Моя Госпожа

      Банкетный зал блестел, словно покрытый слоем жидкого серебра. Огни массивных люстр дробились в отполированном кафеле, создавая иллюзию звёздного неба под ногами. С одного конца зала в другой сновали официанты с подносами шампанского, их отточенные движения напоминали заводных кукол. Гостей собралось больше сотни: влиятельные лица, криминальные авторитеты, союзники клана — все они пришли на великое торжество.       Ей двадцать, и она никогда бы не подумала, что от собственной свадьбы ей будет настолько тошно. Мэри выпила уже пятый бокал шампанского, но, к досаде, не пьянела — алкоголь лишь слегка затуманивал разум, не давая забыться хотя бы на пару часов. Дышать было почти невозможно: то ли от духоты зала, заполненного телами и ароматами дорогих духов, то ли от накатывающей паники, то ли от корсета, затянутого слугами с военной точностью.       Весь её наряд казался до абсурдного смешным: пышное белоснежное платье, которое, казалось, весило вдвое больше неё самой — в нём она уже дважды запуталась в юбках и чудом не упала. Накидка со стразами, блестящими на свету голубым огнём, нелепо накрывала оголённые плечи. Туфли на невероятно высоких и острых шпильках, от них она уже не чувствовала ног. Серьги с нежными голубыми камнями, которые, казалось, вот‑вот оторвут мочки. Ожерелье, тяжёлое и холодное, словно удавка, сдавливало шею. Сложная причёска, над которой три часа колдовали парикмахеры, натягивала кожу на лбу, вызывая головную боль. Хотелось сорвать всё это, распустить волосы, смыть макияж — кожа под ним чесалась. Даже в такой мелочи, как наряд, ей не дали права выбора.       Она знала, что родилась не в обычной семье, а в клане Хэдвордов — верхушке подпольной жизни Великобритании. Лучшие из лучших. И она знала, какая судьба уготована ей семьёй. Не становление следующей главой мафии, женщина на таком посту была немыслима, а выгодный брак. Она была готова к этому.       Но как подготовиться к тому, что твой муж — правая рука Мориямы? Балтиморский Мясник, прославившийся в свои 24 года неукротимым темпераментом и крайней жестокостью? Все бумаги уже подписаны, и предложение было слишком выгодным, чтобы от него отказаться. Мэри понимала это и без лишних истерик следовала воле отца. В их мире женщины не более чем разменная монета. Если это поможет укрепить её семью, она сделает это. Потуги Стюарда что‑то изменить были ей непонятны. Младший брат был ещё слишком мал и наивен, чтобы занять пост главы клана. Возможно, ей бы и хотелось остаться в семье, помочь ему — Стюард всегда был невнимателен к цифрам.       Мэри выдохнула, не пытаясь натянуть улыбку, когда мимо проходили гости, кивая и поднимая бокалы в поздравлении. Натан, чёртов змей, прекрасно справлялся без неё: улыбался каждому, благодарил за честь присутствия. И люди велись на его широкую улыбку, на глубокие голубые глаза, на безупречную внешность. И одновременно боялись: как человек с такой обаятельной внешностью может убивать со звериной жестокостью и явным удовольствием? Мориямы действительно нашли себе идеальную правую руку.       Ей так хотелось сломать бокал и всадить острейший осколок ему в горло. Они толком не видели друг друга, не общались, не пересекались, но Мэри уже ненавидела его — именно он заберёт остатки её свободы.       Одним глотком осушив остатки шампанского, она скучающе подпёрла подбородок ладонью и остановила взгляд на отце. Годы брали своё: седеющие волосы, осунувшееся лицо. Его чёрный костюм, сшитый на заказ, сидел безупречно, без единой складки. Рядом с ним стоял самый влиятельный человек США — Кенго Морияма. Тот же дорогой костюм, улыбка на лице, руки за спиной, плечи расправлены. Всем своим видом он кричал о власти, которая с каждым годом только росла. Он вёл себя так, будто договор был неравным, будто его клан уже поглотил её семью.       Мэри фыркнула. Это было вполне возможно. Она не удивится, если через двадцать лет её кланом будет управлять человек японской наружности. Если бы ей дали прочитать договор, заключённый с Мориямой, она бы сказала, стоит ли это того. Но всё, что она получила, — пара расплывчатых фраз о торговле и перевозке оружия. Обидно, что семья не видит в ней большего, чем удобную разменную монету. Она была хорошим стратегом, могла помочь с перевозками, предложить альтернативы. Она зубрила всё: от экономики до языков, лишь бы семья увидела в ней ресурс.       — Скучаешь? — как ветер в знойный летний день, в её жизнь ворвалась она.       Госпожа Морияма представляла собой эталон красоты. В свои двадцать шесть она выглядела на двадцать благодаря японским генам. Идеальная пропорциональная фигура, шелковистые чёрные волосы и такого же цвета блестящие глаза. Бледная кожа, изящные длинные пальцы, лёгкий аромат жасмина вокруг. Своим видом она излучала величие. Настоящая принцесса.       Первые секунды Мэри по-глупому уставилась на её обворожительную улыбку и не могла найтись с ответом.       — Немного, — наконец честно ответила она. Врать Госпоже казалось бессмысленным — её чёрные глаза смотрели прямо в душу, будто знали все ответы заранее. От этого взгляда по коже побежали мурашки, и на мгновение Мэри почувствовала себя абсолютно обнажённой.       — И как же я могу развеселить прекрасную невесту? — с тёплой улыбкой спросила Госпожа, незаметно подходя ближе. Их плечи соприкоснулись, бокалы издали приглушённый «дзынь». Место, которого коснулась Госпожа, обдало приятным теплом.       — Устроить кровавую баню, — фыркнула Мэри совсем не по‑дамски, пряча прикушенную губу за новым бокалом. Госпожа рассмеялась мягко и успокаивающе, почти заставляя её захлебнуться шампанским.       — Этого, к сожалению, я устроить не могу, — сказала она, неожиданно взяв руку Мэри и невесомо прикоснувшись губами к костяшкам пальцев. — Поздравляю.       Сверкнув напоследок озорными глазами, Госпожа растворилась в толпе, как сахар в тёплой воде, оставив после себя сладкое послевкусие.       По сравнению с этим мягким, легким касанием, прикосновение Натана жгло кожу, словно клеймо.

***

      Первый месяц после замужества выдался невыносимо тяжёлым. Переехав в особняк Натана, Мэри первое время отчаянно отстаивала «свои» территории, пусть ничего «своего» у неё тут и не было. Они с Натаном напоминали двух тигров в одной клетке: каждый пытался отвоевать себе как можно больше пространства. Чего и следовало ожидать.       Мэри стремилась как можно реже пересекаться с мужем. Натан же требовал беспрекословного подчинения при каждой их встрече. Она хотела хоть чем‑то себя занять — не растерять навыки в учёте, языках и боевых искусствах со стрельбой. Он желал, чтобы она сидела в своей комнате и не создавала проблем.       Стычки случались всё чаще, постепенно перерастая в громкие скандалы. Их темпераменты категорически не подходили друг другу: ни один не желал уступать. Конфликты доходили до драк, разгрома комнат и шрамов, оставленных на память. В конце концов они выяснили, что не могут находиться рядом дольше двадцати минут — иначе непременно вспыхивала ссора.       И всё же общественность требовала их появления на публике в целости и сохранности. Поэтому на этот вечер они заключили хрупкое перемирие и договорились просто игнорировать друг друга. Позориться на званом ужине у главы Мориямы было непозволительно. Приходилось затолкать обиды как можно глубже и потерпеть час‑другой. Ехать решили в раздельных машинах: перемирие перемирием, но никто не мог поручиться, что нервы не сдадут и не прозвучит очередное: «Ты можешь потише дышать?»       В машине царила гнетущая тишина. Заняться было нечем — Мэри даже не взяла с собой ни бумаг, ни словарей для изучения. Поговорить тоже было не с кем: водитель действовал исключительно по приказам Натана, а без него хранил молчание, словно рыба, набравшая в рот воды.       «Ну и чёрт с ним», — подумала Мэри, в очередной раз доставая сигарету. Салон уже наполнился дымом, и даже работающий на полную мощность кондиционер не справлялся. Водитель бросил на неё неодобрительный взгляд через зеркало заднего вида. На мгновение ей по‑детски захотелось показать ему язык, но она сдержалась, отвернувшись к окну.       К моменту прибытия Мэри чувствовала себя измотанной: затекло всё тело, и из машины она буквально вывалилась, едва не потеряв равновесие. Впереди стоял Натан, внимательно наблюдая за ней. Мэри цокнула языком, недовольно скривилась, но всё же подошла ближе. Натан в ответ скривился — резкий запах табачного дыма, окутавший Мэри, заставлял его непроизвольно морщиться и задерживать дыхание.       — Я тебя просил не курить, — рыкнул он.       — А я тебя просила со мной не разговаривать, — отрезала Мэри. Не дожидаясь ответа, она отбросила светлые волосы с плеча и направилась к поместью.       Зарождающийся скандал прервали слуги, учтиво встретившие их у ворот. Вскоре Натан увлёкся разговором с Кенго и полностью перестал обращать на неё внимание. Помимо их семьи здесь присутствовали и другие влиятельные гости в лице приближённых Мориям. Мэри заранее изучила каждого по документам (она не могла оставаться в неведении, в котором её намеренно держал Натан), но вживую видела впервые. Знакомиться ни с кем не спешила: скучающе ковырялась в тарелке, время от времени пригубливая вино и лишь краем уха вслушиваясь в разговоры.       Темы были скучными: проблемы на границах Калифорнии, какие‑то разборки главарей организаций, безуспешные попытки ФБР что‑то раскопать. Скукота… …довольно быстро испарилась, стоило спуститься Госпоже.       Не изменяя себе, Госпожа появилась в лёгком синем платье, с распущенными волосами, и только передние пряди были заплетены в косички и связаны на затылке. Ее туфли издавали негромкий стук по полу, а там, где она проходила, по обычаю оставался небольшой шлейф жасмина.       Своим присутствием она приковала все взгляды к себе, но сама Госпожа обратила внимание только на двух людей: своего мужа, которому слегка поклонилась головой, и на неё, послав ей мягкую улыбку. Весь последующий остаток ужина Мэри украдкой смотрела на Госпожу, и каждый раз та подгадывала момент и встречала её взглядом. В ответ Мэри не собиралась робеть и уверенно продолжала смотреть, на что получала небольшие смешки и подмигивания.       Госпожа несколько раз пыталась вовлечь её в разговор, но Мэри отвечала сухо, иногда язвила или вовсе молчала — что могло показаться неуважением к вышестоящим. Однако Госпожа не сердилась, а ловко переводила всё в шутку. Натан, заметив это, пару раз бросил на Мэри угрожающие взгляды, но она встретила их спокойным равнодушием.       Когда ужин подошёл к концу и гости перешли к будничным обсуждениям, Мэри уже собиралась ускользнуть в укромный уголок, налить себе вина и поразмышлять о будущем. Но вдруг её запястье мягко обхватила небольшая ладонь. Первой реакцией было резко отпрянуть и дать отпор нахалу, но, обернувшись, она увидела Госпожу. Та плавно кивнула в сторону выхода из поместья. Все слова возмущения мгновенно испарились, а напряжённые плечи расслабились.       Госпожа заметила её замешательство, подняла вторую руку и указательным пальцем легонько коснулась межбровной складки Мэри, разглаживая её.       — Хватит хмуриться, пойдём в сад, — шепотом позвала Госпожа, будто это был величайший секрет.       Мэри не нашла в себе сил сопротивляться и пошла вслед за потянувшей её Госпожой. Совсем незаметно рука Госпожи Мориямы опустилась ниже, нежно и аккуратно обхватив её ладонь. Чувствуя небольшое смущение Мэри переплела их пальцы. Госпожа обращалась с ней так, будто она была фарфоровой куклой — одно неверное или грубое нажатие, и та рассыпится прямо на глазах у Госпожи. Это было весьма приятно.       Сад, словно созданный под стать своим хозяевам, поражал величием. Запутанные каменные дорожки, выложенные с геометрической точностью, разбегались в разные стороны, маня исследовать укромные уголки территории. Каждая тропинка будто хранила свои секреты — то вела к беседке, увитой плетистыми розами, то к небольшой каменной скамье под раскидистым дубом.       Свернув на одной из развилок, они вышли к пруду с золотистыми кои. Вода мерцала в лучах закатного солнца, а рыбы неторопливо скользили под поверхностью, оставляя за собой лёгкие круги. Пруд был окружён клумбами с пышными пионами и нежными ирисами.       — Это была моя прихоть, — с тёплой улыбкой призналась Госпожа, наблюдая за игрой рыб. — Точно такой же пруд был у меня дома. Там я могла часами сидеть и просто смотреть на воду…       Мэри невольно улыбнулась, представив юную Госпожу, сидящую у пруда в родной Японии. В этом жесте — в желании воссоздать кусочек прошлого здесь, на территории криминального авторитета, — было что‑то трогательное и очень человеческое.       Пройдя по другой дорожке, они оказались у качелей под большой ивой. Ветви дерева создавали естественный шатёр, укрывая от прямых солнечных лучей. Место оказалось удивительно тихим и уютным. Здесь почти не было слышно шума из особняка, лишь тёплый ветер шелестел листвой, да раздавалось приятное щебетание птиц.       Если бы не знание о том, кому принадлежит эта земля, если бы можно было на мгновение забыть о криминальных делах, угрозах и негласных правилах этого мира, Мэри хотела бы остаться здесь навсегда. Она опустилась на качели, слегка качнулась вперёд-назад, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух пахнул свежестью, ароматом цветов и едва уловимой горечью, как напоминание о реальности. Неприятную горечь скрашивал чужой нежный взгляд и теплая рука, касания которой заземляли и успокаивали.        — Смотрю, с Натаном вы совсем не ладите, — замечает Госпожа Морияма, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Мэри.       — Нет, что вы, Госпожа, у нас с ним конфетно‑букетный период, — с непроницаемым лицом буркнула Мэри, открывая глаза. Небо над ними было ясным, без единого облачка.       — Язвочка, — смеётся Госпожа, прикрывая растянутые в улыбке губы свободной рукой. Её смех звучит легко и звонко, словно перекатывание речных камешков.       Мэри смотрела на неё, как заворожённая. Улыбка Госпожи расцветала постепенно: сначала чуть приподнимались уголки губ, потом в уголках глаз собрались тонкие лучики морщинок, а затем лицо озарилось таким внутренним светом, что вокруг будто становилось ярче. Эта улыбка напоминала распускающиеся бутоны жасмина: сначала едва заметный изгиб, потом нежное раскрытие лепестков, и наконец полное, свободное цветение.       Лицо Госпожи сразу становилось нежнее, глаза словно светлели на пару тонов, а линия подбородка смягчалась. Трудно было отвести взгляд от этой улыбки. Было в ней что‑то гипнотическое, почти магическое. Она не просто украшала лицо, а преображала его, делая ещё более утончённым.       «Кенго Морияма несправедливо забрал себе прекрасный лотос», — мрачно заметила Мэри. В этом мгновении, под открытым небом, с лёгким ветерком, играющим прядями волос, Госпожа казалась не женой криминального авторитета, а чем‑то большим — воплощением той самой красоты, что не терпит оков и границ.       Рука Госпожи мягко легла на плечо Мэри, и неожиданно смущение подкралось к ней. Щёки ощутимо залил румянец, будто она попалась на чём‑то запретном. Казалось бы, ничего особенного — простое прикосновение, — но Госпожа скользнула рукой дальше, осторожно отодвигая красную ткань платья. Под ней открылась свежая и неровная, слегка воспалённая, рана с едва заметными стежками, будто кто‑то в спешке пытался её зашить.       В глазах Госпожи застыл молчаливый вопрос — мягкий, но настойчивый. От него у Мэри внутри всё сжалось, по спине пробежал холодок. Она невольно сглотнула, стараясь не выдать, как сильно её задевает этот взгляд полный не осуждения, а искренней печали.       — Очередной скандал, — неохотно выдохнула Мэри, опустив глаза. — Я всадила ему ножницы в плечо, он… ответил вилкой.       Она украдкой взглянула на Госпожу. Та слегка нахмурилась, губы недовольно скривились. Эта гримаса ей совершенно не шла. Мэри невольно отметила, что улыбка преображала её лицо куда сильнее: с ней она казалась светлее, мягче, почти невесомой.       Госпожа медленно провела кончиком пальца вдоль края раны, не касаясь повреждённой кожи, но достаточно близко, что можно было почувствовать тепло её рук.       — И часто так? — тихо спросила она, и в голосе прозвучала такая неподдельная боль, что Мэри на мгновение растерялась.       — По‑разному, — пожала плечами Мэри, пытаясь говорить небрежно, будто речь шла о чём‑то обыденном. — Иногда обходится без крови.       Госпожа покачала головой, и на её лице отразилась глубокая усталость, но не физическая, а какая‑то внутренняя, накопленная годами. Её взгляд от шрама плавно поднялся по оголенной шее прямиком к губам, отчего Мэри невольно задержала дыхание. Сердце заколотилось так сильно, что кажется начало отдавать в ушах. Спустя мгновение рука Госпожи прижалась к её щеке и их губы соединились в страстном поцелуе.       Невообразимо. Фантастически. Прекрасно.       Губы Госпожи были мягкими и сладкими — словно лепестки роз, пропитанные утренней росой. Поцелуй вышел настолько нежным, что в первые секунды Мэри не могла понять: целовалась ли она с настоящим человеком или с волшебным видением, сотканным из сахарной ваты. На мгновение весь мир сузился до этого тёплого, невесомого и почти нереального прикосновения.       До обидного сильно захотелось продолжения. Инстинктивно она потянулась вперёд, пытаясь продлить этот миг, поймать ускользающее ощущение тепла. Но руки Госпожи, мягко надавившие на плечи, дали ясно понять: на этом всё.       — Не сегодня, — улыбнулась Госпожа, проводя рукой по её светлым волосам.       Ей ничего не оставалось, кроме как кивнуть, в душе лелея надежду на скорое продолжение.       Где‑то на подкорке сознания Мэри вспоминает о фанатичности японцев в отношении традиционных ценностей. Строгие правила, иерархия, долг перед семьёй — всё это не просто слова, а фундамент, на котором держится мир Госпожи.       И в этом мире нет места тому, что только что произошло.       Или не совсем.

***

      Шум. Разговоры. Музыка, пробивающаяся сквозь гул голосов. Просторный зал с мягким приглушённым светом, словно сцена, на которой все играют роли, кроме неё. Рядом сновали мужчины в безвкусно одинаковых костюмах, женщины в пышных и облегающих платьях, официанты с подносами. Мэри окинула взглядом суетящуюся толпу и тяжело вздохнула, прикрыв глаза.       Единственное, что скрашивало этот невыносимо скучный вечер, устроенный каким‑то бизнесменом, — красное итальянское вино. Оно имело отличный вкус, приятно таяло на языке, оставляя терпкое послевкусие. Хотелось сбежать, скрыться от чужих оценивающих, раздевающих и липких взглядов. Но, несмотря на дискомфорт, бежать было некуда. С самого приезда она чувствовала на себе два взгляда: пронзительный — ДиМаччио и редкие, но меткие — Натана. Даже в толпе не удавалось затеряться.       — Какой это по счёту бокал, принцесса? — бархатный голос раздался за спиной.       От этого тембра по спине пробежали приятные мурашки. Они не виделись неделю, и Мэри, хоть и неохотно, призналась себе: она успела заскучать. Она повернулась, не отказывая себе в удовольствии в очередной раз полюбоваться Госпожой. Та выглядела безупречно, но что‑то в ней изменилось и Мэри никак не могла понять, что именно. Брови невольно сдвинулись к переносице. Что не так?       — Может быть, седьмой? Я не считала, Госпожа, — легко ответила она, ничуть не смущаясь нового прозвища. За время их знакомства она сбилась со счёта придуманным Госпожой обращениям. В ответ та издала мягкий смешок       Рядом с Госпожой не было ни мужа, ни охраны. В отличие от Мэри, за ней никто не следил, её перемещения были свободны. Отчего‑то у Госпожи не возникало желания сбежать. «Почему?» — снова задала себе вопрос Мэри.       — Не слишком ли много для такой маленькой девочки, как ты? — с лёгкой усмешкой спросила Госпожа.       Мэри нахмурилась и недовольно поджала губы, бросив косой взгляд на довольную собой женщину. Она могла поклясться святой Марией, что нотки снисходительности и превосходства в голосе Госпожи появились намеренно — та не в первый раз намекала на её невысокий рост, пока сама возвышалась над ней под метр семьдесят.       — Не слишком, — буркнула Мэри, не поддаваясь на провокации. Она чистокровная британка и метр шестьдесят для их нации — нормой. — Госпожа, вы тоже хотите бокал шампанского? — одновременно с вопросом она протянула свой бокал.       Госпожа на мгновение замерла, удивлённо взглянув сначала на стакан, потом в глаза Мэри, а затем снова улыбнулась и мягко покачала головой:       — Мне нельзя. Я в положении, — пояснила она, заметив вопросительно изогнутую бровь Мэри.       Мэри тут же давится воздухом. Глаза широко распахнулись, она в неверии всматривается в лицо Госпожи, ища хотя бы крупицу лжи. Но та никогда ей не лгала.       Позже, уже сидя в машине и нервно выкуривая очередную сигарету, Мэри осознала, насколько глупой была её первая реакция. Чему она удивилась? Как ни крути, Госпожа часть клана Мориямы, и рождение наследника было лишь вопросом времени. Но в тот момент, стоя рядом с ней в переполненном зале, Мэри до последнего хотела верить, что Госпожа будет сопротивляться этой судьбе.

***

      День за днём, месяц за месяцем. Время пробегало мимо неё, словно поезд, который не собирался даже притормаживать у станций. И невольно создавалось ощущение, будто она гниёт в этой дыре с названием Балтимор.       Единственным развлечением стал её перевод из домохозяек в бухгалтеры. За подсчётом семизначных чисел время тянулось не так тягостно. Цифры выстраивались в строгие ряды, подчинялись правилам и не требовали эмоций. В голове оставалось минимум мыслей, а хоть какая‑то занятость позволяла ей успокоиться и хотя бы на секунду представить, что она не зря растрачивает свои интеллектуальные способности. Более приятное времяпрепровождение было рядом с Госпожой. К ней Мэри ездила в свободное от работы время, и эти встречи становились островками тепла в холодном, монотонном существовании.       Госпожа, пускай и не показывала этого открыто, но беременность весьма сильно подкосила её. Бледная кожа приобрела землистый оттенок, руки слегка дрожали, когда она поднимала чашку, а частые головокружения заставляли её делать паузы в разговоре. Уход за ней был тщательным: лучшие врачи, диетическое питание, покой. И всё же здоровье подводило. Словно организм сопротивлялся самой идее продолжения рода в этом жестоком мире.       Вот и сейчас они сидели в гостевой комнате, отделанной в светлых тонах — кремовый шёлк на стенах, мягкий ковёр под ногами, на столике фарфоровый сервиз с тонким цветочным узором. Мужья отправились на личный разговор, очередной «мужской» вопрос, от которого женщин тактично отстранили. В попытках отвлечься от накатывающего токсикоза Госпожа прикрыла глаза, поглаживая рукой живот. Такая Госпожа: уставшая, вымученная, молчаливая, вызывала у Мэри чувство беспомощности, почти физической боли. Хотелось помочь, но она не знала как.       Пальцы Мэри дёрнулись, рука потянулась вперёд инстинктивно. Госпожа приоткрыла глаза и улыбнулась. Несмотря на слабость и усталость, она всегда мягко и тепло улыбалась ей, будто видела что‑то такое, чего не замечали другие.       Мэри неловко одёрнула руку, только сейчас осознавая, какую вольность хотела себе позволить — прикоснуться к чужому животу без разрешения. В этот же момент свободная рука Госпожи Мориямы обхватила её кисть и мягко, но уверенно положила себе на живот. Молчаливое разрешение, вызвавшее бурю эмоций. Сердце Мэри забилось чаще, в груди потеплело.       Затаив дыхание, она погладила живот, стараясь как можно легче проводить по натянутой коже, спрятанной под тканью платья. Под пальцами ощущалась едва заметная пульсация.       Послышался тихий смешок.       — Расслабься, я не лопну, — прошептала Госпожа, и Мэри почувствовала, насколько её собственная рука была напряжена — до такой степени, что мышцы плеча и спины сводило судорогой.       Неприлично громко выдохнув, она расслабилась, позволяя себе пододвинуться ближе к Госпоже и более ощутимо прикоснуться к ней. В этот момент всё остальное отступило: Балтимор с его серостью, работа с её цифрами, тревоги и страхи. Осталась только теплота под ладонью, улыбка Госпожи и странное, почти забытое чувство причастности к чему‑то настоящему.       Это ощущалось интимно. Холодная рука Госпожи на её шее, теплое дыхание у губ, бешено колотящееся сердце Мэри. Одно мгновение, и их губы сплетаются в нежном поцелуе. За то время, что это длилось между ними, они продвинулись куда дальше, и каждая из них знала, к чему всё идёт, но ни одна не говорила об этом вслух. Госпожа приятно прикусывает её нижнюю губу, и Мэри несдержанно стонет, вызывая довольную ухмылку на чужом лице.       Помимо воодушевлённых мыслей, в голове вертится ещё и неприятная тема, связанная с Кенго. Этот ублюдок игнорировал её с самого начала её становления Веснински. Словно она была невидимкой, пустым местом, досадной помехой на фоне его грандиозных планов. И всё бы ничего, быть тенью куда лучше, чем эпицентром всех событий… Но однажды брошенный им взгляд в её сторону поселил в душе тревожное предположение: он знает.       Но думать об этом сейчас, когда губы Госпожи так хорошо ласкают её рот, когда тело наполняется лёгкостью, когда нежные прикосновения взбудораживают что-то давно мёртвое внутри, — она не будет. Сейчас ничего не имеет значения, кроме её Госпожи.       Она знает, что в якудза мужчинам запрещено охмурять чужих жен, тем более жену главы этой самой якудзы. Но она, в конце концов, не мужчина.

***

      Подобно первому снегу, что укрывает землю белым покрывалом, явился он — наследник клана Морияма.       Ровно первого января, в самый разгар Нового года, рождается первый сын Госпожи.       «Символично», — усмехнулась Мэри.       Рождённый первого числа. Получивший имя, означающее «первый сын».       Ичиро.       Случайность или судьба — всегда быть выше остальных? Она предпочла бы не знать.       С Ичиро Мориямой она познакомилась лишь на пятом месяце его существования. Охраняли его столь ревностно, словно он был сокровищем, которое нельзя никому видеть, даже прикоснуться. Его комнату круглосуточно патрулировали охранники, доступ к нему имели только проверенные слуги, а визиты посторонних строго регламентировались. Берегли его, как зеницу ока, трепетно заботясь, будто он не просто дитя, а драгоценный камень, от которого зависит судьба всего клана. И это было близко к истине: в его пока что крошечных ручках покоилось будущее рода Морияма, и никто не желал, чтобы этот бесценный дар столкнулся с малейшей опасностью.       Взгляд Мэри, прикованный к крошечному, чопкающему младенцу на руках Госпожи, полулежащей на смятой постели, расцветал россыпью противоречивых чувств. В душе клубились раздражение, отторжение, отвращение и зависть.       Ичиро, обхватив ладонями грудь матери, жадно глотал молоко. Его лицо было спокойным, почти медитативным — слишком умиротворённым для новорождённого. Говорили, что он необычайно спокоен, слишком послушен для ребёнка своего возраста. Словно он родился с глубоким пониманием своего предназначения и не позволял себе проявлять буйство детских эмоций. Ни криков без причины, ни капризов, только сосредоточенное сосание и внимательный взгляд, будто он уже сейчас оценивал окружающих.       Пристальный взгляд Мэри, изучавший личико малыша, почти не пролил света на роившиеся в ее голове вопросы. Что же в нём было такого, что зародило в сердце Госпожи столь сильную привязанность? Почему она сама склонялась над ним, когда могла беззаботно переложить все заботы на плечи служанок?       Сейчас трудно было сказать, на кого похож Ичиро. Черты лица ещё были слишком нежными, младенческими. Однако, долго разглядывая его, Мэри не могла не заметить едва уловимых черт отца в виде линии подбородка, формы бровей, изгиба губ. Эта мысль вызывала у неё тошноту. Разве Госпоже не отвратительно видеть в своём сыне человека, отобравшего у неё свободу? Видеть в каждой черте лица напоминание о браке без любви, о жизни, подчинённой чужим правилам?       Неосознанно сжав руки в кулаки, Мэри выдохнула, пару раз быстро моргая. Её взгляд продолжал невольно скользить на оголённую грудь Госпожи, которая с живостью рассуждала о чём-то своём. Мэри же была слишком поглощена собственными мыслями о том, что предпочла бы оказаться на месте Ичиро.       — Иди ко мне, — понимая, что говорит она в пустую резко остановилась Госпожа, хитро поглядывая на нее. Предшествующий разговор напрочь забывается, и Мэри двигается в сторону кровати.

***

      Следующие месяцы превращаются в настоящие пытки — она гниёт в четырёх стенах Балтимора, словно цветок, лишённый солнца и влаги. Дни тянутся бесконечно, складываясь в липкую массу однообразия.       Заботы Госпожи всё больше поглощены растущим Ичиро. Малыш требует внимания, заботы, постоянной бдительности, и Мэри невольно чувствует укол обиды, смешанный с горечью. Она понимает: это естественно, правильно, так и должно быть. Но от этого не легче.       Их встречи становятся всё реже, но от этого только желаннее.       Длительное пребывание в поместье Натана без возможности куда‑либо уехать одной, а не с кучей семенящих по пятам головорезов, стало роскошью, которой она не могла себе позволить. Охрана следит за каждым шагом: тени в коридорах, шорохи за дверями, взгляды, скользящие по спине. Она чувствует себя птицей в позолоченной клетке. Красиво, безопасно, но невыносимо.       Ей хочется уйти. Сбежать. Исчезнуть. Раствориться в толпе на улицах, затеряться среди домов, стать невидимкой. Сделать всё возможное, лишь бы не видеть скалящуюся улыбку Натана — эту маску, за которой прячется что‑то тёмное и хищное. Лишь бы не слышать крики его жертв, доносящиеся по ночам из подвала, приглушённые, но отчётливые, проникающие в сознание, как яд.

***

      — Госпожа, не боитесь, что Кенго узнает о наших отношениях? — беззаботно спросила Мэри, полностью расслабившись. Её голова удобно покоилась на оголённой груди, одна рука перебирала струящиеся чёрные локоны, а другая медленно скользила по телу. Губы Госпожи изогнулись в улыбке, длинные ногти нежно щекотали спину.       — Если он узнает, нам придётся умереть вместе, — ответила она с лёгкой усмешкой.       Мэри охотно согласилась бы на такой романтический исход.

***

      Ичиро действительно был смышлёным ребёнком — чего и требовалось доказать. Несмотря на совсем юный возраст, с ним активно и эффективно занимались, и результаты не заставили себя ждать. Уже в шесть месяцев он начал произносить первые звуки, складывая их в слоги. Правда, Мэри относилась к этому скептически: она сомневалась, что мычание и отрывистые выкрики можно считать настоящей речью. Да и в целом дети оставались для неё чуждыми, странными созданиями.       В восемь месяцев Ичиро уже уверенно ходил по комнатам, с живым любопытством трогая всё, что попадалось под маленькие ладошки. Падая, он ловко сгибал колени и приземлялся на попу, но ни разу не расплакался, лишь на мгновение задерживал дыхание, а затем снова поднимался, полный решимости продолжить исследование.       Рядом с малышом Госпожа преображалась: её лицо озаряла нежная улыбка, она умилялась каждому его звуку, восторженно аплодировала первым шагам и даже находила очаровательным обильное слюноотделение, типичное для этого возраста. Мэри, наблюдавшая за этой картиной, не могла разделить её чувств. В её глазах младенцы выглядели нелепо и даже отталкивающе, и она искренне не понимала, что в них можно найти милого.       Однажды Мэри высказала свои мысли Госпоже. Та лишь мягко рассмеялась, ласково обхватила её щёки ладонями и притянула к себе для поцелуя.       — Когда у тебя появятся свои дети, ты меня поймёшь, — тихо, почти шёпотом, произнесла она.       Мэри скривилась и понадеялась, что у них с Натаном никогда не будет детей.

***

      — Он похож на отца, — невзначай бросила Мэри.       Они сидели за столиком в саду — тот был заставлен фарфоровыми тарелками с закусками и хрустальными графинами с напитками. Трёхлетний Ичиро весело играл с тремя доберманами неподалёку. Чёрные псы, казавшиеся почти демоническими из‑за своей мощи и сосредоточенных взглядов, вели себя неожиданно ласково: то и дело поднимались на задних лапах, стараясь развеселить ребёнка, но ни разу не проявили агрессии, видимо приняли его как хозяина.       Мэри брезгливо скривила губы, когда широкий язык одного из псов прошёлся по щеке Ичиро. Она никогда не любила собак в отличие от Натана, чьё восхищение этими животными всегда казалось ей чрезмерным.       — М? — рассеянно отозвалась Госпожа, попивая чай и не отрывая взгляда от ребёнка. Её лицо светилось теплом, пока она наблюдала, как Ичиро хохочет, уворачиваясь от собачьих морд.       — Ичиро — вылитый отец, — повторила Мэри чуть громче. — Вас это совсем не смущает, Госпожа?       Госпожа наконец перевела взгляд на неё, и на мгновение в её глазах мелькнуло что‑то серьёзное. Но уже в следующий миг она мягко улыбнулась:       — Нет. Он же мой сын.       Мэри нахмурилась, а Госпожа разразилась лёгким, почти музыкальным смехом:       — Ты поймёшь меня, когда у тебя появится ребёнок.       — Надеюсь, что он не появится, — фыркнула Мэри, смерив Госпожу недовольным взглядом. — Мне страшно представить, что я рожу ребёнка от такого ублюдка, как Натан.       — Но он будет и твоим ребёнком, — спокойно заметила Госпожа. — Нам с Кенго повезло прийти к взаимопониманию: ему нужен наследник, мне — спокойная жизнь. Понимаю, что у вас с Натаном всё куда сложнее, но…       — Я хочу медленно вскрыть его, — перебила Мэри, и её голос прозвучал пугающе ровно, — наслаждаясь каждым мгновением, смакуя его смерть всю оставшуюся жизнь.       Госпожа на мгновение замерла, но быстро взяла себя в руки.       — …Да, об этом я и говорю, — тихо продолжила она. — Но ребёнок будет твоей кровью. — Она улыбнулась и нежно провела пальцами по разбитым костяшкам Мэри, словно пытаясь передать через этот жест какое‑то скрытое утешение.

***

      Этот вечер в кругу влиятельных гостей Мэри провела, словно на минном поле: она то и дело отпускала едкие замечания, язвила и провоцировала собеседников. Её поведение было вызывающим — то ли от скуки, то ли из внутреннего протеста. В ответ она успела поймать несколько тяжёлых взглядов Натана и пару неодобрительных от Кенго. Но Госпожа, как всегда, оставалась невозмутимой: с мягкой улыбкой она ловко превращала неуместные реплики Мэри в безобидные шутки, словно защищая её от последствий собственной несдержанности.       Вечер казался бесконечно скучным. Мэри откровенно зевала, пытаясь хоть как-то развлечь себя: то поддразнивала чопорных дам, то отпускала двусмысленные комплименты джентльменам. Госпожа же, напротив, выглядела удивительно спокойной и удовлетворённой. Мэри не могла припомнить, чтобы видела её такой умиротворённой на каком-либо приёме. Обычно та держалась сдержанно, почти холодно. Сейчас же в её глазах светилась какая-то особая, почти тайная радость.       Пробираясь сквозь толпу гостей — кто-то оживлённо беседовал, кто-то кружился в танце, а кто-то просто стоял в стороне, наблюдая — Мэри шла с бокалом вина в руке. Она ловко маневрировала между людьми, пока наконец не добралась до укромного уголка, куда незадолго до этого удалилась Госпожа.       Помещение было затемнено, а их позиция у стены делала пару почти невидимой в полумраке.       — Выглядите довольной, — бросила Мэри, вставая рядом.       — Наслаждаюсь последними моментами, — ответила Госпожа после долгой паузы.       Мэри замерла. Её взгляд мгновенно метнулся к лицу собеседницы, которое оставалось спокойным, без тени насмешки или лжи. В этот миг Мэри почувствовала, как воздух будто резко покинул лёгкие, оставив после себя пустоту.       — Что? — тихо спросила она. — Что вы имеете в виду, Госпожа? — в ответ молчание и едва заметное опускание уголков губ, словно в лёгкой грусти. — Ответь мне, что, блять, произошло? — голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, стараясь не выдать волнения.       Госпожа стоически продолжала молчать, когда к ним подошёл Ичиро. Мальчик выглядел безупречно: в чёрном костюме, с аккуратно уложенными волосами — всего четыре года, а он уже держится с таким достоинством, будто маленький взрослый. Мэри невольно сжала бокал в руке. Она не могла позволить себе сорваться на глазах у ребёнка. Вдруг он повторит её слова отцу?       — Мам, отец велел тебе подойти к нему, — произнёс Ичиро вежливо, но с ноткой настойчивости.       — Хорошо, — Госпожа улыбнулась сыну, мгновенно преображаясь. Её лицо снова стало безмятежным. — Прости, Мэри, поговорим в другой раз.       Она развернулась и ушла, оставив Мэри одну. Та стояла, глядя ей вслед, и в груди нарастало странное чувство в виде смеси беспокойства, досады и острого, почти болезненного страха.

***

      Спустя три месяца после того странного разговора — или, скорее, монолога — Мэри узнала: Госпожа вновь беременна. Второй раз.       В клане, где запрещено иметь двух детей. В семье, где аборты недопустимы.       — Ей осталось жить около года, — бросил Натан, хрипло рассмеявшись.       Мэри не смеялась. Внутри всё заледенело. Она представила лицо Госпожи, её спокойную улыбку, ту самую, что была в тот вечер в тени у стены. «Наслаждаюсь последними моментами», — прозвучало в памяти. Теперь смысл этих слов стал ужасающе ясен.

***

      — Давай убежим? — без предисловий, пропуская все формальности, предложила Мэри.       Она сидела на коленях перед Госпожой, положив голову на её бёдра и бережно держа её мягкие, холодные руки в своих. Округлый живот Госпожи туго обтягивала домашняя сорочка, а чёрные волосы струились вниз, словно тяжёлые шёлковые путы, частично закрывая лицо. В комнате царил полумрак, лишь слабый свет от ночника дрожал на стенах.       — Не говори глупостей, Мэри, — резко отрезала Госпожа, и в её голосе прозвучали несвойственные ей жёсткие нотки. Она была раздражена. Неудивительно. Мэри пришла к ней два часа назад и без устали умоляла сбежать. Умоляла не умирать. Умоляла не сдаваться. Но Госпожа оставалась непреклонной, её взгляд был твёрд, а пальцы слегка дрожали, выдавая внутреннюю борьбу.       — Нас с тобой найдут в первый же день побега, — продолжила Госпожа, сжимая ладони Мэри в своих. — Ладно я — мне всё равно суждено умереть, но себя‑то ты не губи!       Мэри подняла глаза, в них читалась отчаянная мольба. Её голос упал до шёпота:       — Почему? Почему ты не избавилась от него?       Госпожа вздрогнула, широко распахнув глаза. На мгновение в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на боль, а затем — вспышка ярости. Она резко обхватила подбородок Мэри, подняла её голову и со всей силы залепила пощёчину. Звук удара эхом разнёсся по комнате.       — Мэри, это мой ребёнок! — голос Госпожи зазвучал низко и твёрдо, почти угрожающе. — И если ты этого не понимаешь, то попрошу тебя выйти.       Мэри замерла на мгновение, ощущая жжение на щеке и горечь в груди. Сжав зубы, она резко встала, её движения были дерганными, почти судорожными. Не говоря больше ни слова, она покинула покои Госпожи, громко хлопнув дверью. Звук этот прозвучал как финальная точка в их разговоре. Такая яростная, болезненная и необратимая.

***

      Мэри лежала на кровати, сжимая пальцами край простыни до побеления костяшек. Режущая, острая боль пронзала её изнутри, так сильно напоминающая провёрнутый в животе раскалённый нож. Она закусила губу до вкуса железа, до струйки тёплой крови, стекающей по подбородку. Ни крика. Ни слёз. Только прерывистое, рваное дыхание и дрожь, которую она изо всех сил пыталась унять.       Сильная рука грубо схватила её за волосы, дёрнув назад так резко, что в шее что‑то хрустнуло. Мэри невольно вскрикнула, но тут же замолкла.       Ей было страшно. Так страшно, что внутри всё сжималось в ледяной комок. В голове билась одна мысль: «Хочу к Госпоже. Хочу в её объятия».       Она почувствовала, как внутри разливается что‑то горячее, вязкое, чужое. Веки сами собой опустились. В ушах шумело, будто где‑то далеко бушевало море.

***

      Тиканье часов.       Запах жасмина.       Мэри сидела на стуле перед большой кроватью, её пальцы нервно теребили край платья. Прошло несколько месяцев после их ссоры с Госпожой и за это время они не встречались и не обменивались ни словом.       На руках Госпожи покоился маленький комочек — новорождённый. Из свёртка торчали крошечные ручки со сжимающимися ладошками, будто он пытался ухватить сам воздух.       Госпожа неотрывно смотрела на ребёнка, и на её лице играла слабая, но искренняя улыбка. Несмотря на измождённый вид, на тени под глазами и бледность, несмотря на то, что она точно знала о скорой собственной кончине, в этот момент она была по‑настоящему счастлива.       — Ему три месяца, — произнесла Госпожа неожиданно спокойно, почти отрешённо. Мэри подняла глаза сначала на ребёнка, затем на Госпожу.       — Как назвали? — слова давались с трудом. Горло сдавило, в груди отдавало тупой болью, будто что‑то внутри надломилось.       — Рико, — Госпожа нежно погладила малыша по голове. — На следующей неделе его отдадут в руки нянь, а когда подрастёт — в руки Тэцудзи. Этот ублюдок совсем не знает, как обращаться с детьми.       — Я пригляжу за ним, — выпалила Мэри, сама не веря в то, что говорит. Будто она действительно знала, как обращаться с младенцами. Будто могла защитить его от всего мира, от судьбы, от неизбежного. Она себя-то спасти не может.       Госпожа удивлённо вскинула брови, но тут же тихо, почти беззвучно рассмеялась. От её голоса ребёнок весело задёргал ножками, словно пытаясь подстроиться под ритм этого смеха.       — Не думаю, что у тебя получится, — по‑доброму заметила она.       Мэри сжала кулаки. В груди закипала упрямая решимость.       — Я смогу воспитать его лучше, чем Тэцудзи, — твёрдо сказала она. — Уж это точно.       — Посмотри, какой он, — с нежностью попросила Госпожа.       Мэри медленно встала и подошла ближе. Она заглянула в свёрток, всматриваясь в крошечное личико.       Рико действительно чем‑то напоминал Ичиро в младенчестве, но было и отличие — глаза. Они оказались светлее, почти прозрачные, с оттенком той же мягкой теплоты, что и у Госпожи. В них читалось что‑то необъяснимое, будто в столь раннем возрасте малыш уже понимал: скоро он больше никогда не увидит маму.       Не осознавая, что делает, Мэри осторожно положила ладонь на мягкую щёку ребёнка. Рико удивлённо моргнул, а затем нахмурился — на его носик упала солёная капля. Слезы катились по щекам Мэри, собирались на подбородке и падали на пелёнки. Она шмыгнула носом, пытаясь взять себя в руки, но не смогла.       Она никогда в жизни не чувствовала себя так: так жалко, беспомощно и в то же время так пронзительно, так остро. В этом ощущении смешались горечь утраты, вина за прошлую ссору и внезапная, почти материнская нежность к этому крошечному существу.       Госпожа улыбнулась так же, как и раньше, спокойно и светло. Даже перед лицом неизбежного, даже зная, что дни её сочтены, она продолжала улыбаться. В этой улыбке было всё: принятие, любовь и тихая, глубокая мудрость.

***

      Её смерть наступила слишком быстро. Неожиданно. Болезненно. Словно кто‑то резко оборвал нить, не дав ни мгновения на прощание.       Мэри стояла у могилы, сжимая руки в кулаки. На душе было пусто — ощущение, что из неё вырвали что‑то важное, оставив лишь холодную, гудящую пустоту. Было одиноко. Так одиноко, как никогда прежде.       Кенго с Ичиро и Рико стояли у фотографии жены. Ичиро, уже подросший, стоял рядом с отцом, опустив голову. Его плечи были напряжены, а уголки губ чуть опущены, и это единственное, что выдавало его печаль. Он старался держаться, как взрослый, но в глазах читалась растерянность.       Рико, которого держали чужие люди, громко плакал. Его крик разрывал тишину, как протест против несправедливости мира. Раньше Мэри была уверена, что дети в этом возрасте беспомощные, ничего не осознающие существа, подобные овощам. Но сейчас, глядя на него, она засомневалась. В этом плаче было что‑то осмысленное, почти отчаянное, словно малыш понимал, что потерял кого‑то бесконечно дорогого.       Кенго нахмурился, раздражённо взмахнул рукой и плачущего Рико тут же унесли прочь, скрыв за спинами слуг.       Что‑то внутри Мэри взорвалось.       Впервые в жизни она закричала на человека, для которого её жизнь не значила ровным счётом ничего. Голос дрожал, срывался, но она не могла остановиться.       — Как ты, блять, можешь? — её голос звенел от ярости и боли. — Ты даже не смотришь на него. Ты игнорируешь собственного сына, будто он — пустое место. Это всё твоя вина! Ты виноват в её смерти, в её страданиях, в том, что она должна была умереть из‑за этого злоебучего правила!       Она кричала и плакала одновременно, обвиняя его во всех проблемах, во всех несправедливостям опустившихся на её плечи. Слова лились резким, грубым и полным ненависти потоком.       Сейчас, когда единственного дорогого ей человека уже нет в живых, ей было плевать на свою безопасность. Пусть этот ублюдок пристрелит её прямо тут.       Но Кенго не убивает её. Вместо этого он лишь снисходительно ухмыльнулся, медленно подошёл ближе и, наклонившись к самому уху, тихо прошептал:       — Я знаю.       Эти два слова прозвучали как выстрел. Мэри замерла. Что он знал? Всё? Или только часть? Но даже зная, он не собирался её убивать. Почему?       Натан, стоявший неподалёку, вмешался:       — У неё гормоны на фоне беременности, — бросил он небрежно. — Вот и ведёт себя как истеричка.       Мэри замолчала. Её плечи поникли. Она вдруг отчётливо представила, как Госпожа смотрит на неё с укором — впервые за всё время их знакомства она была бы не рада её болтливому языку, её вспышке ярости.       «Прости», — мысленно прошептала Мэри, опуская глаза.       Вокруг снова зазвучали приглушённые голоса, шаги, шёпоты. Похороны продолжались. Но для Мэри мир уже никогда не будет прежним.

***

      Она больше не появлялась на глазах Кенго и вообще в кругу семьи Мориямы. Ей больше некуда и не к кому было ездить. Дни потянулись однообразные, серые, скрашенные лишь тяжестью беременности, скорее, напоминающей камень, который она была вынуждена носить внутри себя.       Жизнь с Натаном и раньше была непростой, но теперь, в положении, всё стало в разы хуже. Мэри не хотела этого ребёнка. Мысль о нём вызывала лишь отторжение, а предстоящее рождение, назначенное на 19 января, казалось неизбежным наказанием.       Но вот он появился на свет. Первые секунды, первые открытые глаза, и она поняла, что ненавидит его. Ненавидит эти голубые, натанские глаза, которые смотрели на неё с невинным любопытством. В тот момент она почувствовала лишь отвращение. Сама судьба насмехалась над ней, подарив ей частицу того, кого она презирала больше всего.       Месяцы шли. На макушке ребёнка начали появляться рыжие волосы и с каждым днём Мэри всё больше убеждалась: она никогда не сможет понять Госпожу. Как можно любить то, что связывает тебя с ненавистным человеком? Как можно дарить тепло тому, кто напоминает о боли?       …Но сейчас, со смертельной раной, сидя в машине рядом с Абрамом, она вдруг осознала нечто важное. Это её сын. Она сама его выносила, сама родила. Воспитала — пусть грубо, пусть не совсем педагогично, но так, как могла. Так, как позволяли обстоятельства: в бегах, в страхе, в постоянной борьбе за выживание.       За всё время, что они провели в бегах, она ни разу не пожалела о своём решении. Ни разу не пожалела, что тогда, много лет назад, схватила десятилетнего сына и сбежала от монстра. Она выбрала жизнь для них обоих: тяжёлую, опасную, но свою.       Боль усиливалась, сознание начинало плыть, но в этот момент, на грани жизни и смерти, Мэри наконец поняла Госпожу. Поняла её выбор. Поняла её безусловную, всепрощающую, готовую на жертву любовь.       В этот миг, перед лицом неизбежного, она чувствовала не страх, а покой. Впервые за долгие годы она была уверена: она сделала всё, что могла. И этого было достаточно.       Возможно, сейчас, умирая в машине, она наконец-то смогла понять Госпожу Жасмин