Истинное лицо

Мягкий утренний свет заполнял практически пустую комнату, в которой помимо узкой деревянной кровати стоял лишь мольберт и пара, не особо примечателеных, ящиков. В них находились дощечки и рамы с натянутой на них грубой холщевиной. Некоторые выражали собой пустоту, дожидаясь своей минуты славы, а некоторые уже были наполнены замысловатыми сюжетами: по одному скакал единорог сквозь заросли ирисов, по другому бежала девушка без обуви, оглядываясь назад, а по третьему носился шут на одной ноге в красной шляпе с бубенчиками. Для людей это могло показаться забавной какафонией, коей и была, однако Уилл сосредоточенно устремил свой взгляд в черные, полные веселья, глаза шута. Они блестели и взывали к Уиллу, напоминая о случившемся. События того вечера не отпускали его. Они будто вцепились в расшатанный мозг и выгрызали глубокую дыру. И как бы Уильям не старался выкинуть их из головы – этого не удавалось. Внизу послышались три тяжелых удара. Только тогда Уилл вылез из своей пучины раздумий и заторопился, хватая те самые три холста под руку. Из под локтя уже хитро и лукаво выглядывал шут. Он знал свое будущее, не стремясь его раскрывать никому, даже создателю. Уильям, торопимый приятным ожиданием, бежал вниз по лестнице, прямо к входной двери. Он знал, что за ней уже стоит Корвин с огромной корзиной овощей и фруктов, готовой на продажу. Что одна улыбка изгонит из Уильяма все дурные мысли. Как это было обычно. И пока Уилл с горящими глазами рассказывает о той, пугающией и полной необъяснимого, ночи, Корвин лишь тихонько кивает головой. Ведь ему нечего рассказать, кроме того, как его бабушка в сотый раз проклинает всю семью. Жизнь Корвина была похожа на бескрайнее поле под весенним солнцем. Она не отличалась интригами, страстями или резкими падениями. В ней не было места жадным амбициям и постоянным переживаниям о своих способностях. Если Уильям был трупным цветком, то Корвин – столетним величавым дубом с разросшимися корнями. Дубом, что знал свое место и мог заполнять его. Только если злые дровосеки не запреметят столь желанный трофей, направляя, заточенные острее бритвы, топоры. И сейчас Уильям желал лишь одного... Однако после открытия двери Уилл увидел совсем не то лучезарное лицо, которое ожидал. Картина, представшая перед ним, вызывала смешанные чувства. Будто вновь гадкое видение накрыло его. Только звенящий набат заменяли глухие удары сердца о грудную клетку. Корвин был не похож на самого себя: до ужаса бледен и испуган. Под глазами двумя фиолетвыми пятнами горели синяки, будто тот не спал три ночи. Крупные руки легко дрожали, а ногти на них были обкусаны почти до крови. Он выглядел, как жертва дикого зверя, загнанная в ловушку. Истощенная жертва. – Корвин, все в порядке? – тихо спросил Уильям, зная ответ, но не желая его слышать. Как же Уилл хотел унять тот испуг в сердце, когда его двухметровый друг открыл иссушенные уста и не мог произнести и слова. Его руки задрожали еще больше. Корзина на спине казалась теперь сродни булыжнику, от чего Корвин сгорбился. Уильям стоял неподвижно. Его словно окатили из кушака холодной водой и заставили мокрым наблюдать за страданиями друга. Уилл слышал смех. Это его внутренний голос смеялся над ним, над его беспомощностью, над его жалостью. Как это делали многие другие. – Все...все в порядке... – пробормотал Корвин, упираясь взглядом в зеленые глаза. – Мне кажется, что не все в порядке, – нахмурился Уилл, сжимая холсты. – Да просто...ничего...не хочу об этом говорить . Корвин не без усилия выпрямился, показывая Уиллу, что с ним все в порядке. Но его нервозный внешний вид говорил об обратном, даже легкая вымученная улыбка не спасала положения. Уилл медленно перешел через порог, не прерывая зрительного контакта. Он понял, что допытывать Корвина бесполезно. Такова уж его натура. Дверь, сопровождаемая ударом металлического кнокера о деревянную поверхность, громко хлопнула. После...наступила музыка природы, доносившаяся сквозь толстые стены ограды. Уильям не любил город. Он чувствовал себя в нем, как птица чувствует себя в клетке. Ему хотелось фривольно ходить по лугам, дышать свежим воздухом и чувствовать, как сама природа подхватывает его порывы, даря новые силы. В городе искусство гнило, позволяя ремеслу, словно злосчастному стервятнику, есть внутренности прекрасного. Уильям шел и рассматривал людей, этого захолустья, будто не знал их, как облупленных. Вон та полная женщина, в фиолетовым платьем, какие были модны в столице лет десять назад, с крепкими руками и тупым взглядом была обычной портнихой. Работу она выполняла с толикой грубости, под стать ей самой, но на удивление никогда не оказывалась без нее. Ее муж – рьяный выпивоха. Каждый вечер пятницы ставни всего города плотно закрывались. Никто не хотел слушать их позорную ругань. А вон тот высокий мужчина с вытянутой костлявой головой в поношенной черной шляпе. Он был известен, в своих кругах. И вовсе не за героизм или доблестные дела. Мошенник, особенно заурядный даже по меркам преступного мира, – обманывал мимоходом проезжающих богачей. Все это знали, и все закрывали глаза. А как ему еще выживать после проигрыша всего нажитого имущества в азартных играх? В маленьком городе не было тайн. Стены слыли ушами, крысы – глазами, а жители – верными доносчиками. Но что-то выбивалось из обыденной картины мира – белый, вальяжно движущийся, будто на улице парад, – силуэт. Он выделялся уж слишком сильно и был похож на яркую звезду на ночном небе. Уильям заметно напрягся, завидя его. Что-то вызывало в нем то самое липкое и удушливое чувство, которым был заполнен весь вечер и вся ночь Уилла. Силуэт представлял собой высокую фигуру, подобно жердю, с неестественно длинными руками. Она была одета в белую мантию, иногда сверкающую на солнце. Казалось, что она не шла, а плыла, как каравелла по волнам в штильные дни! Плавность и медлительность чувствовалась во всех движениях, даже в самом легком касании рукой капюшона мантии. «Точно змея» – успел подумать Уильям, прежде чем холодное дуновение смерти окрапило его лицо. Мир, как и в злосчастный вечер, вновь оказался под синей пеленой и время остановилось, будто и не начиналось вовсе. Прохожие застыли в глупых позах, но некоторые были уж слишком изощеренно выгнуты. Будто кто-то ювелирно сломал им кости в нескольких местах. Они торчали из ало красных ран, где ткани были порваны белым острием. Наверное, кровь была единственным контрастным пятном в месте сливавшемся в одну цветовую гамму. Так думал Уильям, но оказался не прав. Фигура в мантии уставилась на Уилла, улыбаясь. Нельзя было разглядеть какие-либо конкретные черты лица. Из тени капюшона виднелись лишь заточенные белые, почти прозрачные, зубы. Они собирались в тонкую улыбку, которая ливитировала, изгибалась в разные стороны и приковывала к себе все внимание. – Подойди... – шепнули губы, отставая от звуков. Отражаясь от стен Но Уильям не мог двинуться. Узкий переулок перед ним терял форму, то завораичваясь в чудоковатую спираль, то сжимаясь, словно гармонь. Мощенная дорога более не выступала действенной опорой. Равновесие каждую минуту скренялось в разные стороны, не позволяя ноге Уилла выбрать верную траекторию, а телу центр силы тяжести. В какой-то момент платформа земли наклонилась уж слишком резко и, вот, Уилл лежал уже у деревянного балкончика с балками, изрезанными под розы. Белесый силуэт ликовал. – Верно, ты не можешь, – Улыбка сомкнулась. – Уильям-Уильям. Увы, но и тут тебя ждет провал. – Уилл! Уилл! – Иди, тебя зовут. И не смей больше здесь появляться! – огрызнулась фигура. Уильям тяжело вдохнул воздух, когда видение, на этот раз сумбурнее предыдущего, исчезло. Тишина сменилась гулом, смешение сепии и синего – привычным светом. Ярко-белой мантии не было, как и изуродованных фигур. Зато сейчас с ним был Корвин. Тот в недоумении наблюдал за реакцией друга. – Ты чего? – прошептал Корвин, всматриваясь туда же, куда пристально все это время смотрел Уилл. – Ты очень странный... – Это ты странный, – мигом попытался перевести тему Уильям, уколенный замечанием. Корвин тупо уставился на друга, пытаясь не выдавать вновь появившееся волнение. В душе Уильяма наконец загорелась частичка понимания причины удрученного состояния друга и мысленно он хотел ударить себя по голове чем-нибудь тяжелым. Однако прежде чем он что-то успел сказать, Корвин сам заговорил. – Это все сектанты. Повисла долгая напряженная пауза. Широкая грудь Корвина несколько раз тяжело поднялась, прежде чем он продолжил. – Они пришли ко мне...в царство Морфея. Кошмары не давали моей голове коснуться подушки спокойно. Терзаемый мучениями я решил выйти прогуляться по ферме, но темнота рядом стоящего леса уж сильно испугала меня. Уж больно что-то нехорошее блеснуло среди травы. Может это и кошка бродячая была, бог его знает. А еще... – Корвин поежился, высматривая каждый свой шаг – Урожай неестественно начал гнить. Не знаю почему и знать не хочу, но родители в ужасе. И я думаю, что они что-то скрывают. Их вид был подозрительно понимающим... Уильям удрученнно кивнул. Вся эта история была слишком странной и еще странней в ней фигура Уилла. Этот дар – нет, скорей проклятье, – совсем не являлось тем, что он ожидал от своих магических способностей. Однако Уильям отчаянно, всем своим естеством, нуждался в раскрытии его природы, хоть и понимал опасность этого соблазна. – А что насчет тебя? – спросил Корвин, явно облегченный выпущенным на свободу рассказе о своих кошмарах. Уильям задумался, серьезно глядя в сонное лицо друга. Он задавался весьма уместным вопросом в сложившейся ситуации. С одной стороны Корвин – его лучший друг почти с пелёнок, он обязан знать правду. С другой стороны, если тот узнает о шатающихся по городу подозрительных личностях, переломанных прохожих и в конце концов о видениях, то будет не просто напуган... – Почти что тоже самое... – пробубнил Уилл с ноткой досады. – Я просто вижу непонятные мне вещи, людей и... – Ты же не думаешь, что это связано с сектантами? Как бы Уильям хотел что бы это было правдой. Просто и наивно взять за веру нормальность происходящего, отпустить и навсегда забыть. – Я пока не знаю, – это было произнесено еще тише прежнего. Корвин тяжело вздознул и неожиданно для обоих встрепенулся, словно ударенный током. Уилл смотрел на смиренно улыбающееся лицо лруга с долей непонимания. Ему казалось, что сейчас тот будет паниковать, рассказывать о своих тревожных идеях и трястись. Но сегодняшний день раскрывал Корвина с неожиданных сторон. Неожиданных для Уильяма. – Надо успокоится, – произнес Корвин, устремляя свой измученный взгляд вдаль. И на минуту в нем вновь загорелся живой огонек, присущий ему прежде. Товарищи шли дальше, приближаясь к улице, известной своими особенно красивыми зданиями. Здесь можно было найти все изящества и излишества архитектуры со всего мира. Настолько, что нельзя было сыскать зданий похожих друг на друга. Каждый кричал о своей напущенной индивидуальность, иногда доходящей до абсурда максимализма. Можно сказать, что это было место обитания светских акул, грызущих гранит искусства. Однако настолько отвратительно оно было из-за проживающих здесь личностей, что не имело популярности, какая была у подобных районов в столице или других крупных городах. Они прошли пару домов, борющихся за звание самого лучшего сада, и устремились через узкий переулок к назначенному месту встречи. – Друзья мои! Навстречу им, раскидывая руки в пригласительном объятий, вышел эмпозантный мужчина с вьющимися черными волосами и длинной козлинной бородкой, заплетенной в косу. Усы, скорей похожие на щетки, прикрывали пухлые губы. Весь его внешний вид мог привести в восторг слепого: черный дублет с золотой вышивкой, широкие ярко-фиолетовые штаны на восточный манер и лакированные красные сапоги с острым носком. На груди висела большая зеленая брошь в виде скоробея. Даже среди всей этой красочной смеси она уж слишком выделялась. – Сантьяго, – прикрикнул Корвин. – Я уж думал, что вы не придёте, – наигранно расстроился мужчина, кладя руку на сердце – Корвин, можешь положить свои овощи вон в те ящики. Сантьяго указал кривым пальцем вглубь повозки, которая стояла за ним. В отличие от ее хозяина она сверкала небывалой простотой. Лошадь, одиноко хлебавшая воду из ведра поодаль, также вовсе не была похожа на скакуна, какой был у всех любителей внимания. Не было у нее ни рогов, ни крыльев, ни львиных лап. – А у тебя, Уильям, наверняка припаслось что-то интересное для меня, – лукаво подметил Сантьяго, оценивая холсты под рукой у Уилла. Он с некоторой опаской, и в то же время восторженностью, взял работы. Для его души это был самый настоящий рай, а для глаз – пирвшество. – Ах, как же я люблю искусство, – вздохнул мужчина. – Твои произведения с каждым разом становятся все лучше и лучше. И не один я это замечаю. Да... Сантьяго не спеша достал из-за пазухи три красных бархатных мешочка. Монеты звучно зазвинели. – Южанка какая-то всерьез заинтересовалась твоими работами. Вот столько отдала, даже с вычетом моей доли. В жизни не видел таких щедрых покупателей, – Сантьяго ликующе улыбнулся, обножая десну. – Толком я ее не знаю, конечно, только видел пару рыжих прядей, да шрам на руке. Надо сказать, что сильно он выделяется. Рубец такой яркий. Подумал сначала, мол может мечом занимается, слышал о таком, да больно мягкая у нее кожа. Словно только лепестками роз обтирали ее. Да что-то я заговорился, милый мой друг. Я хотел тебе вообще не об этом рассказать, так просто к делу пришлось – не сдержался. Мужчина расправил плечи и вновь посмотрел на работы. После, убедившись, что Корвин занят разложением овощей, приблизился к Уиллу. – Ты знаешь мою страсть к югу. И говорю я сейчас не о юге Скарнхольда, который с переменным успехом вылезает из маргинальной ямы. Говорю тебе, друг мой, о государствах соседних. Знаю я тебя давно и знаю твое отношение к живописи. Так вот там абсолютно все по другому, нежели у нас. Полная свобода, академии, искусство в истинном понимании этого слова. Я не поверил своим глазам, когда увидел их работы, – Сантьяго загорелся пуще прежнего. – И знаешь, что я думаю, Уильям? – Что? – Ты парень славный, чувствую, с большим будущим. Если ты хочешь развиваться и дальше в этом направлении, то тебе стоит задуматься всерьез о переезде на юг. – Как это все... – Уильям, кто не отваживается, тот не выигрывает. Я бы помог тебе. Моя повозка справилась бы с этим отлично. И знакомых много у меня там. Уилл промолчал, для него это казалось дикой идеей, почти невозможной. Если бы кто-то сразу и согласился на это безумство, то точно не он. – Не тороплю тебя с ответом, друг мой. Но взвесь все хорошенько Сантьяго достал из-за пазухи еще один мешочек. Тот был на вид совсем уж не примечательным и даже по тому, с какой легостью мужчина кинул его Корвину, можно было определить, что сумма в нем небольшая. – Почему так мало? – опечалено спросил Корвин – Таверна, куда я поставлял твои овощи проживает не лучшие времена из-за многих вещей. Это я еще выторговал. Знаешь, как тяжело вести торги с этой грымзой, она как въестся в свои тридцать монет, так и не отпустит. И меньше покупать не хочет. Хитрая...хитрая. Да только со мной все не так легко, – Сантьяго демонстративно обернулся проверить ящики. – Работа что надо! Умеешь работать руками, друг мой, умеешь! Корвин устало кивнул, загружая уже пустую корзину на спину. Он никак не ожидал подобной неприятной новости. Семья и так сводила концы с концами, а тут еще и такая аказия, от которой хотелось только вбежать на гору. Широкие плечи вновь поникли, губимые чередой событий, не вписавшихся в обычное утро сына фермера. И как бы он не надеялся на окончание всего этого, даже в некоторой доли, трагичного шоу – этому не суждено было сбыться