Ноктюрн для пустоты

Утро застало Рен в состоянии тяжёлого, беспокойного оцепенения. Прошлая ночь висела на ней гирями — его странный, усталый уход, её собственная боль, острая и ясная, как осколок стекла в груди. Она механически готовила кофе, её взгляд был пустым, устремлённым в стену, где ещё витал призрак его присутствия. И вдруг на телефоне, лежавшем на столе, вспыхнул экран. Короткая, резкая вибрация заставила её вздрогнуть. Она медленно потянулась к аппарату, почти боясь взглянуть. Сообщение. От него. Сердце в её груди совершило один-единственный, оглушительный удар, а затем забилось с такой бешеной частотой, что у неё перехватило дыхание. Она судорожно щёлкнула по кнопке. **Тоджи** *На заказе. Не знаю, когда вернусь.* Всего шесть слов. Ни приветствия, ни подписи. Сухая, деловая констатация факта, как отчёт о выполнении работы. Но для неё эти шесть слов значили больше, чем любое признание. Он предупредил её. Он, для которого их ритуал существовал только в моменте «здесь и сейчас», который уходил, не оглядываясь, и появлялся, когда хотел, — он посчитал нужным сообщить ей, что его не будет. Потому что знал, что она будет ждать. Потому что знал, что её «антенна» будет ловить его отсутствие как ещё одну боль, и, возможно, он хотел избавить её от этого. Но её сердце, бешено колотившееся о рёбра, кричало не об этом. Оно кричало о страхе. Острый, леденящий, животный страх за него. «На заказе». Это означало опасность. Это означало бой. Это означало, что кто-то, где-то, возможно, прямо сейчас целится в него проклятым копьём или магическим снарядом. Это означало, что его пустота, его единственная защита, могла не сработать. Что он мог не вернуться. Она вскочила с места, не в силах усидеть. Её ладони вспотели. Она представила его с разорванным плечом, как тогда. Представила его лежащим где-то в грязи, одного. И эта мысль была невыносимой. И в этот момент, стоя посреди своей кухни с телефоном в дрожащей руке, под аккомпанемент бешеного стука собственного сердца, Рен с абсолютной, безоговорочной ясностью всё поняла. Это не была зависимость. Не была потребность в тишине. Не была привычка или отчаянная попытка заполнить пустоту. Она любила его. Любила эту бездушную, циничную, опасную пустоту по имени Тоджи Фушигуро. Всем своим израненным, слишком громким, но всё ещё живым сердцем. Любила его шрамы, его молчание, его редкие, искренние усмешки. Любила даже его ярость, потому что она была частью него. И этот страх, этот всепоглощающий ужас при одной мысли, что с ним может что-то случиться, был самым красноречивым доказательством. Сильнее любых песен, сильнее любых слов. Она медленно опустилась на стул, прижимая телефон к груди, как талисман. Теперь она знала. Капкан захлопнулся окончательно, и у неё не было ни малейшего желания из него выбираться. Даже если это означало вечно жить со страхом в сердце и с этой безответной, сокрушительной любовью к человеку, который, возможно, никогда не сможет её полюбить в ответ. Она сидела и ждала. Потому что теперь её мир сузился до этих шести слов и до мучительной надежды на новое сообщение, которое скажет, что он жив.

***

С тех пор как пришло то смс, в жизни Рен воцарилась новая, мучительная реальность. Размеренный ритм её жизни в «Nocturne» был взорван. Теперь каждый день начинался и заканчивался одним и тем же — тихим, всепоглощающим ужасом. Она стала похожа на струну, натянутую до предела. Её маска язвительной барменши всё ещё работала, но под ней скрывалась постоянная, изматывающая тревога. Она ловила себя на том, что её взгляд то и дело устремляется к двери, прислушивается к каждому щелчку замка, к каждому шагу, надеясь узнать его тяжёлую, неспешную поступь. Но его не было. Дни сливались в неделю. «Nocturne» жил своей жизнью — шумной, полной чужих эмоций, которые теперь обрушивались на неё с новой силой. Без его «тишины» она снова была беззащитна перед этим шквалом, но теперь это было не главной болью. Главной болью было его отсутствие. Она плохо спала. По ночам её мучили кошмары — смутные, обрывочные образы: тёмные переулки, вспышки проклятой энергии, его спина, удаляющаяся в темноту, и всепроникающее чувство потери. Она просыпалась с одним и тем же вопросом на устах, заданным в пустоту: «Ты жив?» За стойкой её движения стали резче. Шутки — острее, почти до жестокости. Она как будто пыталась выжечь свою тревогу этим показным цинизмом. Юма смотрел на неё с растущим беспокойством, но ничего не спрашивал. Она постоянно проверяла телефон. Никаких новых сообщений. Молчание было оглушительным. Оно было хуже, чем любая плохая весть. Оно было неопределённостью, растянутой во времени, пыткой надеждой, смешанной со страхом. Иногда, когда бар пустел и воцарялась тишина, она подходила к синтезатору и касалась клавиш, но не играла. Она просто сидела, глядя на тот самый листок с песней. Теперь эти слова — «В руки твои умру», «Нет, не отпущу» — звучали для неё не как признание, а как пророчество. Как приговор. Она поняла, что значит быть привязанной к человеку, чья жизнь — это вечная игра со смертью. Она была прикована к нему всеми своими чувствами, всей своей болью, и не могла ничего сделать, кроме как ждать. Ждать и бояться. И в этой постоянной, гнетущей тревоге она осознала ещё одну горькую правду: даже его пустота, даже его цинизм и жестокость были для неё бесконечно дороже, чем эта всепоглощающая тишина его отсутствия. Потому что в ней была хоть какая-то надежда. А в этой тишине не было ничего, кроме страха.

Дверь открылась с привычным, негромким звонком. И он вошёл. Рен в этот момент вытирала бокал, её спина была к входу, но всё её существо, каждая клетка, настроенная на его «тишину», среагировала ещё до того, как она успела обернуться. Воздух в баре сжался, а потом… выровнялся. Наполнился тем самым, знакомым до боли, отсутствием. Она замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце совершает в груди дикий, болезненный кульбит. Потом медленно, очень медленно, повернулась. Он был здесь. Целый. Невредимый. Высокий, молчаливый, в своей чёрной куртке. Он пережил это. Вернулся. Волна облегчения, такая мощная и всепоглощающая, что у неё потемнело в глазах, накатила на неё, смывая недели страха, бессонных ночей и леденящей тревоги. Она не смогла сдержать улыбку — широкой, сияющей, глупой улыбки облегчения, которая озарила всё её лицо. Она, наверное, сияла, как дура, и ей было всё равно. Он прошёл к своему месту и скользнул на табурет с той же неспешной, хищной грацией. Его взгляд скользнул по ней, быстрый, оценивающий, и она увидела в нём… ничего. Ни намёка на ответное чувство. Ни усталости, ни радости возвращения. Лишь ту самую, привычную, ледяную отстранённость. И прежде чем она успела что-то сказать, выдохнуть его имя, он бросил, глядя прямо перед собой на полку с бутылками: — Прекрати сиять так от радости, я ослепну. Слова прозвучали с его обычной, язвительной прямотой. Но сегодня в них не было игры. Не было того скрытого подтекста, что позволял ей парировать. Это был холодный, почти что раздражённый щит. Приказ. Убери эту улыбку. Убери эти чувства. Я не хочу этого видеть. Сияние на её лице погасло, словно кто-то щёлкнул выключателем. Улыбка не просто исчезла — она была сметена волной леденящего стыда и боли. Она почувствовала себя ребёнком, которого только что отчитали за неподобающую эмоцию. Она кивнула, опустив взгляд, и её пальцы снова сомкнулись на бокале. Маска, которую она с таким трудом натягивала все эти дни, вернулась на место, став теперь только тяжелее. — Виски? — спросила она, и её голос прозвучал ровно, профессионально и абсолютно пусто. Он кивнул, не глядя на неё. — Да. И всё. Ритуал возобновился. Но что-то в нём сломалось окончательно. Он вернулся с задания живым, но принёс с собой не облегчение, а новую, более глубокую рану. Он видел её песню. Видел её душу. И его ответом была эта нарочитая, убийственная отстранённость. Рен налила ему виски, поставила бокал на стойку и отошла к другому концу, делая вид, что занята инвентаризацией. Она чувствовала его присутствие как физическую боль. Он был здесь, всего в нескольких шагах, но дистанция между ними стала пропастью. И она понимала, что перейти её сможет только он. А он даже не смотрел в её сторону. Вечер тянулся мучительно долго. Воздух между ними был густым и неподвижным, как вода в заброшенном колодце. Рен выполняла свои обязанности на автомате, её движения были отточенными, но безжизненными. Каждый раз, подходя к нему, чтобы забрать пустой бокал или поставить новый, она чувствовала, как её спина напрягается под тяжестью его молчаливого, отстранённого присутствия. Он пил больше обычного, но опьянение не делало его мягче. Напротив, его молчание становилось ещё более плотным, непроницаемым. Он был похож на утёс, о который разбивались все её попытки хоть как-то прорваться через эту стену. Когда бар почти опустел, а Юма уже давно украдкой поглядывал на них, явно желая поскорее закончить, Рен подошла к нему в очередной раз. Она налила ему последний стакан виски, поставила её на стойку с чуть более громким, чем нужно, стуком. И не ушла. Она стояла, глядя на его склонённую голову, на тёмные волосы, на мощную линию плеч. Вся её накопленная за эти недели тревога, боль от его холодного возвращения и отчаянная потребность понять вырвались наруху в одном-единственном, сдавленном вопросе. — Что случилось? Тоджи не поднял на неё взгляд. Он медленно повращал бокал в пальцах, наблюдая, как жидкость колышется у стенок. — Ничего такого, с чем бы я не справился, — его голос был низким и ровным, без единой трещинки. — Обычная работа. Грязная. Скучная. Он сделал небольшую паузу и наконец поднял на неё глаза. Его зрачки были тёмными, пустыми. — А что? Ждала чего-то интересного? Криминальную романтику? — в его голосе прозвучала знакомая, ядовитая нотка, но на этот раз она резала как стекло. — Разочарована, Птичка? Хотелось бы услышать душераздирающую историю о том, как я чудом выжил, истекая кровью, и думал только о тебе? Он отпил глоток, его взгляд стал тяжёлым и насмешливым. — Увы. Всё куда прозаичнее. Деньги отработаны, цель ликвидирована. Всё. Никакой драмы. Так что можешь выключить это своё... сочувственное лицо. Оно мне не нужно. Он отставил бокал, поставив его ровно в центр подставки. — На сегодня всё. — Он поднялся, его движения были собранными и полными окончательности. Он бросил на стойку купюру, с лихвой покрывающую его счёт, и повернулся к выходу. На пороге он, как всегда, остановился, но на этот раз не для того, чтобы бросить колкость или сказать «спокойной ночи». Он просто постоял секунду, спиной к ней, и вышел, не оглядываясь. Его ответ был идеален. Он сохранил отстранённость, выставив её интерес как нечто наивное и глупое. Он не дал ей ни крючка, ни намёка. Он просто ещё раз напомнил ей правила их игры: никаких чувств, никаких вопросов, никакой драмы. Только транзакция. И он даже не подозревал, что своим холодным, «скучным» отчётом о работе он лишь подтвердил самый страшный её страх — что для него их связь так и останется всего лишь скучной прозой, в то время как для неё она уже давно стала самой мучительной и прекрасной поэзией. Дверь бара закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Рен замерла на холодном ночном воздухе, инстинктивно выискивая в привычных тенях высокую, неподвижную фигуру, прислонившуюся к стене. Она уже приготовилась к их молчаливой прогулке, к тому, как её пальцы обхватят его локоть, к тяжёлому, но знакомому чувству, что пусть ненадолго, но он — её. Но тротуар был пуст. Её взгляд метнулся влево, вправо. Никого. Только отблески фонарей на мокром асфальте и одинокий кот, шмыгнувший в подворотню. Он ушёл. Не стал дожидаться. Не стал провожать. Это было последней каплей. Тот маленький, глупый огонёк надежды, что теплился в ней, несмотря на все его колкости и отстранённость — надежда, что где-то там, под толщей льда, ему всё же не всё равно, — погас, захлёбываясь ледяной водой. Словно кто-то выбил из-под ног последнюю опору. Ноги сами подкосились. Она не села, а скорее рухнула на корточки, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене бара. Колени подтянулись к груди, руки обхватили их, и она спрятала лицо, уткнувшись лбом в колени. И тут её прорвало. Тихие, сдавленные всхлипывания переросли в беззвучные, но исторгающие всю душу рыдания. Её тело содрогалось, плечи тряслись. Это были не слёзы обиды или злости. Это были слёзы полного, абсолютного крушения. Всё, что копилось неделями — страх за его жизнь, унижение от его холодности, боль от его слов сегодня, осознание своей безответной, дурацкой любви, — вырвалось наружу единым, мучительным потоком. Она плакала о нём. О себе. Об их невозможных, ядовитых отношениях, которые для неё стали всем, а для него — всего лишь «скучной прозой». Она плакала так горько, что не слышала городского шума, не чувствовала холода, проникающего через тонкую ткань платья. Она была одинока в своей боли, заперта в стеклянном колпаке собственного отчаяния, и мир вокруг перестал существовать. — Мисс?.. Э-э, с вами всё в порядке? Голос прозвучал где-то совсем рядом, неуверенный, встревоженный. Рен вздрогнула, но не подняла головы. Её рыдания на мгновение прервались, сменившись прерывистыми, судорожными всхлипами. — Может, позвать кого-то? Или помочь добраться до дома? — настаивал мужской голос. Этот простой, человеческий вопрос, полный неподдельного, хоть и растерянного сочувствия, каким-то образом выдернул её из транса. Он напомнил ей, что она сидит на грязном тротуаре, на виду у всех, и рыдает, как сумасшедшая. Она с силой вытерла лицо ладонями, смазывая по щекам тушь и слезы. Глубоко, с присвистом вдохнула, пытаясь взять себя в руки. Голос был ей не нужен. Никакое сочувствие не могло исцелить эту рану. — Всё... всё в порядке, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло и разбито. — Спасибо. Я... я сейчас. Она не смотрела на прохожего. Медленно, с трудом разгибая затекшие ноги, она поднялась. Ноги дрожали. Она чувствовала себя абсолютно опустошённой, выпотрошенной. Слёзы высохли, оставив после лишь солёное жжение на коже и тяжёлую, каменную усталость в душе. Прохожий, всё ещё беспокоясь, постоял ещё мгновение, но, видя, что она держится на ногах, неуверенно кивнул и пошёл дальше. Рен осталась одна. Она посмотрела в ту сторону, куда ушёл он. Туда, где теперь была только пустота. Потом медленно, почти механически, побрела к своему дому. Впервые за долгое время путь до дома был по-настоящему тихим. Но это была не та, желанная тишина, что он приносил. Это была тишина опустошения. Тишина после битвы, которую она проиграла, даже не успев понять, что сражалась в одиночку.