С тобой, может?..

***

Шарбонно неподвижно лежал на полу, чувствуя себя таким же разбитым, как и останки бутылки, коими Роди атаковал его какими-то жалкими минутами до этого. Затуманенным от боли и большой кровопотери взглядом он наблюдал, как его любовь… Нет, это не так. Он бы хотел, чтобы это была его любовь, и он бы сделал всё для того, чтобы так и было: он жадно вгрызался в ухо официанта, желая получить. Всецело присвоить себе, а тот так противился этому, будто Винсент хотел чего-то невозможного: всего лишь немного… Любви, которой с детства был несправедливо обделён. Так в какой момент он ошибся? Тогда, когда впился кровожадным укусом? Или ещё раньше, когда уничтожил препятствие, мешающее получить своё? Он тогда напился, чувствуя себя глубоко виноватым, а оправдываясь лишь тем, что собирается создать поистине великое произведение искусства: блюдо, в которое вложит всю свою порочную душу. “Я люблю тебя, Роди, так, что хотел бы отведать каждую часть твоего тела. Я… Чувствую, что между нами что-то есть. Может быть, если бы я съел тебя… То почувствовал бы вкус? Тебя… Я бы ощутил, наконец, что ты мой? Так, как я и хотел…”, — думал Винс, потерянно глядя вслед Ламори, уходящему от пожирающего Винса пламени, оставляя его на верную смерть впервые глубоко влюблённого и так искренне выразившего свои чувства по отношению к объекту обожания, но не получившего ответа, чувствуя, как медленно обгорают залитые маслом конечности… Религиозным человеком Винсент никогда не был, но если Бог всё же существует, наверное, это бы не было выгодно Шарбонно в его положении. Куда ни посмотри — он везде в проигрыше: в одном случае ему предстоят вечные муки, в другом — полное небытие. Фиаско, однако. Брюнет отчаянно попытался прохрипеть хоть что-нибудь человеку, который совсем скоро исчезнет для Винсента навсегда, стараясь увековечить сквозь невыносимые муки его лицо в своей памяти, воспроизводя в сознании облик вновь и вновь, никак не желая смириться со своей скорой смертью и утратой такого желанного создания. Острая боль и жар пронзали всё тело, обжигая и обугливая плоть, сладковатый запах горящей кожи и дым, исходящий от собственного полумёртвого тела Шарбонно, пронизывали ноздри, но что-то иное терзало и пожирало изнутри куда сильнее и больнее, и от этого хотелось кричать куда громче, чем от острой жгучей боли в области шеи, но даже если бы Шарбонно попытался, вряд ли бы у него вышло кричать с состоянием его много раз проколотой розочкой глотки, в ране на которой наверняка оставались кусочки стекла. В глазах защипало, а щёки обожгло что-то горячее и одновременно влажное, когда он расфокусированным взглядом разглядел уходящий мутный силуэт. “Почему она?! Я мог бы сделать для тебя куда больше, если бы ты всего лишь согласился быть моим и любить меня!” — иррационально Винсент сделал натугу над собой и попытался не то чтобы прокричать — хотя бы просто, в конце концов, произнести слова, но едва почти-бывший владелец ресторана разомкнул губы и попытался издать какой-то звук, как зашёлся в кровавом кашле, который Ламори уже не видел и не слышал.

Винсента накрыло осознание, что он больше никогда его не увидит.

Что, чёрт возьми, он больше вообще ничего никогда не увидит — ровно после того, как задохнётся в собственной дымящейся и горящей туше, или ещё раньше сгорит заживо, что вероятнее, или даже вовсе умрёт от солидной кровопотери.

Жизнь постепенно угасает, боль даже слегка притупляется и становится не такой резкой и интенсивной, а сам Винсент уже плохо осознаёт свою личность и то, что он сейчас лежит здесь и сгорает в огне в собственном бистро, в котором души не чаял на протяжении львиной доли своей непродолжительной жизни. Последней мыслью, возникшей в сознании в предсмертные мгновения жизни, когда в оставшиеся ему жалкие секунды Винсент уже ничего перед собой не видел и не слышал, стал вопрос, на который получить ответ было, впрочем, уже не суждено: “С тобой, может… Я бы ощутил, что значит любить? Ощутил бы ведь, правда?..” А следующего мгновения для него уже не настало.

***

Ламори, тяжело и часто дыша, пытался привести в порядок своё внутреннее состояние, вспоминая, как несколько секунд назад его собственные руки зажгли спичку и бросили столь смертоносное орудие в облитого маслом человека. На ватных ногах, с путающимися, перебивающими друг друга и конфликтующими между собой мыслями, он направился к выходу из злосчастного ресторана, в котором было совершено целых 2 убийства за короткий промежуток времени. Слыша позади себя звуки разгорающегося и возрастающего в диапазоне поражения пламени, тот даже не думал ни на мгновение оборотиться и бросить последний взгляд на уже охваченное огнём тело, но почему-то всё же сделал это. Картина не для слабонервных: тёмная лужа крови, в центре которой лежал уже, наверняка, труп, воспламенившийся благодаря маслу как по мановению волшебной палочки. “Доволен? Можешь убеждать себя, что ты поступаешь правильно, что это — месть за неё, но это — убийство”, — почти физически больно прозвенело в голове Роди последнее слово, которое в мгновение ока будто стократ увеличилось в своей громкости по сравнению с остальной частью фразы. В ушах звенело, кружилась голова. Тошнило. Усилием воли зставив себя развернуться обратно, не внимая донимающим навязчивым мыслям, Роди спешно вышел из здания. Его обдало холодом тёмной улицы. Почувствовав сзади жар, тот задержался, встал на месте и обернулся, глядя на ярко светящееся в ночной тьме здание. “Что ты наделал?” — ударило в голову осознание. — Я хочу есть, — услышал Ламори собственный опустошённый голос, будто чужой, не принадлежащий и не свойственный ему совсем. Осознав, наконец, что, вероятно, скоро приедут пожарные, Роди всё-таки сдвинулся с места и направился домой. Он не заметил, как открыл ключом входную дверь, а едва зашёл внутрь, даже не сбросив обувь, прошёлся к холодильнику, чтобы проверить, есть ли чем подкрепиться. Вялым взглядом Ламори осматривал полки, на которых было только несколько банок пива да остатки, приготовленные Винсом. — Ненавижу тебя… — прошептал рыжеволосый одними губами, взял яства, всем своим видом напоминающие об их владельце, и выбросил исключительно каждое блюдо в мусорное ведро. Насколько бы сильно он ни хотел утолить голод, он никогда не съест его еду. “Если бы Манон была жива, ради неё я бы пережил это…”, — думал тот, прини мая отчаянное решение. Роди вышел на крышу.