HOLLOW KNIGHT: Рождённый в бездне

Шептал Белый Дворец в пустоту темноты,

Осыпался пепел на чистый гранит.

Я строил величие из чистоты,

Но разум поддался, и разум горит.

Оранжевый морок заполнил сердца,

Мой разум предвидел, но спасенья не дал.

И гвозди во тьме у ворот дворца —

Лишь память о тех, кого я предавал.

Я запер Чуму, но разрушен мой трон,

И канул во мрак мой серебряный свет...

Остался лишь ветра затерянный стон

Да царство, которого больше и нет.

Поёт медный ветер в пустых алтарях,

Тяжелые нити сплели этот трон.

Великое царство застыло в веках,

И каждый аккорд превращается в стон.

Мы ткали узоры из песен и роз,

Стремились к вершинам, где плачет рассвет.

Но шёлк задушил нас в сиянии грёз,

И в золоте струн очищения нет.

Паломники гибнут на острых шипах,

А песнь восхождения стала чумой...

Остался лишь пепел на красных шелках

Да шпиль, уходящий в туман вековой.

---

Фарлум, королевство, чья траектория некогда зеркально повторяла судьбу Халлоунеста, медленно, но верно выныривало из хаоса. Ещё недавно его долины дымились от пожарищ, а тронные залы оглашались безумным хохотом правителей, чьи разумы были отравлены властью. Казалось, междоусобицы и слепая жажда власти окончательно доломают хребет этого мира. Но не сломали. Благодаря двум существам, не рождённым в этих землях, и королеве, сумевшей вырвать чудовище из собственной груди, Фарлум начал возвращать утраченные краски. Это не было быстрым исцелением. Это была кропотливая, изматывающая работа: разбор завалов, усмирение непокорных кланов, восстановление разрушенных храмов и поиск тех, кто ещё помнил, как звучит мир без звона клинков. По тропе, вьющейся среди поросших мхом руин и молодых, тянущихся к свету побегов, шли трое. Впереди шагала Лейс — представительница королевского рода, чья осанка выдавала в ней воспитанную аристократку, а уверенная поступь — сущесто, привыкшего нести ответственность(она учила этикет не больше недели, и очень сильно преуспела в этом). Рядом, в идеальном ритме, шла Хорнет. Её фигура изменилась: чрезмерное поглощение греха вытянули её рост, сделали движения более плавными, но в то же время наделили их скрытой, хищной тяжестью. Фарфоровая маска, всё ещё скрывающая её лицо, казалась чуть более матовой, а ткань плаща, сотканная из бордового шёлка, колыхалась, будто дыша в унисон с её настроением. Позади, возвышаясь над ними подобно тёмному утёсу, шёл Эрион. Его шаги были бесшумными, но присутствие — осязаемым. Он не смотрел по сторонам, его внимание было сосредоточено на двух силуэтах впереди, на каждом их жесте, на каждом изменении ритма дыхания. — Я думала, вы уйдёте сразу, как… — Лейс замолчала. Слова застряли в горле, будто она сама споткнулась о них. Она быстро отвела взгляд, поправляя перчатку на руке. Ей всё ещё было невыносимо стыдно. Перед Хорнет. Перед той яростью, что когда-то разделяла их, И перед тем, как легко она теперь принимала помощь тех, кого ещё вчера считала чужаками. — В общем… почему вы остались? Почему помогаете нам? Хорнет не ответила сразу. Она лишь слегка склонила голову, позволяя лучам бледного, пробивающегося сквозь листву света светлячков скользнуть по краю маски. Её пальцы непроизвольно коснулись рукояти иглы, привычный жест, служивший якорем в моменты, когда мысли начинали метаться. Внутри, под рёбрами, что-то больно кольнуло. Не физически. Глубже. Там, где раньше звенела пустота, теперь жила память. Память о доме, в чьих коридорах больше не раздавались шаги. О том, кого она ждала, но кто уже не вернётся. О сосуде, чья жертва навсегда разбила её мировоззрение, заставив увидеть в долге не цепь, а выбор. Мысль о возвращении туда, где всё было пропитано эхом утраты, вызывала удушье. Чувство вины, липкое и тяжёлое, смешивалось с беспомощностью, а добивающим ударом стало воспоминание о том, как Эрион, её брат, почти остался в темноте навсегда. Хорошо, что всё обошлось. Но «хорошо» не стирало страха. — Нам некуда торопиться, — произнесла она наконец. Голос был тихим, ровным, но в нём звучала та самая, выстраданная усталость, которая не просит жалости, а лишь констатирует факт. Эрион уловил смену её дыхания. Уловил микроскопическое напряжение в плечах, едва заметное дрожание кончиков пальцев. Он чувствовал её эмоции, как чувствуют перемену погоды перед грозой: лёгкое покалывание в воздухе, сгущение теней, смену ритма. Но он не стал вмешиваться. Не стал утешать или давить. Он понимал что Хорнет давно перестала быть той маленькой, разъярённой паучихой, что десятки лет назад бросалась в бой, не оглядываясь. Она выросла. И её боль теперь была её собственным пространством, куда он входил лишь по приглашению. Лейс кивнула, принимая ответ. Ей хотелось знать больше. Хотелось расспросить о далёких краях, о битвах, о том, как выглядел мир за пределами Фарлума. Но она промолчала, уважая границы, которые Хорнет выстроила вокруг себя. Вместо этого её взгляд стал чуть более игривым, пытаясь разрядить повисшую тяжесть. — Так… а где тот… как его там? — она сделала паузу, подбирая слово, и её пальцы нервно постучали по рукояти собственного клинка. Эрион скосил взгляд. Его сапог, наступивший на сухую, вывернутую ветку, громко хрустнул. Звук прозвучал неестественно резко в тихом лесу, заставив Лейс вздрогнуть. — Мрачное Дитя? — уточнила Хорнет. Её тон был безэмоциональным, но в нём сквозило лёгкое недоумение. Она пожала плечами, жестом показывая, что не владеет информацией. — Он ушёл сразу, как отошёл от ран. Всё же странно. Он пришёл нас убить. Что могло изменить его настрой… Эрион не ответил. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь корни что свисали с потока унылой пещеры, в серую дымку горизонта. Он тоже не знал ответа. Но его чутьё, отточенное годами выживания в Бездне и закалённое в схватках, шептало иное. Они узнают. Обязательно узнают. И этот ответ не принесёт облегчения. Он будет тяжёлым, как камень на дне озера, и острым, как осколок разбитой маски. Неделя уговоров непокорных кланов растянулась в их восприятии до месяца. Каменные залы советов, пропитанные запахом старого пергамента, воска и пота, стали для них временным домом. Лейс говорила. Безостановочно. Она приводила аргументы, чертила карты на столах, пила остывший чай, терпеливо выслушивала угрозы, сарказм и откровенные отказы, а затем снова начинала говорить. Её голос, сначала звонкий и уверенный, к третьему дню приобрёл хрипотцу, а к пятому — стальной оттенок упрямства. Эрион, вынужденный присутствовать на этих собраниях, постепенно начинал ощущать, как терпение истончается, подобно нити на пределе разрыва. Его овалы глаз в маскн сжималась, взгляд становился и без того темнее, а пальцы непроизвольно сжимали и разжимали рукоять меча, считая секунды, пока Лейс убеждала старейшин какого-нибудь лидера горного клана в необходимости объединить запасы зерна. Раздражение копилось, тихое, но настойчивое, требуя выхода. А Хорнет… Хорнет смеялась. Тихим, глухим звуком, который рождался где-то глубоко в груди и вырывался наружу лишь когда напряжение достигало предела. Она смеялась над тем, как Эрион пытался сохранить невозмутимое выражение лица, глядя в потолок. Смеялась над тем, как Лейс, запутавшись в собственной речи, вдруг выдыхала и начинала заново, с удвоенной энергией. Смеялась над собой — над тем, как легко в этом хаосе переговоров, споров и уставших глаз она находила нечто похожее на покой. Её смех был редким, но настоящим. И в эти мгновения, когда Лейс снова заводила свою речь, а Эрион тихо, но выразительно стонал, Хорнет чувствовала, как камень на душе слегка сдвигается. Не исчезает. Но даёт возможность дышать.

---

Цитадель, некогда возведённая как титаническая тюрьма, монумент подавления и вечного заточения, теперь дышала. Не механически, не подчиняясь ритмам древних, безжалостных машин, а живо, неровно, с той самой, свойственной жизни непредсказуемостью и шумом. Огромная пещера, в чьих недрах она покоилась, больше не была царством мёртвого камня и давящего, гипнотического гула. теперь в этом месте тянулись широкие, вымощенные тёмным камнем улицы. Воздух, прежде пропитанный озоном,запахом старой пыли и сладковатой гнили, теперь нёс в себе аромат свежепиленого дерева, влажной глины, пряных специй заморских торговцев и терпкий, почти пьянящий запах цветущих лиан. Они спускались с самого свода пещеры, словно зелёные водопады, обращённые вспять, оплетая опоры и балконы. На их концах цвели огромные, чашеобразные бутоны, чьи лепестки пульсировали мягким, золотисто-зелёным светом. Они сияли ярче сотни факелов, отбрасывая на стены, мостовые и спешащих прохожих причудливые, живые узоры, которые медленно дрейфовали по мере колебания цветов от лёгких сквозняков, гуляющих под сводами. Хорнет шла чуть впереди, её пальцы в тонких, изношенных перчатках привычно сжимали кожаный блокнот. Она отмечала. Её взгляд, острый и цепкий, скользил по фасадам новых зданий, по деревянным лесам вокруг недостроенных башен, по снующим между ними фигурам. Жуки, пауки, гибриды, существа, чьи формы не поддавались привычной классификации Халлоунеста — все они двигались в едином, хотя и хаотичном ритме восстановления. Кто-то тащил брёвна, кто-то спорил у лотка с инструментами, кто-то просто сидел на пороге, наслаждаясь теплом и безопасностью, которые ещё вчера казались несбыточной сказкой. Хорнет открыла блокнот, её стилус быстро, но аккуратно начертил несколько строк. Она подметила странную, но безупречную систему отсчёта времени, принятую в Фарлуме. Когда сотни тяжёлых, звонких капель срывались с гигантских сталактитов под сводами, билюминесцентные цветы начинали медленно закрываться. Их свет тускнел, переходя в глубокий, бархатный изумруд, а затем и вовсе гас, погружая пещеру в густой, но не пугающий мрак. Жители, повинуясь этому древнему, природному метроному, расходились по домам. Цикл падения капель. Её перо замерло над страницей. В Халлоунесте время измерялось дождём, вечным и печальным. Здесь же оно измерялось светом, который гас и зажигался вновь, давая передышку. Передышку, которой так не хватало её миру, и которую они, возможно, наконец заслужили. У массивных ворот цитадели, украшенных теперь не шипами, а резными узорами, напоминающими переплетение живых корней, их пути разошлись. Лейс, чья белая куртка уже покрылась слоем дорожной пыли, но чьи глаза горели с прежней, неуёмной энергией, ловко подбросила в руке связку свитков, перевязанных шёлковыми лентами. – Мне нужно навестить новопоставленных старейшин, – её голос звучал быстро, чётко, но в нём не было прежней спешки шпиона, лишь деловитость администратора, привыкающего к ответственности и весу собственных слов. – И жуков из торговых гильдий. Нужно отчитаться, кто согласился на условия, кто тянет время, а кто уже готов подписать хартию. К вечеру нужно собрать всё воедино, иначе завтра начнутся новые споры. Хах~ Хорнет кивнула, коротко и весомо. В её кивке читалось не просто согласие, а немая поддержка. Лейс улыбнулась, резко развернулась и почти побежала прочь, её шаги отдавались эхом по новым каменным плитам, быстро растворяясь в гомоне строящегося города. Как только её силуэт скрылся за поворотом, плечи Эриона, непроизвольно напряжённые всё это время, медленно опустились. Он выпустил долгий, едва слышный выдох, в котором не было ни сарказма, ни раздражения, лишь чистое, почти детское облегчение. Наконец-то. Тишина. – Работа работой, – пробормотал он, его голос прозвучал глухо, но с тёплой, узнаваемой хрипотой. Он почесал основание одного из рогов, жест, который Хорнет уже научилась читать как знак глубокого, физического удовлетворения. – Но отдых по расписанию. Хорнет не ответила, но уголки её глаз дрогнули. Она понимала. Они оба вымотаны до костей. Неделя уговоров, споров, пыльных дорог и натянутых нервов высосала из них всё, что можно было высосать. Теперь оставалось лишь одно: дойти до отведённых им комнат, снять доспехи, позволить себе роскошь просто быть. Они вошли в цитадель. Коридоры, некогда узкие, давящие и выложенные холодным чёрным мрамором, теперь дышали простором. Стены очистили от давящих барельефов подавленной воли, заменив их широкими арками, пропускающими мягкий, рассеянный свет от цветов свода. Полы выложили тёплым деревом, покрытым толстыми, мягкими коврами, сотканными из прочного, но нежного шёлка. Их шаги, обычно бесшумные, теперь звучали глухо, утонув в ворсе. Воздух здесь был прохладным, пахнущим старыми книгами, воском свечей и едва уловимой сладостью спящих цветов. Хорнет шла рядом с Эрионом, чувствуя, как тяжесть, давившая на грудь последние дни, начинает понемногу отступать. Она думала о том, как странно изменился её мир. Бегство, битвы, чужие королевства, чужие беды... А теперь вот это. Расписание. Комнаты. Отдых. Это не было слабостью. Это было якорем. Якорем, который не давал им унестись в следующий шторм, пока не зажили раны от предыдущего. Эрион шёл молча, но его присутствие больше не было тяжёлым. Напряжение, что всегда витало вокруг него, как электрическое поле перед грозой, рассеялось. Он наконец-то мог позволить себе не быть щитом. Не быть оружием. Не быть тем, кто должен нести на себе груз прошлого и оправдывать своё существование каждой новой битвой. Он был просто Эрионом. Усталым. Живым. Они остановились перед двумя массивными дверями, вырезанными из цельного куска тёмного дерева, украшенными инкрустацией из перламутра и латуни. На них не было гербов, лишь простые, гладкие таблички с их именами, выгравированными аккуратным, не спешащим почерком писцов цитадели. Хорнет толкнула свою дверь. Та отворилась без скрипа, впуская её в комнату, залитую мягким, изумрудным полусветом. Кровать, широкая и низкая, покрытая несколькими слоями тканей. Стол с графином воды и чистым полотенцем. Окно-ниша, откуда открывался вид на стройку и мерцающие вдали огни новых улиц. Она обернулась. Эрион уже стоял у своей двери. Он не вошёл сразу. Его взгляд, скрытый в тени маски, на мгновение встретился с её взглядом. В этом взгляде не было слов. Он кивнул. Она ответила тем же. Двери закрылись. Тишина сомкнулась, мягкая и непроницаемая. И впервые за долгое время, в этой тишине не было призраков. Лишь ровное, размеренное дыхание двух существ, которые наконец-то позволили себе просто остановиться.

---

Спустя несколько недель в Фарлуме воцарился день, который летописцы уже нарекли «Днём Освобождения». Грандиозный зал Цитадели, некогда служивший местом для холодных аудиенций и подавляющих ритуалов, теперь дышал жизнью. Воздух, густой и тёплый, был пропитан ароматами пряного вина, жареного ореха, сладковатого дыма благовоний и едва уловимым запахом озона, что всегда оставался после магических фейерверков. Под высокими сводами, украшенными витиеватыми витражами из переливающегося хитина и стекла, лилась сложная, многослойная музыка: перебор струн, отдалённый бой барабанов и мелодичный звон ветряных колокольчиков сплетались в единый, пульсирующий ритм праздника. Тысячи существ — жуки в расшитых камзолах, пауки в струящихся шёлковых нарядах, гибриды со смешанными чертами — кружились в танцах, смеялись, чокались бокалами, и их радость, ещё недавно казавшаяся невозможной, теперь заполняла каждый уголок королевства. Хорнет стояла у мраморных перил балкона, немного отстранённо наблюдая за этим бурлящим морем. На ней было торжественное платье глубокого бардового оттенка, струящееся тяжёлой волной и подчеркивающее её изменившуюся, более высокую и статную фигуру. Ткань, мягкая и прохладная, казалась чужой на коже, привыкшей к грубому холсту, коже и шёлку боевого облачения. Позади неё раздался тихий, но отчётливый металлический скрип. — Они жмут под мышками, — проворчал Эрион, пытаясь незаметно расправить воротник. Торжественные красные доспехи, отполированные до зеркального блеска и инкрустированные золотыми узорами, сидели на нём безупречно, но для существа, привыкшего к лёгкости и свободе движений, каждый элемент казался клеткой. — Если я чихну, кираса треснет. Или я тресну вместе с ней. Хорнет не обернулась, но уголки её маски дрогнули. Тихий, сдержанный смешок вырвался наружу, звенящий в праздничном шуме. Эрион фыркнул и бросил на неё раздражённый взгляд, почесав основание рога. — Потерпи, — тихо сказала она, наконец поворачиваясь. В её голосе сквозила привычная сталь, но в ней не было холода. — Ты же выглядишь… представительно. — Представительно для надгробия, — буркнул он, но напряжение в плечах чуть спало. Пока они обменивались репликами, праздничный гул у балкона слегка расступился. Из толпы, будто сотканная из самого света и тени, бесшумно приблизилась Лейс. Она была одета в свободные, безупречно чистые белые штаны и плотную шёлковую куртку того же цвета, с глубоким капюшоном, отбрасывающим тень на её лицо. Лишь два больших, круглых белых глаза светились из-под ткани, полные живого, озорного любопытства. На поясе покоилась игла — почти зеркальная копия оружия Хорнет, но с характерным изгибом и потёртой кожаной обмоткой у рукояти. — Не ожидала-таки увидеть вас здесь, в таких… официальных обстоятельствах — прошептала Лейс, подойдя вплотную. Она дружески, но ощутимо хлопнула ладонью по латной кирасе Эриона. Звук отозвался глухим звоном. Эрион вздрогнул, поморщился и снова потянулся к рогу, изображая крайнее неудовольствие. Лейс лишь тихо хихикнула, наслаждаясь его реакцией, а затем перевела сияющий взгляд на Хорнет. — Привет, Хорнет. Как видно вас всё-таки уговорили. — Привет, Лейс, — ответила Хорнет, и в её голосе прозвучали живые, тёплые нотки, столь редкие для неё в последние месяцы. — Как видишь. — Вижу, вижу. — Лейс поправила капюшон, её глаза скользнули по залу, по кружащимся парам, по сверкающим люстрам, и вернулись к подруге. В её взгляде на мгновение мелькнула задумчивость. — И что… вы теперь собираетесь остаться? — Она сделала лёгкий, неопределённый жест, подразумевая не бал, не праздник, а всё королевство целиком: его стены, его законы, его иллюзорную, но такую желанную безопасность. Хорнет поняла с полуслова. Внутри, только-только начавшей успокаиваться, вновь поднялась буря. Часть её, уставшая, изранённая, отчаянно хотела ответить «да». Обрести покой. Тихий уголок, где нет вечной угрозы, нет ответственности за целое королевство, нет гнетущей памяти о пустой маске, погружающейся в чёрные воды бездны. Но другая часть, цепкая и холодная — долг, честь, слово, данное самой себе в тот миг, когда она покидала Халлоунест, — не позволяла даже думать об этом всерьёз. Её пальцы непроизвольно сжали холодный мрамор перил. — Только из-за хорошей выпивки — прохрипел Эрион себе под нос, настолько тихо, что это должно было остаться между ним и камнем, но Лейс стрельнула в него взглядом, полным весёлого понимания. — Я… — Хорнет отвела взгляд, собирая мысли, которые всё ещё метались, как птицы в клетке. — Думаю, ненадолго. Нам нужно… отдохнуть. От всего, что произошло здесь. А после… после мы, наверное, отправимся дальше. Есть дела, которые нельзя откладывать. — Ох — Лейс слегка вздохнула, и в её белых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на разочарование, но она тут же спрятала его под маской беззаботности, бодро пожав плечами. — Что ж, ничего не поделаешь. Значит, нужно насладиться моментом, пока он длится! — Поэтому веселитесь, пойте и наслаждайтесь моментом! — голос Королевы, усиленный акустикой зала, перекрыл музыку, достигнув кульминации её отрепетированной речи. Толпа ответила радостным, единым криком, и праздник вспыхнул с новой силой. Ионна Третья, как позже узнали брат с сестрой, несла своё имя не просто так. Она была третьим своим перерождением, третьим воплощением древнего Бледного Паука. Хорнет, узнав об этом, невольно задумалась о своей матери — ткачихе, чья кровь текла в её жилах. Возможно ли, что их роды когда-то пересекались, сплетались в единый узор, прежде чем судьба развела их по разным мирам и трагедиям? Мысль была призрачной, но тёплой. Королева встала со своего трона. Её рост, хоть и уменьшился по сравнению с первым воплощением, всё ещё оставался внушительным; она возвышалась над Эрионом, двигаясь с плавной, нежуковской грацией, от которой сочленения её ног из полированного металла не издавали ни звука. Лейс, завидев приближающуюся фигуру, медленно, с глубоким уважением склонила голову. — Не стоит, Лейс, дорогуша, — Ионна остановила её лёгким движением изящной ладони. Её голос прозвучал звонко, мелодично, как стук фарфора о серебро. Она взяла с подноса проходившего слуги бокал с свежим, ещё не до конца перебродившим вином, бледным и искрящимся. — юные спасители. Этот день так же посвящён и вам. — Очень признательны, Ваше Величество — отозвался Эрион первым. Его голос прозвучал невероятно вежливым, официальным, отточенным до безупречности, несмотря на то что вино уже успело слегка развязать язык. Хорнет покосилась на него, отмечая разницу между его ворчанием минуту назад и этой внезапной, почти аристократической сдержанностью. — Спасибо — тихо добавила Хорнет, склоняя голову. — Хотела спросить, — Ионна сделала медленный глоток, и её единственный рубиновый глаз, глубокий и проницательный, остановился на Эрионе. — Вы, Эрион… заключили какой-то договор с… богиней? Хорнет вздрогнула. Её пальцы непроизвольно сжались. После того как Эрион сразил небожителя, захватившего тело королевы, он рассказал ей о встрече с лучезарностью. Немного помолчав, ощущая, как тишина вокруг них сгущается, Эрион ответил: — Это лишь взаимопомощь. Не более. Ионна кивнула, принимая такой ответ без лишних вопросов. Её глаз на мгновение сузился, затем перевёл взгляд на Хорнет. — Понимаю. Как бы тяжело ни было, но всё же я хочу знать… Король Халлоунеста всё ещё царствует? Пальцы Хорнет дрогнули. Мрамор под ними показался ледяным. В памяти вспыхнул образ Белого Дворца, трон, фигура, сгорбленная под тяжестью венца, и пустота, что зияла там, где должна была быть воля. — К сожалению — ответила она быстро, почти отрывисто, словно боялась, что слова застрянут в горле. — Его не стало в тот день, когда инфекция захватила королевство. — Так… а кто же сейчас ведёт дела в Халлоунесте? — Очнувшиеся от инфекции старейшины — Хорнет опустила взгляд, чувствуя, как на плечи ложится невидимый груз недосказанности. — Я… Я ушла, так и не узнав подробностей.. Ионна медленно кивнула. В её рубиновом глазу промелькнула тень древнего, разделённого сквозь века понимания. — Ясно. Что ж… Веселитесь, мои спасители. — Она развернулась, её белые волосы-нити колыхнулись, и она неспешно поплыла обратно к своему трону, где её уже ждали несколько жуков в аристократических одеяниях, их поклоны были глубокими, а взгляды — полными почтения и скрытых амбиций. Хорнет осталась у перил. Музыка вновь окутала её, но теперь она звучала иначе — не как фон, а как напоминание о том, что мир продолжал вращаться, даже когда твоё собственное сердце замирало. Эрион тяжело выдохнул, ослабив воротник, и потянулся к новому бокалу но тут же отдернул руку, Хорнет уже сузив глаза смотрела на него. Вздохнув он тоже подошёл к перилам. Лейс уже убежала куда-то,и эрион поблагодарил небеса за это.

---

Музыка лилась рекой, но её мелодичные переливы давно утонули в гуле голосов, звоне хрусталя и смехе, что, подобно искрам, вспыхивал то тут, то там в зале. Хорнет всё же уступила напору Лейс, которая, словно назло, материализовалась у её бока с новым, тяжёлым бокалом тёмно-рубинового вина. «Хоть один глоток, принцесса-защитница.», — звучало в её словах, смешанных с тихим, настойчивым шёпотом. Хорнет выпила. Вино оказалось терпким, обжигающим, с нотами старых дубовых бочек и пряных трав Фарлума. На мгновение оно смягчило острые углы её сознания, заставило напряжённые плечи опуститься. Она позволила себе выдохнуть. И в ту же секунду она потеряла Эриона. Её брат, чьё чувство такта всегда уступало месту импульсу, под шумок сполз с балкона, оставив после себя лишь пустой стул и лёгкий шлейф дорогого, но уже слегка помятого плаща. Десять минут спустя Хорнет, вернув взгляд в зал, замерла. На чёрном лакированном рояле, стоявшем у дальней колонны, стоял Эрион. Нет, не стоял — он танцевал. Неровно, с комичной, пьяной грацией, размахивая пустым бокалом, как дирижёрской палочкой, под ритм, который слышал лишь он. Толпа, поначалу ошеломлённая, уже не сдерживала смеха. Кто-то хлопал в такт, кто-то закатывал глаза, но в зале повисла та самая, живая, беззаботная атмосфера праздника. Хорнет прикрыла лицо ладонью. Фарфор маски холодел под пальцами, но внутри неё, где-то глубоко, оттаял крошечный, тёплый уголок. Лейс, стоявшая рядом, не выдержала и рассмеялась — звонко, беззаботно, указывая пальцем на брата. В этом смехе не было издёвки, лишь искреннее, заразительное веселье. И Хорнет, к собственному удивлению, позволила себе усмехнуться в ответ. На мгновение. На одно, драгоценное мгновение, внешние угрозы, шрамы прошлого и груз ответственности отступили, уступив место простой, почти забытой легкости. Но иллюзия мира в Халлоунесте, как и в Фарлуме, всегда была тонкой, как паутинка. Грохот разорвал музыку. Не звон разбитого стекла, а оглушительный, взрывной треск, от которого дрогнули люстры и замерли танцующие. Огромное витражное окно в центре зала, расписанное сценами древних битв и мифических существ, взорвалось мириадами осколков. В пролом хлынул ледяной, насыщенный озоном и пылью ветер с поверхности, и в этот пролом, словно три тёмные стрелы, выпущенные из невидимого лука, влетели фигуры. Они двигались с такой скоростью, что глаз не успевал фиксировать детали — лишь размытые контуры и свист рассекаемого воздуха. Хорнет, чей разум всё ещё был слегка затуманен вином, а тело расслаблено, не успела среагировать. Эрион, спрыгнувший с рояля и пошатнувшийся от резкого звука, лишь моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Они не успели. Фигуры приземлились в центре зала. Тяжёлый, синхронный удар, от которого по мраморному полу побежали паутинки трещин. Три существа. Их крылья, тёмные и жилистые, были плотно прижаты к спинам, втянуты под прочные, сегментировые пластины доспехов. Доспехи были плотными, матово-красными, выкованными не для парада, а для войны. На груди каждого, над сердцем, чернел герб: голова муравья, искажённая, с множеством крыльев, расходящихся веером, словно символ подавления и тотальной власти. Их кожа — тёмно-бордовая, почти чёрная в тени, жёсткая, покрытая мелкими шрамами и шипами, это были муравьи. Шесть чёрных, бездонных глаз, лишённых белков, устремились на балкон. На трон. На Ионну. Тот, что стоял по центру, не тратя времени на церемонии, выхватил из-за пояса свиток, перевязанный чёрной лентой. Рывок — и пергамент развернулся с сухим шелестом. Его голос, когда он заговорил, не был криком. Он был низким, ровным, вибрирующим с металлическим отзвуком, от которого стыла кровь в жилах. Слова разносились по залу, не оставляя места для вопросов, для торга, для дыхания. – По приказу Их Императорского Величества, мы информируем вас... — он сделал паузу, лишь чтобы каждое слово упало, как камень. — ...что с сего дня территория, находящаяся над вами. То есть Земля. Переходит в границы Империи. С данного момента вся торговля, все переходы между подземным миром и поверхностью контролируются нами. А ваше королевство... — его чёрные глаза сузились, в них не было ни злобы, ни презрения, лишь холодная, бюрократическая неизбежность, — переходит под полный контроль Империи. Он свернул свиток. Движение было резким, окончательным. Его взгляд, острый, как лезвие, пронзил пространство между полом и балконом, вонзился в единственный рубиновый глаз Ионны. Ионна, до этого мгновения сидевшая с безупречной, почти кукольной грацией, медленно поднялась. Её металлические ноги беззвучно встали на опору. Белое платье-паутина колыхнулось. А её глаз... Он не просто смотрел. Он горел. Рубиновый оттенок углубился, стал густым, тёмным, почти багровым, впитывая в себя весь свет, всю ярость, всю древнюю, подавленную мощь существа, которого пытались поставить на колени приказом с поверхности. В зале повисла мертвая тишина. Даже дыхание замерло. Только ветер, всё ещё свистящий в разбитом окне, нёс с собой запах чужой земли, дыма и неизбежности. Хорнет уже стояла на ногах, игла в руке, вино забыто. Эрион, протрезвевший одним мгновением, выставил клинок. Лейс уже скользнула в тень, её белые глаза сузились. Ионна не произнесла ни слова. Но её молчание было громче любого объявления войны.