, и он вошёл с той же неспешной, хищной грацией. Его взгляд сразу же нашёл её за стойкой. И маска тут же щёлкнула и опустилась на его лицо. Тот самый язвительный, едкий насмешник, каким она знала его до всего этого. Он занял своё место, не сводя с неё глаз. Рен заставила себя дышать ровно, подошла к нему. Её движения были выверенными, плавными, будто она отрепетировала их. — Тоджи, — произнесла она, и голос не подвёл, прозвучав ровно и холодно. — Как обычно? Он облокотился на стойку, его зелёные глаза с насмешкой скользнули по её новому образу — по высокому воротнику, скрывающему шею, по длинным рукавам. — Ого, — протянул он. — Какое преображение. Вчера — взъерошенная птичка, сегодня — готическая невеста. Что случилось, Птичка? Простудилась? Или просто прячешь синяки? Его слова ударили точно в цель, заставив кровь прилить к щекам. Но она не дрогнула. — Меняю образы для разнообразия, — парировала она, наливая ему виски. — А вы, как я вижу, неизменны. — Консерватор, что поделать, — он взял стакан, его пальцы намеренно коснулись её, когда она ставила его на стойку. Она дёрнула руку назад, будто обожглась. Он усмехнулся. — Нервничаешь? Или просто боишься, что твой новый наряд не выдержит ещё одной… напряжённой ночи? — Я не понимаю, о чём вы, — она отвернулась, делая вид, что проверяет полку с бокалами. Её спина была прямая, как струна. — Не понимаешь? — он сделал глоток. — А по-моему, всё как раз очень понятно. Ты сегодня вся такая… закрытая. И физически, и морально. Как будто боишься, что кто-то увидит, что внутри. А внутри-то всё ещё горит, да, Птичка? Она резко повернулась к нему, её глаза вспыхнули за слоем тёмной помады. — Может, хватит играть в кошки-мышки? Вы получили то, что хотели. Одна ночь, как и договаривались. Можете прекратить этот… фарс. — Фарс? — он приподнял бровь. — А я думал, это наше обычное милое общение. Ты же сама сказала, что с тобой всё в порядке. Или солгала? Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось не просто издевательство. Было любопытство. Ему было интересно, как долго она продержится. Сможет ли она снова надеть маску и делать вид, что ничего не было. Рен поняла это. И поняла, что не может позволить ему победить. Она не может позволить ему видеть, как она сломана. Она наклонилась через стойку, её голос стал тихим и ядовитым. — Всё в порядке, Тоджи. Просто я сегодня не в настроении для твоих игр. Может, поищешь кого-то другого, чтобы поиздеваться? Того, кто не знает, каким жалким и пустым ты становишься без своей едкой бравады. На секунду его маска дрогнула. В глазах мелькнуло что-то опасное, почти яростное. Он ненадолго замолчал, изучая её. — Острый язычок, — наконец произнёс он, отпивая виски. — Хорошо. Сегодня я дам тебе передышку. — Он поставил стакан и встал. — Но запомни, Птичка. Ты можешь прятаться за своими платьями и помадой сколько угодно. Но я уже видел, что под ними. И мне понравилось. Он бросил деньги на стойку и направился к выходу, бросив на прощание: — До завтра. Надеюсь, к тому времени твоё «настроение» улучшится. И он ушёл. Рен осталась стоять, сжимая край стойки до белизны костяшек. Он не дал ей ни капли снисхождения. Ни намёка на то, что между ними что-то изменилось. Он просто продолжил игру, зная, что теперь у него есть над ней новая власть — власть памяти. И она боялась, что этой власти хватит, чтобы сломать её окончательно.