Код моего одиночества

Город на поверхности больше не принадлежал людям. Им правили Гоблины, а их законы бездушными роботами-полицейскими и кибернетическими киборгами. Воздух был густым от выхлопов и страха. Но под землёй, в заброшенных тоннелях метро, ещё теплилась жизнь. Наша жизнь. Наш бункер был когда-то станцией технического обслуживания. Теперь это дом. Моя семья — клан Кицунэ — когда-та была грозной мафией. Теперь мы… выживали. Родители, с их стальными взглядами и руками, знавшими только оружие и власть, теперь учились жить в мире размером с три комнаты. Сегодня я готовила для них борщ. Это был странный ритуал. Рубить свеклу и картошку в подземелье, под мерцающий свет аварийной лампы, в то время как твои родители — бывшие короли преступного мира — с надеждой смотрят на кастрюлю. Я делала это для них. Чтобы напомнить, что у мира, пусть и запертого в четырёх стенах, ещё есть вкус и цвет. А ещё я делала это, чтобы заглушить панику. Несколько часов назад я была на поверхности. Я иногда рисковала подниматься туда, в наш старый двухэтажный дом. Он стоял на окраине, полуразрушенный, приют для самых бедных и отчаянных. Но для меня он был единственным местом, где я чувствовала связь с тем, что было «до». Там, в заросшем сорняками палисаднике, я тайком растила деревья. Ящик с яблоней-карликом, горшок с чахлой берёзкой. Это было моим бунтом. Против серости, против гоблинов, против всей этой мертвой стали. Я была супер быстрой. Эта способность — не просто умение быстро бежать. Это всплеск адреналина, когда время для меня замедляется, а мир превращается в размытую полосу. Именно она спасла меня сегодня. Я только что полила свои саженцы, как из-за угла выкатился робот-патруль. Его красный сенсорный глаз замер на мне. Я нарушила кучу правил: несанкционированное нахождение в заброшенном секторе, незарегистрированная био-активность... — Стоять! Идентификация! — пропищал он металлическим голосом. Я не стала. Я побежала. Погоня была безумием. Я мчалась через груды мусора, ныряла в разбитые витрины, петляла по узким проходам. Робот не отставал, его гусеницы грохотали по асфальту, сирена выла, разрывая тишину. Но я была быстрее. Я была ветром. Я знала каждый камень этого района. Я сбросила его, нырнув в вентиляционную шахту, что вела в нижние уровни. Но паника не отступила. Она сжала моё горто, пока я бежала по тёмным тоннелям. Этот холодный ужас преследовал меня до самой тяжелой, замаскированной под ржавую стену, двери нашего бункера. И вот теперь я дома. Дышу спёртым, но безопасным воздухом. Режу лук, и слёзы из-за него смешиваются со слезами облегчения. Родители молча сидят за столом. Они всё понимают. Они видят мои дрожащие руки и знают цену этому борщу. Они не задают вопросов. Они просто оценивают меня взглядом — не как ребёнка, а как солдата, вернувшегося с задания. — Пахнет хорошо, — коротко говорит отец, и в его голосе я слышу целую вселенную гордости и боли. Это не просто ужин. Это акт сопротивления. Пока мы едим борщ под землёй, пока я сажаю деревья в руинах, а Кай где-то там сражается с системой — клан Кицунэ ещё жив. И однажды мы вырастем из этого бункера и вернём себе свой город.