Легенда о Богине Смерти

Пурга в ту ночь бушевала так, что казалось, сами тени замерли и осыпались ледяной пылью под гнётом непогоды. Каждый год она приходила в долину не гостьей, а завоевательницей — ветер завывал, снег скрипел, а почерневшие дома деревушки словно жались друг к другу, в попытке спастись от непогоды. Буран скрывал мир, поглощал звуки и краски, погружая всё в белый мрак. В такую ночь, в приземистом доме, в маленькой горнице, где очаг отчаянно боролся с холодом, пробивающимся сквозь щели в окнах, родилась девочка. Две повитухи с усталыми лицами склонились над крошечным тельцем, качая головами, отец сидел в углу с сжатыми от бессилия кулаками, а молодая мать тихо рыдала, её глаза блестели от слёз, изнеможения и саднящей надежды. Крик малышки был тоньше писка замерзающей мыши, тельце её было синеватым и хрупким, как крыло бабочки, а жизнь трепетала в ней слабым, почти погасшим огоньком. Но не только смертные наблюдали, как только что появившаяся на свет жизнь медленно угасала. Я стояла в углу горницы, невидимая человеческому глазу. Та, что плетёт концы всех жизней, та, чьё сердце было высеченно из вечного льда — та, кого чуткие духом звали Богиней Смерти. Я пришла по зову нити, что должна была вот-вот истончиться и порваться, мои холодные пальцы готовы были совершить привычный жест — подрезать, забрать, унести с собой эту едва теплившуюся душу. Это моя работа, мой долг — нести в дома горе, расцветающее, как чёрный цветок. Но такова была воля судьбы. Я протянула руку к челу младенца, но вдруг мои пальцы замерли в сантиметре от нежной кожи. И тогда малышка открыла глаза. Не молитва матери, не жар очага удерживали меня; за окном буран безжалостно стучал в окна, завывая свою песню о дикой мощи, а танец снежинок показался мне не хаосом, а невероятной, безупречной красотой. Я увидела в этом хрупком создании, родившимся в самый разгар разрушительной стихии, силу. Девочка с первых же секунд жизни вцепилась в неё, бросив вызов самой Смерти — своими ясными глазами, что словно видели её, незримую. Она не испугалась, не заплакала. Лишь издала тихий хрип, будто протестуя против самой судьбы, что хотела забрать её так рано. Унести её душу сейчас значило погасить искру, что родилась из пламени. Это показалось мне столь несправедливым по отношению к ребёнку, что я отступила. Я не могла забрать жизнь того, кто ещё мог бороться. И ветер, мой слуга, яростно ударил в ставни, будто требуя завершения обряда, но я не могла пошевелиться. Лишь отошла обратно в угол, наблюдая за тем, как повитухи облегчённо вздыхают, почувствовав уход пробирающего холода от моего присутствия. Девочка слабо пискнула, дёрнула ручками и её грудь начала ритмично подниматься, щёки порозовели, приобретая цвет жизни, а голосок крепнуть, перерастая в тихий, но уже уверенный плач. Ниточка её души не оборвалась, а лишь окрепла. Я оставалась в той горнице до самого рассвета, пока буран не стих, уступая место безжалостно яркому солнцу. Я не принесла в этот дом горя, и тогда осознала — иногда то, что кажется концом, может стать новым началом, а тот, кто несёт покой, может однажды подарить и буйство жизни. Но за этим даром всегда следует долг — я лишь отложила судьбу этой малышки на более поздний час, давая ей возможность цепляться за свою хрупкую жизнь. Однажды, я всё равно явлюсь за ней. В моей памяти навсегда останется эта ночь, эта долина и этот дом, где всё могло обернуться иначе. Я редко на самом деле прихожу к одному и тому же человеку дважды — обычно, без лишних слов и затрат времени просто выполняю свой долг и ухожу без оглядки. Редко кто мог взглянуть в глаза самой Смерти и не сдаться. Но тот младенец не давал мне покоя, и однажды, в самый разгар лета, я вернулась в ту долину — но не чтобы забрать чью-то увядающую жизнь, а просто узнать, не был ли мой жест милосердия зазря. Человеческая жизнь для меня была столь же коротка и быстротечна, как фетиль от свечки — потому я вовсе не удивилась, не застав кроху, неумело ползающую по полу. Признаться, я и вовсе не застала её в том самом затхлом домишке, потому, влекомая чем-то необъяснимым, незримой тенью двинулась меж бревенчатых строений, и трава под моими ступнями вяла, будто тронутая инеем. И около дома по соседству, я увидела её. Она сидела на завалинке, запрокинув голову к жаркому солнцу и смеялась, а рядом сидела старуха, прядущая пряжу. И этот звонкий, беззаботный и такой тёплый смех вонзился в мою вечную тишину в груди, словно раскалённые клинки. Я замерла. Передо мной была молодая девушка, над которой моя рука когда-то дрогнула, её каштановые волосы, заплетённые в косу, спадали на плечо, кожа отдавала тёплым мёдом под лучами, а на румяных щеках игрались ямочки при широкой, счастливой улыбке на алых, словно спелая рябина, губах. А глаза… Боги, её глаза… столь притягательные и чарующие, они были такими же, что и небо в её день рождения — тёмными, бездонными, полные бури и покоя одновременно. В них ярким огнём горела та самая жизнь, которую я не посмела погасить. Случилось невозможное — в моей груди, где миллионы лет царили лишь лёд и безмолвие, что-то содрогнулось. Оно обжигало, разрушало, плавило, будто я проглотила то самое назойливое солнце над своей головой. Оно разжигалось с каждой секундой сильнее, словно пламя. Глупое, яростное, неудержимое… Любовь. Слово, лишённое для меня смысла, вдруг обрело плоть, и поселилось в моей пустой груди. Оно било в виски, выжигало мою бездушную оболочку изнутри, требовало действия. Я, Богиня Смерти, чьи холодные прикосновения заставляли сердца замирать, стояла перед смертной девушкой и горела. Я хочу её. Но не как душу для моей коллекции. Я хочу видеть, как свет в её глазах отражается на меня, хочу, чтобы её тело растопило мою вечную стужу, хочу слышать, как она шепчет моё имя, зовёт меня, принадлежит мне… и она будет моей, во что бы то ни стало. Каждый её жест, каждый взгляд, обращённый не на меня, впитывались в моё призрачное тело, как сладкий и губительный яд. Жадность пожирала меня изнутри. Ледянящий холод ночи в моей груди сменился бурей, разрушающей всё на своём пути. Она не знает, что её судьба всё ещё в моих руках. Я приду к ней снова — и она не сможет мне отказать. Я соткала себе человеческий, осязаемый облик — идеальную иллюзию, достойную того, чтобы быть увиденной её глазами. Вытащила из глубин памяти имя: Рюджин. Когда-то давно я унесла с собой девушку с таким именем, и его звучание показалось мне подходящим. И тогда вновь отправилась на её поиски. Найти её было не так сложно — для меня она была самым ярким светом в этом тусклом, прогнившем мире. Подошла к ней в виде заблудшей странницы из-за гор, солгала о том, что ищу дорогу, представилась своим фальшивым именем. Голос, который я использовала, был хриплым, но мелодичным, без единого намёка на ледяной скрежет моей истинной сути. Я смотрела прямо в её глаза — узкие, слегка раскосые и с милым прищуром — и не могла оторваться. И тогда она произнесла своё имя. Йеджи. Имя закружилось у меня в голове, словно вихрь из лепестков и иголок. Оно обжигало, но мне нравилось. Но когда её губы изогнулись в дружелюбной улыбке, меня словно обдало жаром солнца этого жалкого лета; она ослепила меня, обожгла до самых недр моей отсутствующей души, до той пустоты, где теперь бушевал пожар. Стало тяжело дышать, а ноги подогнулись — но я не отвернулась, словно зачарованная продолжая лицезреть это прекрасное лицо с ямочками. Мы разговорились по пути в деревню. О чём? На самом деле, я даже не обратила внимание — о погоде, цветах, деревенской жизни… меня волновал лишь голос Йеджи, её приглушённый из вежливости смех. Её слова были просты, когда она рассказывала о своей рутине, но для меня её речь звучала как самая красивая мелодия, которую хотелось слушать, не прекращая. С каждым днём, с каждым мгновением, проведённым вместе, безумие во мне росло. Я оказалась стоячей на коленях перед этим невинным созданием — впитывала каждый её взгляд, каждый звук её голоса, подобно умирающему от жажды, пьющего воду. Пламя, что эта девушка зажгла во мне, пожирало тысячелетия мёртвого спокойствия, превращая всё в пепел. Я осознала, что была одержима ею. Она была для меня всем — воздухом, которым я не дышала, землёй, по которой я не ходила, смыслом, которого у меня никогда не было. Но существовала одна ужасная и неизменная истина, предел моего божественного могущества, ставший моим проклятьем. Я не могла прикоснуться к ней. Если бы я протянула руку, чтобы коснуться её щеки, её кожа потемнела бы и осыпалась пеплом; если бы я захотела вплести в её волосы полевой цветок, он истлел бы у меня в пальцах, прежде чем я успела бы поднести его к ней. Даже комар, севший на мою руку, замирал и падал замертво. Я была воплощением Конца, единственное предназначение которого — сеять смерть касанием своей холодной руки, но теперь была вынуждена быть запертой в форме, которая кричала от желания быть живой. И это невероятно терзало меня. Однажды, мы сидели на лугу, и она, смеясь, сорвала травинку и протянула мне. Я лишь покачала головой, невольно отстраняясь от неё, сжимая свои мертвенно-холодные ладони так, что кости едва ли не трескались от напряжения. Она не понимала моей отстранённости. Йеджи видела лишь застенчивую, немного странную девушку, и не подозревала, что для меня каждое мгновение, проведённое рядом с ней — пытка. Не догадывалась, что я на самом деле — Богиня Смерти, которая сходит с ума от любви и отчаяния, наблюдая, как живёт и смеётся та, кого я никогда не смогу по-настоящему коснуться, не уничтожив. Это разрывало меня на части, делая пламя моей страсти ещё более яростным и беспощадным. Чувства были невыносимы. Печаль — тяжёлый свинцовый пласт, под которым я задыхалась каждый раз, когда она уходила и её голос затихал вдали. Ярость — слепая и беспощадная, направленная на саму себя, на свою сущность, на всю несправедливость мироздания. Но хуже всего была боль — острая, жгучая, в том месте, где должно было быть сердце. Я жаждала прикосновений Йеджи так, как пустыня жаждет дождя, мне снилось, как её пальцы сплетаются с моими, как её тепло окутывает мою холодную кожу, вселяя хотя бы немного жизни в эту оболочку. А наяву мне оставалось лишь сжимать кулаки и избегать прикосновений девушки, чувствуя страх перед собственной способностью обращать в прах всё живое. Я сходила с ума — медленно, но верно. Я не хотела быть лишь собеседницей, другом… мне хотелось кричать о своих чувствах, позволить урагану, что бушевал во мне, вырваться наружу. Но как только выдавался подходящий момент, слова застревали в горле. Что я могла сказать? «Я люблю тебя, но мои прикосновения убьют тебя»? Это звучало как безумие, а на деле являлось горькой правдой, от которой Йеджи наверняка убежит в страхе. Однажды, Йеджи подарила мне книгу — старую, потрёпанную, но не менее ценную. Она сказала, что мне понравится, и при этом её глаза искрились в лучах закатного солнца. Моё имя, фальшивое, произнесённое её устами, заставило меня растаять. Я приняла книгу, прочитав в тот же день — и нашла в ней ключ, что повернули замок моего отчаяния. Строчка из стиха неизвестного автора — «в любви побеждает искренность»… последнее слово жгло меня, как расплавленное железо, обнажало всю ложь, которую я скрывала за маской. Я — богиня, притворяющаяся человеком; влюблённая, скрывающая свои чувства; я пряталась за вымышленным именем, за красивой человеческой оболочкой, боясь показать своё истинное лицо — лицо вечного холода и тишины. Но что, если открыть Йеджи свою правду — единственный путь к облегчению? Я уже и не надеялась на взаимность, готова была принять отказ. Может быть, если я покажу ей, кто я на самом деле, то эта адская боль утихнет? И тогда решение созрело во мне. Я больше не могла так жить, окружая себя ложью и фальшью. Я позвала Йеджи на наше привычное место, на поваленное дерево у лесной реки. Она как всегда что-то рассказывала мне с широчайшей улыбкой, но я впервые её перебила. Мой голос прозвучал чуждо, без той привычной мелодичности, когда я обратилась к ней. Когда Йеджи смолкла, удивлённо склонив голову, я закрыла глаза и иллюзия растворилась, как дым. Воздух вокруг меня застыл, трава в ногах почернела и умерла в радиусе нескольких шагов. Я позволила ей увидеть свою суть — бесформенную тень, сотканную из пустоты и предсмертного хлада, сияние, похожее на свет угасающей звезды… я обнажила перед ней свою чёрную душу, и призналась наконец в чувствах своим истинным голосом, от которого кровь стыла в ушах. Сначала в её прекрасных глазах отразилось недоумение. Потом её тело охватил леденящий ужас, сковывая в своих тисках. Она не закричала — лишь короткий, прерывистый выдох сорвался с её побелевших губ, и она рухнула на почерневшую от моего присутствия землю. На миг мир перестал существовать. В ушах стоял оглушительный гул пустоты и тишины, воцарившей на томительные секунды. Это не могло быть правдой, нет. Это был сон, самый страшный кошмар, ещё одна иллюзия. Животная паника сжала моё горло, и где-то в глубине родился душераздирающий крик, вырвавшись наружу. Я забыла обо всём — о своей сущности, о проклятии. Я бросилась к ней, падая на колени, мои пальцы потянулись к её щеке, чтобы проверить, опровергнуть суровую реальность. В то мгновение, когда я коснулась её кожи, осознание поразило меня, словно вспышка молнии. Я увидела, как жизнь, которую я когда-то пощадила, начала уходить из неё ужасающе стремительно. Лицо её поблекло, превратившись в серый, безжизненный пепел. Её прекрасные волосы истончились и осыпались, словно сухие былинки. Плоть под моими пальцами сморщилась и опала, обнажая призрачные контуры костей, которые тут же начали рассыпаться в пыль. Йеджи не просто умерла. Она рассыпалась, как цветок, сожжённый адским пламенем, опадая на мои руки засохшими, почерневшими лепестками. Я сделала это. Своими руками. Своей любовью. Своей искренностью. Я втянула в себя то, что осталось от неё, прижимая к той пустоте, где должно было биться сердце. Сковавший ужас сменился волной такой всепоглощающей, затмившей собой вселенную, ярости. Ярости на саму себя, на свою глупость, на свою надежду, на свою сущность. Я отшвырнула от себя горсть пепла, словно это могло отменить случившееся, заломила руки, впиваясь пальцами в собственную иллюзорную плоть, будто пытаясь вырвать из себя эту жестокую реальность. Нет, нет, нет, нет, нет! Этого не могло произойти. Я отрицала всё — отказ принимать правду бушевал во мне бешенным вихрем, выжигая саму мысль о произошедшем. Горячий пепел, оставшийся после Йеджи, обжигал мою холодную, призрачную сущность — я отшатнулась от этого кошмарного места и ноги сами поволокли меня к берегу, пока в голове как мантра то и дело звучал собственный голос, похожий на трескующийся лёд: Это не правда. Йеджи жива, просто испугалась и сбежала. Я ведь не могла натворить подобное?.. Вода в реке текла спокойно и равнодушно, растворяя в себе прах, разносимый лёгким дуновением ветерка. Я рухнула на колени, жаждая затушить огонь безумия, пылавший во мне. И в темной, неподвижной водной глади я увидела своё отражение. Это было не то лицо, что я показывала Йеджи, не иллюзия, не Рюджин. И даже не та безликая тень, что я явила ей в последний миг. То, что смотрело на меня из воды, было искажённой гримасой той самой Богини Смерти. В глазах, похожих на провалы в ничто, плясали отсветы погибших звезд и безумие новорожденной черной дыры. Моё собственное лицо, моя истинная суть, изуродованная горем, яростью и отрицанием, смотрело на меня, и в нём не было ничего, кроме всепоглощающего отчаяния. Лесную тишину разорвал звук, которого никогда не должно было существовать — мой собственный крик. Не от боли, а от полного распада разума. Рёв самой пустоты, звук разрывающейся галактики, грохот падающих небес. Что-то порвалось внутри меня. Сдерживающая меня воля, многовековое самообладание — все это лопнуло, как гнилая струна. Моя сила, всегда послушный инструмент, вырвалась на свободу. Я не направляла её — она хлынула из меня, как кровь из смертельной раны. Волна абсолютного небытия, неконтролируемая и слепая, расползлась от меня во все стороны. Трава под ногами не просто почернела — она обратилась в пыль, и пыль эта рассыпалась в ничто. Деревья на противоположном берегу замерли, и их листва, их кора, их стволы рассыпались, словно песчаные замки под ураганом. Вода в реке перестала течь, превратившись в стоячее, безжизненное зеркало, которое тут же покрылось паутиной трещин и исчезло, обнажив сухое, мёртвое дно. Реальность сама начала стираться, шелушиться и опадать, как те засохшие лепестки, что остались от Йеджи. Мир, лишённый её смеха, не имел права на существование. И моя сила, вышедшая из-под контроля, исполняла этот безумный приговор. Я не могла управлять этим. Мой разум разорвался, словно порох в бочке, оглушая и сметая всё живое вокруг. Я была раной на теле мира, и из меня сочилась смерть, готовая поглотить всё — абсолютно весь мир.

~*~

Пыль дальних дорог въелась в плащ, а усталость — в кости. Переговоры были долгими и изматывающими, но я вёл их с холодной расчётливостью, достойной моего рода. Мысль о возвращении домой, в прохладные залы родового поместья, и, главное, к ней, была единственным светом в конце этого пути. Но едва я пересёк границу наших земель, меня встретил не привычный покой, а витающий в воздухе смрад страха. В деревнях, мимо которых я проезжал, люди не работали в полях. Они толпились у дорог, их лица были искажены ужасом, и вместо приветствий я слышал лишь бормотание молитв, плач и шепот. Чума. Проклятье. Конец света. Я отмахивался от этого, как от суеверного бреда. Но чем ближе я подбирался к сердцу королевства, тем явственнее становилось бедствие. Воздух был холодным и мертвым, будто в разгар лета подул ветер из могилы; деревья стояли голые, почерневшие, словно их опалило невидимое пламя; птицы не пели; ветра не было. Царила гнетущая, неестественная тишина, которую нарушал лишь скрип колёс моей повозки по высохшей, потрескавшейся земле. И тогда до меня дошли слухи, от которых кровь застыла в жилах. Говорили не о болезни, а о духе, о самой Смерти, сошедшей с ума от горя. О том, что она бродит по землям, и всё живое обращается в прах от её прикосновения. Люди молились, умоляли богов о пощаде, но чума только набирала обороты, пожирая всё на своем пути. Моё сердце, привыкшее к ударам на турнирах и твёрдое в принятии решений, вдруг сжалось в ледяной комок. Йеджи. Её образ вспыхнул перед глазами таким ярким и болезненным светом, что перехватило дыхание. Её хрупкие плечи, её смех, её глаза, полные тепла и жизни. Мой аленький цветочек, такой нежный, что казалось, сильный ветер может её сломать. И этот ветер, этот леденящий душу ураган небытия, бушевал сейчас там, где жила она. «Нет…» — вырвалось у меня шёпотом, и я вцепился в край повозки, чтобы не рухнуть. Я представил её одинокой, напуганной, и сердце мое разорвалось на части. Я должен был быть рядом, должен был защитить её, обнять и увезти от этого кошмара. Сорвавшимся голосом я приказал гнать лошадей, гнать без остановки. Смотрел вперёд, на почерневший, умирающий горизонт, и клялся всем богам, которых только знал. Если с ней что-то случится… если этот хаос тронет хоть волосок на её голове… я готов был лишить жизни даже саму Смерть. Я не знал, с чем мне предстоит столкнуться, но это не имело значения. Повозка, едва не развалившаяся на ходу, замерла на краю деревни. Вернее, того, что от неё осталось. Меня окружили выжившие. Их лица были серыми от горя и бессонных ночей, глаза — пустыми колодцами. Они что-то говорили, бормотали, кланялись, видя мои одежды, но я не слышал слов. Мой взгляд метался по знакомым улочкам, выискивая единственное лицо, ради которого я мчался сломя голову. И тогда немой старейшина протянул мне трясущимися руками свернутый помятый пергамент. Я выхватил его, сердце заколотилось в предвкушении, в последней надежде. Может, Йеджи сбежала? Может, она ждёт меня в безопасном месте, и здесь лишь записка с указаниями? Я развернул хрупкий лист. Почерк был чужим, торопливым, выведенным рукой, сведённой судорогой ужаса. И с каждой строчкой мои глаза становились шире, сердце замедлялось, а кровь застыла от пробирающего до костей ужаса. «…не осталось даже праха…» Весть ударила в виски с такой силой, что я отшатнулся. Воздух вырвался из лёгких коротким, хриплым выдохом. В ушах зазвенело. Я сжал пергамент, его хруст был единственным звуком в воцарившей пустоте в моей груди. Йеджи… мертва. Она не просто умерла. Её просто стёрли, не оставив даже тени, чтобы моя душа могла за неё ухватиться. И тогда из той бездны, что разверзлась у меня в груди, поднялось нечто чёрное, липкое, всепоглощающее. Это была не просто ярость, а обжигающая ненависть — голая, первобытная, слепая. Она взревела во мне, затопила сознание, выжгла остатки разума. Мои пальцы впились в собственные ладони, пока не проступила кровь — единственное, что ещё было живым и горячим в этом мертвом месте. «Кто? — просипел я, и голос мой был чужим, низким и дребезжащим. — Кто посмел?» Старейшины зашептались, забормотали о богине, что бродит по долине, сея распад. Но мне уже было неважно, кто или что она. Она отняла у меня самое светлое, растоптала мой хрупкий цветок. Я выпрямился. Боль, острая и разъедающая, скручивала внутренности, но теперь она была топливом для моей мести. И из моей груди вырвался протяжный крик, заливая всё вокруг, что у меня самого по загривку пробежали мурашки от страха. «Клянусь своим именем, клянусь кровью своего рода! Я найду эту тварь! Я заставлю её почувствовать всю боль, которую она мне принесла! Я разорву её на куски, даже если она сама — конец всего!» Я был безумен. Я был сломан. Но у меня была одна единственная цель — отомстить. И пусть весь мир станет ценой за её страдания. Мне было всё равно. Я пошёл навстречу тьме, неся в себе разрушительную бурю из ненависти и отчаяния, готовую смести всё на своём пути. Я давно забыл о прощении. Прощать — это удел слабых, для тех, у кого ещё осталось что терять. У меня же не осталось ничего. Только эта жажда мести, этот огонь в груди, что пожирает остатки того человека, которым я был. Мне нет дела до мотивов Богини. Что ей нужно было? Почему она сошла с ума? Результат один — холодный пепел там, где должно было биться сердце моей Йеджи. Мне плевать на божественные страдания, на законы мироздания. Есть только один закон — око за око. И я пришёл взыскать свой долг. Одержимость мщением стала моей кровью и плотью. Она выжгла из меня всё лишнее, в том числе и страх — в чём смысл бояться смерти, когда ты уже мёртв внутри? Все остальные ощущения — радость, покой, сострадание… о них не шло и речи, когда в моей жизни больше нет Йеджи. Я — пустой сосуд, наполненный только желанием совершить возмездие и кислотой ненависти. И вот я оказался лицом к лицу с ней. Это была сама Пустота — бездонная, вечная, леденящая, пожирающая свет и звук. Она плелась по долине, и мир рассыпался под её ногами, как гнилая ткань. Я шагнул навстречу, подняв меч — жалкий кусок металла против сущности самой смерти. И я смотрел в эту пустоту, готовый бросить ей вызов, готовый разорвать её. Но сквозь вихрь небытия, сквозь ужас, что исходил от неё, мне явилась не злоба, не гордыня божества, а… бесконечная, всепоглощающая тоска. Боль, настолько древняя и глубокая, что моё горе перед ней — лишь свежая царапина на вековом льду. И тогда, взглянув на своё отражение в идеально отполированном лезвии меча, в своих глазах я увидел ту же тоску и боль, что и в этой смертной пустоте. Меч, занесённый для удара, вдруг оказался невероятно тяжёлым. Как можно убить то, что уже мертво? Как можно причинить боль тому, кто олицетворяет эту самую боль?.. Богиня не сопротивлялась, когда я вогнал напитанный всей ненавистью клинок в её туманную сущность. Я не победил — я совершил казнь. И когда измученная оболочка распалась, из не вырвались не крики и проклятия. Одно единственное слово, заветное имя, от которого по моей спине пробежался холодок: Йеджи… Имя, которое я носил в своём сердце, как святыню, имя, за которое я поклялся отомстить. И в тот миг мой разум охватило нечто тёмное — всё пережитое до этого оказалось лёгкой дрожью. Перед глазами пронеслись виденья — чужие, но словно мои собственные. Я увидел тёмную горницу и слабый крик младенца. Увидел незримую фигуру в углу, готовую забрать душу, но не сделавшую этого. Я почувствовал, как буря бушевала в груди, когда она смотрела на улыбку Йеджи. Я испытал всю агонию её запретной любви, её страшного одиночества, её невыносимой тоски. И я увидел тот последний миг — её отчаянную попытку быть честной, её истинное лицо… и падение моего хрупкого цветка. Я выстоялэту пытку разума. Я, Ли Минхо, лишивший Богиню Смерти жизни. Но я не почувствовал триумфа. Я выстоял, потому что понял: я только что отнял у Смерти последний в её жизни смысл. Её любовь, её боль, её искру. Я не победил монстра, а лишь добил такое же израненное существо. И мне захотелось забыть. Забыть всё навсегда. Этот ужас, эту невыносимую правду, эту чудовищную ошибку. Ярость ушла, оставив после себя лишь ледяную, зияющую пустоту. И я решил посмотреть в эту пустоту — заглянуть в ту бездну, что осталась во мне после всего. Я увидел не себя. Я увидел боль Богини, её отчаяние, её безумие — всё это отразилось во мне, как в чёрном стекле. Наши потери были зеркальны, наша любовь — одной силы. Мы были двумя сторонами одной трагедии. Мой разум не выдержал. Он не мог ни простить, ни принять, ни забыть. Оставался лишь один путь. Один способ продолжить любить её, Йеджи, и хоть как-то искупить свою слепоту. Взяв ледяную маску Смерти, что осталась на земле, я прижал её к лицу. Энергия вечного холода пронзила меня, выжигая всё человеческое, всё тёплое, всё слабое. И теперь, надев маску Богини Смерти, я займу её место. Чтобы странствовать в вечной метели, неся в себе погибшую любовь — её к Йеджи и мою. Чтобы стать новым воплощением Тоски. Хранителем памяти о той, чьё имя мы оба шепчем в вечной тишине. Чтобы любить.

~*~

С той поры, как воин в ледяной маске занял пустующий трон, миром правит не прежняя Смерть — та, что могла дрогнуть от красоты жизни, — а холодный и неумолимый Страж. В его пустой душе сплелись две боли: его собственная, жгучая и человеческая, и её, древняя, как само мироздание. Говорят, он не смотрит в глаза умирающим, дабы не увидеть в них отсвет давно утраченных глаз. Не слушает предсмертных молитв, ибо они звучат, как эхо далёкого смеха, что он навсегда заглушил своим мечом. И вот, в одну из беззвёздных ночей, в хижине, затерянной среди заснеженных полей, родилось дитя. Слабое, едва теплое. Воздух в горнице сгустился, и пламя свечи отбросило на стену длинную, нечеловеческую тень. Он явился беззвучно. Невидимый смертному глазу, новый Бог Смерти стоял у колыбели. В нём не было ни капли любопытства его предшественницы, ни тени сомнения. Лишь ледяной долг и горечь, превратившаяся в абсолютную твёрдость. Он не стал наблюдать. Не стал искать в хрупком существе искру, что могла бы растрогать его. Он просто протянул руку — ту самую, что когда-то держала меч, — и холодной ладонью коснулся лба младенца. Дитя вздохнуло разок, тише шелеста опавшего листа, и заснуло. Его маленькая грудь перестала вздыматься. Тепло уступило место прохладе. Оно погрузилось в сон, из которого нет возврата. Бог Смерти развернулся. Он не оглянулся на скорбь, что вот-вот наполнит эту горницу. Он просто растворился в ночи, безмолвный и безучастный, как и подобает Концу. Ибо он поклялся — себе, ей, всему мёртвому небу — что не совершит ошибок той, что носила фальшивое имя Рюджин. Его предназначение — нести тишину. Без любви. Без тоски. Без надежды. Только холод. Только вечный покой.