Arknights: Godless

[Закрытая библиотека Латерано]

” { — Отец, зачем все эти муки? Разве забирать свет, обрекая на тьму — достойная участь дурака? Разве это не жестоко? Справедливо ли? }

Мое дитя, один из многих верных, что были подобно мне – прекрасны и умны. Его крылья были белее звезд, но нимб шатался и немного тускнел, показывая сомнения. Он задал мне вопрос, от которого я застыл.

Меня пронзила боль – чувство предательства, и одновременно – вины.

Я не мог предаться сомнению и показать слабость. Поддавшись гневу, я назвал его своей ошибкой, раз жалеешь невежество ползущих.

Другие дети, услышав это, возненавидев брата за сомнения. 

Он онемел.

Мой же сын посмотрел на меня с такой обидой и жалостью, что боль начала есть мое нутро.

Он ушел к смертным, отказавшись от света, и даже имени, возжелав теперь прожить жизнь на земле, вместо восседания в Цикле.

Коснувшись земли, его нимб почернел, а крылья рассыпались. Он взял свой почерневший круг, и сломал пополам, словно цепь, от чего тот, став пылью, исчез.

Теперь он больше не богоподобен. И это его выбор.

Мой падший сын — Łǔ ”

Так гласит закрытая и забытая книга Латерано, страницы которой уже почти сгнили. Лишь приписка чернилами на конечной стороне обложки была нова, если высохшие за 20 лет черные сопли можно назвать новыми. Буквы строились в одно слово: Бред

***

0.5

[События разворачиваются ещё до основного сюжета Arknights]

На землях Терры не проходит и дня без истории и бедствий - войн, болезней, катастроф. Море трагедий, и как малый противовес им, конечно же появление сияющих добрейших и «правильнейших» героев, что превозмогая, приводят такой нужный, но незаслуженный жителями Терры – мир и покой. Иногда. Но когда среди смертных ходят те, кто рожден со светом – нимбом над головой и крыльями за спиной – истории становятся легендами. Санкты… Существа света, рожденные слышать его шёпот. Но что такое этот «свет»? Даже они сами не могут понятно объяснить его природу и цели. Одни называют его голосом свыше, другие – порядком, третьи – уздой и долгом, что направляет, связывает их мысли и чувства. Лишь ангельское лицо, нимб и крылья – немой знак принадлежности к нему. И живут все санкты в своем святом городе — Латерано. Замкнутом и священном, не желающим посторонних глаз. Но за его пределами тоже рождаются дети света. Иногда там, где света нет вовсе.

Так появился он

***

1

Место: город «#####»

      Городок в 7000 душ, что стал ему родиной не был велик или богат, как ближайшие к столице, но и не страдал от бедности. Малый торговый и сельский регион между прохладными на погоду границами Казимежа и Урсуса, окружённый холмами с редкими скалами, что местные шутки ради над одним дурином-путешественником кликали «горами карликов», пышными и массивными игольчатыми лесами на дальние горизонты, желтыми и бескрайними зерновыми полями, переливавшиеся при закате золотом, в которых жили и трудились величественные по размерам мельницы, жаль лишь, что уже старые.       И виноградниками.        Недалеко от города, в соседстве возле полей росли виноградные полянки, ставшие вместе с вином — маленькой достопримечательностью городка. А ведь все это началось как хобби местного виконта...       Здесь жили просто, даже малочисленные дворяне. Почти все работали, и иногда даже дети фермеров трудились на поле вместо школы, пытаясь облегчить бремя своим родителям. Кузнецы ковали или чинили инструменты до ночи, забегаловки и пара тройка ресторанов на весь город не спешили закрываться, даже после заката, как и многие трактиры не пустовали, загораясь по вечерам, а особого наглые дети прогуливали единственную в городке школу, убегая по улочкам от своих разъяренных учителей вместе с родителями.       А торговцы? Торгаши и в Казделе торгаши, а в городе у своих прилавков они активно привлекали (заманивали) к себе людей самыми хитрыми способами – столичными брендами, скидками для ложного чувства выгоды и что-то ещё сложнее. (что аж противно становиться).       Среди всей этой суеты работы, праздников и жизни, на этот свет стал приходить санкта. В душащей тишине, в районе предместий, что строился переулками между множественными невысокими домами из древа, камня, изредка кирпича, но без бетона, что встречался только на площади. И первое, что он почувствовал после появлении на свет — удушье. С самого рождения он познал дыхание смерти, и понял. Даже не имея слуха. Даже не зная слов. Жизнь будет трудна. И он не ошибся.       Даже его родители были тенями своего рода – павшими санктами, с крыльями и нимбами цвета угля, что треснули, как высохшее стекло. Их сияние умерло, но ребёнок вопреки всему, родился хоть и с тускловатыми, все же с признаками обычных санкт. Его мать, у которой уже росли малые рожки из весков, не решаясь даже взглянуть на него, со слезами на глазах нарекла своё дитя латеранским словом «Грешник». Было видно – они не хотели ребёнка, но на удивление, бросить не решились. Это была первая боль в его жизни, но судьба не желала брать перерывы.

***

      Солнечный свет медленно пробивался в маленькую комнату с голубыми обоями. Она была настолько тесной, что казалась не жилищем – коробкой, куда складывают ненужные вещи.       Были лишь четыре двери, каждая из которых вела куда-то: спальню родителей, пыльную кладовку, уборную, и на выход из дома. Единственная комната без двери – кухня, чьей вход был в противоположном прихожей углу. Узкое окно возле входа в дом бросало на пол бледный прямоугольник света, будто забывало, что за стеклом ещё середина дня.       У стены стоял высокий старый шкаф; тканый ковёр закрывал почти весь пол, но узоры на нём уже давно потеряли цвета. В углу же, вдали от двери спальни, стоял единственный предмет, на котором можно было спать – изношенный коричневый диван. Просевший и скрипучий, он выглядел так, будто тоже устал жить.       На этом диване без единого движения лежало крылатое дитя. Тихий. Неподвижный. Скрестив руки на груди, словно имитируя то, что видят на похоронах, он смотрел в потолок, который давно успел надоесть.       Подушки у него не было; вместо одеяла – собственная чёрная куртка, наброшенная на плечи. На нём была тонкая серая майка и выцветшие голубые штаны, больше похожие на ночные пижамные. Призрачная половина нимба торчала из подлокотника, а из крыльев была видна, и то лишь кончиками, одна левая пара, что самостоятельно слегка шевелилась, пыталась выйти из сиденья дивана. Обе части маленькие, ещё слабые, почти лишённые сияния.       Комната была тиха до звона, что нарушался звуками птиц на улице. Где-то за стеной, где обычно по утрам или ночью слышались шаги и голоса родителей, было тихо. Они никогда не подходили к нему лично, лишь проходили мимо него только чтобы пойти поесть на кухне, сходить в уборную, взять что-то, или же просто выйти из дома куда-то, что они каждое утро и делали.       Для них эта холл был местом, где «он вроде есть».       Для него – местом, где никого не должно быть.       Тишину и покой нарушила какая то птица, что засев на нижнем козырьке окна, начала стучать в его нижний край, очевидно ловя засевших там насекомых.       Санкта услышал звуки и проснулся, медленно выпрямившись на диване. Его крылья поднялись вслед туловищу, немного осветив комнату и сделав её ярче, а его «кровать» скрипуче застонала от этого движения очень неприятным звуком, что никак не повлиял на ребенка. Видимо поэтому он научился спать бездвижно – чтобы меньше шуметь, но со временем просто привык к звуку, как и привык так лежать.       Он не был зол на птицу, по виду ворону. Скорее даже был благодарен, что она прервала его затянувшийся сон, но лицо его как было каменным, так и оставалось таким.       Осмотревшись, после вскинув куртку на подлокотник, попытавшись рассеять жар тела и насладиться прохладой в комнате, он лег обратно, утопив свои крылья с нимбом в диване, и пролежал так ещё минуту смотря в потолок.       Ничего больше. Только минута лежания и смотрения в пятую, или же шестую точку дома.       Закончив ритуал, он встал и отправился на кухню, а вдогонку ему летели его вечные спутники – нимб с крыльями. Умываться из под крана приходилось именно там, ведь в уборной был лишь унитаз без какой либо раковины, но жаловаться особо не на что. Жить можно, и цена проживания по переговорам родителей меньше 500 lmd в месяц.       Пол холоден, но ковер в холе помогал ходить босяком, но на пути к кухню надо было одеть хотя бы тапки. Он пошел и без них, не обращая внимания на холод деревянного пола. В кухне никого. Только утварь, как полки над столешницей с раковиной, под которыми были 2 шкафчика, маленький круглый стол рядом с окном, что был окружен тремя стульями вокруг. Два – всегда пустые, когда он ест.       Всё, что позволяло быть не из стали, состояло из дерева, и в основном – елок.       Парень взял единственную металлическую посудину с едой на столе и подошел к круглой печи. Она по форме была средней буржуйкой с дымоходом в стене, что стояли в самом углу кухни, вдали от всего деревянного. Особенно далеко от него находился компактный холодильник, что постоянно издавал машинный звук и прохлаждался аж в противоположном к буржуйке углу. — Много же времени прошло… — Послышался голос из уст санкты.       Он открыл металлический люк печи, одной рукой кладя еду на верхнюю нагреваемую поверхность, второй уже тащил мешок с углем и связку бумаг, что лежали недалеко. Заправив топку черными камнями, он потянулся к недалеко стоявшему крючку на стене, на котором висела маленькая, тонкая резиновой палочке с металлическим концом, что звалась «бесконечной зажигалкой». Простейшее артс устройство, что могло поглощать немного сил использующего, медленно нагревая металлический конец аж до 200 градусов.       Настоящая магия для любого ребенка в его возрасте, но санкта без волнения или трепета поднес устройство к клачку оторванной бумаги и зажег, положив горящий трут к углям.       Парень, держа ручку люка, уже собирался закрыть её, но остановился, оставив открытой.       Он оторвал ещё кусок бумаги, размером в палец, и поджог, положив возле посуды с едой. Достав стакан с ящика, он накрыл ею ещё тлеющую огнем бумагу, после чего открыл. Огонь погас, бумажка ещё не сгорела, а он положил стакан на стол, довольный опытом.       Он положил инструмент на место, как и мешок с бумагами, и просто сил на стул у стола и стал ждать.       Его уши наслаждались монотонным шумом холодильника, а взгляд был прикован к окну, где вдалеке улицы была видна городская суета, что доходила до него лишь слабым гулом. Одни проходящие пропадали за домами, другие выходили за ними, кто-то болтал, кто-то что-то делил, и все в разных одеждах. Даже дети ходили с родителями, держась за руки.       Последнее заставило санкту отвернуть взгляд к печке. — Что-то гнилое… Готово.       Легкий запах горелого угля уже захватил комнату, и значит, он был прав не закрывая люк. Встав, он теперь закрыл крышку печи, выйдя из кухни.       Он подошёл к шкафу, что стоял между кухней и спальней, на полке которого лежала всего пара учебников. Большинство парень не мог нормально прочитать, кроме двух из них: «химия для чайников» и «валюта Казимежа».       Автор был один и тот же, и в обоих своих работах вставлял к тексту понятные картинки, по которым парень и ориентировался.       Он подошел к дивану, облокотившись на него, пронзив насквозь крыльями спинку, хотя они все равно были прозрачны для чего либо. Он потянулся к карману своей куртки, откуда и достал мешочек с которых начал доставать монеты.       Он пересчитывал монеты и шептал надписи, хоть получалось через раз. И всё это он делал, лишь бы не тратить время впустую. Учиться чему-нибудь важному казалось правильным. И помогало ждать.

***

      Поля светились златом, и дети гнались друг за другом, а после за ветерком между снопами. И лишь одно одинокое дитя, одетое в майку, мешковатые штаны с большеватыми ботинками, коронованное светом на макушке, смотрело на них, сидя у каменного забора. Ветер скользил по его одежде и трепетал грязноватые и нестриженые с детства волосы, неспособный сдвинуть лишь черты его расы. Его лицо и глаза отражали безмятежность, смешанная с завистью.        «Грешник» уже знал грех. Он просто учился его ненавидеть       Буднями центр, особенно рынки на нем, бурлили жизнью и шумом, а люди мчались меж зданий кто куда, словно кровь по венам. Вечерами же старики спорили о жизни, чести, своей работе с зарплатой и делах в центре страны, пока либо бутылки вина, либо чей-то кошелек не опустовал.       Города Казимежа тогда ещё верили в свои законы, что война – это слово для чужих земель и краев. Что доблесть рыцарей и договоры со столицей надёжно защитят от любой беды… Ведь в обоих странах прошло уже столько веков кровопролития из-за причин, что и гроша не стоят. Почти девять войн, что запомнили в истории, и жители стали считать, что бессмысленной мясорубке настал конец…       Пока не стали всплывать слухи.       В 1060 году мир треснул. городу.       Сначала приходили крупицы – путники и приезжие торговцы гласили слухи о грядущей войне, в которых сами были не уверены. Но после пойманных обрывков слов по радиосвязи, управление городка узнали о падении других, далеких городов за северно-западной границе. Что огромные крепости горят, а поля, что шире ихних в сотни раз – выжжены.       Потом стали прибывать редкие выжившие – как беженцы из городов, так и их войны, в копоти, ожогах и крови, с глазами, в которых не было надежды.       Самый запоминающийся случай — день, когда к воротам приполз страж из пограничного форта. Он уже не был человеком. Кожа с одеждой обуглилась, мясо отслаивалось пластами, но он всё ещё полз. Улыбаясь. Охрана подбежала — он рухнул. Пока несли в лазарет, куда отправляли всех беженцев, он хрипел и смеялся, будто внутри него кто-то другой. В палате, когда вошёл доктор, он выдавил: «[Vic] ”We’re fucked… Hope you’ll be more lucky…” смейтесь… в лицо судьбе… как я… до конца!» Уголки рта опустились. Смех оборвался навсегда. Доктора потом молчали. Даже не записали имя. Но увидевшие уже не смогут забыть.       Лесники с лесорубы шептались: по ночам над северными горами что-то летает. Маленькая тёмная точка. Без крыльев. Без шума. Просто висит и смотрит вниз. Некоторые из них доложили об этом органам города.       Они сразу поняли что это могло быть, но не хотели в это верить. К 1061-му году стало ясно: буря добралась и сюда. Санкта родился в 1055 году. Война же начала тянуться к нему, когда ему 6 лет. Число несчастья, или просто ирония судьбы? Не известно. Понятно лишь одно. Новая боль скоро придет. Но теперь не только к нему одному, но и всему городу.

***

      Место: Империя Урсус, небольшой кабинет в глубине страны

      В каком то маленьком прямоугольном кабинете, что имел два окна по бокам, дверь в противоположной им стороне, и трещащий звук из-за стола. За столом сидел мужчина в военной униформе армии Империи. Точно командирский чин. — …Генерал, может, ещё можно отменить приказ? Я всего лишь младший барон, простой землевладелец. Мне не по чину командовать оккупацией.       Голос из старого передатчика на столе хрипел, но в нём всё ещё звенела сила и харизма:  — Поздно, парень. Дворяне тебя ненавидят именно за то, что ты слишком хорошо справляешься. «Не по статусу» им возиться с «продовольственной мелочью». Вот и выпросили–сослать тебя подальше от столицы. Тфу, блять, кретины! — Хреново. Но спасибо вам. Если бы не прикрыли моих людей, их точно пустили бы на фронт в ряды «пушечного мяса». — Не за что. Ты с детства был мозговитым, умнее половины генералов. Жаль только, что не взял титул отца. Зато унаследовал его мозги – и даже приумножил. — Славы мне и даром не надо. Я просто хотел, чтобы в моих землях все было спокойно. — И добился. Все люди в твоих владениях тебя чтят. Почти никто не голодает, не грабит, а конфликтов – ничтожное число. А какие хорошие дизайны домов ты предложил, что будут стоять веками! У тебя там рай по сравнению с остальной Империей. Поэтому тебя и ссылают - завидуют. — Еще раз спасибо, дедушка. Но все же, тогда какие подробности по «миссии»? — Я скажу так, этих мест наши войска не касались веков 6 или 7, хотя она была как на ладони. Думаю, что-то нечисто… Или мы слепые, раз не решились все это время обойти там горы.       передатчик затих на этих словах на целую минуту, но после снова начал трещать — Теперь слушай внимательно: городок на южной границе Казимежа. Виконт уже взял его без боя, скоро уйдёт. Твоя задача – удержать. Делай всё по-своему. Мирным путём, как ты умеешь. Доверяй только своим сорока. Остальные – с восточного фронта, отбросы. — Понял вас. Постараюсь. Эх~(вздох)… Я ведь вообще не хотел руководить армией… — Поэтому ты там и нужен, что не хочешь. Удачи, музыкант. — Вас понял генерал. Глушите связь.       После одобрения, передатчик через секунду стал издавать бессвязный шум, заставив мужчину в итоге выключил устройство.       Сняв фуражку, он откинулся на спинку стула и долго смотрел в окно, где светило солнце, что наполняла его темный «офис» белым солнечным светом.       Он лишь промолвил вслух: — Лучше бы я и правда пошёл в музыканты… Дальше было лишь молчание, приглушенное пение птиц и гул ветра за окнами.