Ноктюрн для пустоты

Тишина. Не та, что была раньше — натянутая, колючая, пронизанная невысказанным. Эта была густой, липкой, как смола. Её нарушало только ровное, глубокое дыхание Рен. Она спала. Лежала на боку, отвернувшись, подтянув колени к животу — поза эмбриона, поза защиты. Но не от него. От мира. Здесь, с ним в постели, она позволила себе расслабиться, и это было самым сильным её оружием против него. Тоджи не спал. Он лежал на спине, руки закинуты за голову, и смотрел в потолок, утопающий в темноте. Его тело, всегда собранное в тугую пружину, сейчас было расслаблено, но не соном. Оно было парализовано. Сковано тяжестью того, что лежало рядом. Он чувствовал её присутствие каждой клеткой. Не только тепло, исходящее от её тела, или звук дыхания. Это было что-то давящее, атмосферное. Как будто гравитация в комнате увеличилась, пригвоздив его к матрасу. Именно в этой вынужденной неподвижности, в этой липкой тишине, до него и стало доходить. Не как озарение, а как медленное, неумолимое сползание лавины. «Она от меня не отстанет». Мысль была грубой, простой и абсолютно беспощадной. Не «она меня любит» или «я ей нужен». Нет. Куда проще и страшнее. «Она вцепилась. И не отпустит». Он вспомнил её лицо, искажённое не яростью, а каким-то животным, слепым упрямством, когда она бросилась между ним и Годжо. Маленькая, хрупкая, но с взглядом, полным такой решимости, что её хватило бы на десятерых. Она не защищала его. Она защищала своё. Своё право на него. На эту токсичную, безумную связь, что их сплела. Он провёл по лицу ладонью, ощущая шершавую кожу. Циничный внутренний расчёт, его верный инструмент, выдавал единственно верный вердикт: «Она стала угрозой. Уязвимостью. Точкой приложения рычага. От неё нужно избавиться». Логично. Безупречно. Но почему-то сегодня этот вывод вызывал в нём не холодное согласие, а лишь глухое, ядовитое раздражение. Как на назойливого кота, которого уже не выгонишь с подоконника, потому что он греется на твоём единственном луче. Она была как паразит. Как лишайник, вросший в гранит. Не портил камень, нет. Но становился его частью. Неотъемлемой. Попробуй отодрать — останется шрам. Он повернул голову и посмотрел на её спину, на контур плеча, утонувший в полумраке. Она что-то пробормотала во сне. Бессвязный обрывок. Его имя? Ему почудилось. Чёрт возьми. Он не хотел этого. Он никогда не подписывался на это. Он хотел тишины, которую она приносила. Хотел вызова, остроты их игры. Хотел простого, физиологического облегчения, которое находил в её теле. Но он не хотел этого постоянства. Этой спящей рядом ответственности. Этой упрямой, слепой привязанности, которую нельзя было отшить колкостью, купить деньгами или запугать силой. Она не боялась его. В этом был корень проблемы. Она прошла через его яд, его холод, его отстранённость, и в итоге… просто прилипла. Как репей. Тоджи тихо, почти беззвучно, фыркнул. Злости на неё не было. Было странное, усталое раздражение, смешанное с чем-то вроде… уважения. К её упрямству. К её идиотскому, самоубийственному мужеству. Закрыл глаза. Но сон не шёл. Он видел её — не спящую, а смотрящую на него своими большими глазами, в которых читалось: «Я здесь. И никуда не уйду. Что бы ты ни делал». И самое ужасное было в том, что он ей верил. Он не мог её убить — это было бы бессмысленно и… скучно. Не мог выгнать — она бы вернулась. Не мог заплатить, чтобы она отстала — её преданность была не того сорта, что покупается за деньги. Он был в ловушке. Ловушке, которую не расставил никто другой. Ловушке, которую он сам позволил захлопнуться, войдя однажды в её бар, а потом — в её постель, и в конце концов, сам того не заметив, позволил ей войти в ту самую «пустоту», которую он так тщательно охранял. Рен во сне повернулась на другой бок, к нему. Её рука бессознательно легла ему на грудь. Тяжесть была невесомой, но он ощутил её, как удар. Он не оттолкнул её. Не потому, что ему было приятно. А потому, что понял: это бесполезно. Она всё равно найдёт способ прикоснуться. Найдёт способ быть рядом. Он лежал и смотрел в потолок, и в голове у него, циника и прагматика, рождалось единственно возможное, чудовищное в своей простоте решение. Бороться с этим — всё равно что пытаться остановить прилив. Можно потратить силы, можно утонуть. А можно… перестать бороться. Просто плыть. Он не собирался меняться. Не собирался становиться «лучшим человеком». Не собирался давать ей обещания или клятвы. Он просто… сдавался. Признавал поражение. Капитулировал перед упрямством одной маленькой, сумасшедшей Птички, которая решила, что он — её. Тоджи медленно выдохнул. Воздух в комнате снова застыл. Но теперь он знал. Это была не его тишина. Это была их тишина. И ему предстояло научиться в ней жить.