Три раза, когда Штирлиц ошибся

Первую свою ошибку Всеволод совершил ещё в отрочестве. Он хорошо помнил тот свой двенадцатый день рождения, когда на его запястье должна была проявится метка. В преддверии этого праздника он часто фантазировал и рассуждал о том какой она будет – его судьба? Он думал о её мягких девичьих руках, волосах, заплетенных в тугую косу. Будут ли у неё веснушки? Как её зовут, Валя или Таня? А может быть Сашенька? Поэтому, когда, не спав добрую половину ночи (специально чтобы увидеть, как чернила судьбы разливаются на запястье) он увидел иностранное, а главное мужское имя «Вальтер» он здорово испугался. Так испугался что этот страх, страх что кто-то это имя увидит и поймёт, что оно означает, руководил им ещё несколько лет. Всё время пока он рос. Пока в семнадцать он не решился на отчаянный, но совершенно необходимый (как он будет уверять себя многие многие годы после) шаг – удалить метку. Он совсем забыл лицо того хирурга, что согласился ему помочь. В памяти осталась лишь кривая усмешка и фраза ("Правильно вы ко мне пришли, голубчик. А я всё сомневался уж не глупость ли вы совершаете"). С тех пор на его руке красовался длинный (во всё предплечье) глубокий и уродливый шрам, полностью закрывающий собой буквы имени. Вторую ошибку Максим Максимович так и не мог себе простить и до сих пор, украдкой по ночам корил себя за неё. Это была его Сашенька. Точнее его абсолютная подлость по отношению к ней. Он ведь так и не признался, что не Максимом Максимовичем его зовут (и судьбою ей уготован другой Максим, а не он, самозванец). А она, бедная, наверное, так и думает, что она Исаева. И ждёт его, Максима Максимовича, дома. Поэтому написать ей, что они скоро увидятся он не смог. Написать это – значит соврать. А он и так делает это слишком часто, как по долгу службы, так и нет. Сейчас он хотел быть, возможно впервые, искренним со своей любимой женщиной. Он смял черновики письма и засунул их во внутренний карман пиджака, виновато улыбнувшись своему связному. – Думаю вы правы. Не стоит вам такую вещь везти через три границы. Простите, что потратил ваше время. Надеюсь, вы успеете на свой поезд. А третью ошибку (возможно, последнюю) Штирлиц совершил сейчас. Решив остаться в игре и поехать в Берлин. Конечно, в его случае это было смерти подобно. Но разве волновала его сейчас смерть? Нет. Не после того, что он увидел. Тогда, когда он поехал в особняк Шелленберга и застал его сонного в халате и домашних тапочках, он сразу приступил к делу, лишь потом, краем глаза заметив (когда Шелленберг протянул руку чтобы взять перо и подписать расписку) его метку. У Шелленберга на запястье было написано «Всеволод». Штирлица словно током ударило. Но он отвел взгляд и сделал вид что ничего не видел. Запретил себе думать об этом. Как бы не хотелось ему, он не мог, не имел права не то, что рассказать Шелленбергу правду, даже намекнуть о том, что он эту метку видел. А сейчас сидя в баре и проводя взглядом связного он напряжённо думал, просчитывал вероятности того насколько фатальна эта его третья ошибка. Действительно ли он принял это решение как профессиональный разведчик, обдуманно прошедший на риск, пусть и смертельный. Или этот выбор за него сделало сердце, ноющее и наполненное надеждой. Вот она, судьба твоя, Всеволод (Максим/Макс), хватай её скорее! Ну же! Чего же ты ждёшь? А Шелленберг не прост. Штирлиц всегда знал, что его шеф ему в лучшем случае равен, а в худшем во много раз превосходит его, Штирлица, в мастерстве разведки. Но вот чего он точно не ожидал так это той непоколебимой смелости, которой человек в положении Шелленберга должен обладать, чтобы сохранить и пронести через всю жизнь на своём запястье мужское, а главное славянское имя. Штирлиц так не смог. Интересно, думал ли хоть раз Шелленберг что его судьбу сгноили в концлагере? Или ранили на поле боя? Или повесили как партизана? И как теперь раскрыться ему так, чтобы не погубить ни его, ни себя ни свое дело? И.. нужно ли вообще это делать? Штирлиц всё думал и думал, а сигарета в его руке всё тлела и тлела, пока не переломилась и пепел не упал на стол, рассыпавшись по тарелке с нетронутой едой.