так написано ими

             Сколько в их Вселенной прошло системных часов?       Неизвестно. По его расчетам, всего-то несколько дней. Меньше недели, может быть.       Сколько прошло системных часов после того, как они вернулись к нормальной жизни?       Дань Хэн может сказать с точностью. 285, почти 286 часов. Совсем скоро им предстоит отправиться на новую планету — привычное для них дело. В субботу будет собрание, на котором они решат, где лежит их следующая точка отправления. Он с нетерпением ждет этого момента, чтобы отвлечься от Амфореуса и всего с ним связанного.       Отвлечься? Да. Забыть? Никогда. Дань Хэн оправился лишь в тот момент, когда нашел Келуса.       Келус же…        Амфореус сильно повлиял на него. Он переживал события каждой планеты с той стойкостью, которой можно лишь позавидовать: он брал на себя все тяжести мира и справлялся с ними, не считаясь с самим собой. Он отдается каждому путешествию с душой и сердцем — ведь он идет по пути Освоения — и возвращался еще более вдохновленным. Он ждал каждое отправление с нетерпением — и Амфореус стал одним из них.       Каким он вернулся… Стоило ли оно того?       Где-то очень глубоко в душе Дань Хэн сожалеет об этом. Это несвойственно и неправильно для Безымянного, но для него нет ничего важнее его друзей — Келуса и Март; Химеко и Вельта; Пом-Пом и даже Воскресенья.       Как и всегда — он готов пожертвовать всем ради них.       Готов ли он поступиться Освоением, чтобы спасти их?       Разумеется.       В его прошлой жизни… он пошел на преступление, лишь чтобы спасти его подругу. Чтобы спасти Байхэн. Он не оправдывает свои прошлые поступки, однако… какова гарантия, что он не поступил бы также в нынешней жизни?       Он бы сделал всё, лишь бы спасти Келуса. Найти, вернуть к жизни, вернуть домой… вернуть к себе. Вернуть себе.       Пусть бы это стоило всего времени в жизни, репутации, всех денег этого мира; пусть бы всё сгорело, а его бесценный архив канул в лету — ничего, ничего не будет вровень с жизнью того самого Первопроходца, которого он встретил тогда, случайным образом. Которому он не доверял, в котором он сомневался — он и думать не мог, что однажды… он станет самым важным человеком в его жизни.       «Я подвину моря и океаны, я рассеку скалы и поделю землю на миллиарды частиц, я переживу тысячи и сотни тысяч смен дня и ночи, лишь чтобы найти тебя.»       Даже если бы ему понадобилось больше времени… миллионы лет, тридцать три миллиона циклов… он бы не остановился. Он бы нашел его в каждом из них. Это не вопрос возможности — это вопрос того, что у него нет другого выбора.       Он его ждал.       «Он меня ждал. Ждал и искал. Никогда не забывал. Пусть через его душу прошла судьба другого человека и другого мира, целая куча циклов и беспорядочных цифр в голове одного безумца — он всегда был рядом».       Наверное, поэтому они нашли друг друга. И они находили бы друг друга каждый раз, бесконечное количество раз — даже если Дань Хэн сомневается, что есть какой-то сценарий, предписанный Элио, что есть какое-то понятие судьбы — но если оно есть, свою судьбу они пишут сами. И в их судьбе написано всегда находить друг друга, в какой бы точке вселенной они ни находились. Пока в их мире проходили минуты и секунды, на Амфореусе проходили часы, недели, года и тысячи лет. Ему потребовалось несколько тысяч лет, чтобы найти Келуса. Но он бы прожил это столько раз, сколько надо, пусть бы он убил свою душу, уничтожил ее в щепки — также, как это сделал Фаенон.       Для него все заканчивается в тот момент, когда он видит его янтарные глаза. Когда видит его глупую улыбку и слышит саркастическую шутку, которая совершенно не к месту. Когда он чувствует его руку в своей — после этого… все нормально. Все невзгоды проходят в ту же секунду.       Поэтому он оправляется быстро.       Того же нельзя сказать о Келусе.       Он говорит и живет совершенно нормально — как и всегда. Шутит, улыбается, ест как за троих, копит дурацкий мусор, играет в своей комнате и помогает Воскресенью освоиться.       Но… Дань Хэн не слышит бывалого счастья в его шутках, видит натянутость в его улыбках, часто не чувствует его искренности. Келус задерживается в своей комнате дольше и меньше общается с ними. Очевидно, что Амфореус на него повлиял — и оправиться занимает у него гораздо больше времени, чем раньше… чем у кого-либо еще. Конечно, это все понимают, поэтому не дергают его лишний раз. Но Дань Хэн…       Как же Келус его изменил.       Дань Хэн думает, что это не его дело, но после приходит к мысли, что в большей степени из всех находящихся на Экспрессе тревожное состояние Келуса — именно его дело. Его, и никого другого.       Сегодня Келус не выходил из комнаты, и Дань Хэну не нравится беспокоить других, но… это не тот случай. Он просит Пом-Пом приготовить что-нибудь самое вкусное в долг, на что она сначала фыркает, но с радостью выполняет просьбу. Она хочет поругаться, когда узнает, что он понесет еду в комнату, но, понимая, кому она предназначена, тут же сдувается и отмахивается. Она расстроена. Дань Хэн убеждает ее, что все будет в порядке, и идет к Первопроходцу.       Он легко стучится в дверь, и Келусу даже не приходится спрашивать, кто это — по стуку он понимает: Дань Хэн. Не спеша открывает, выглядывая из-за двери и тут же слабо улыбаясь.       — Привет.       — Привет, — Дань Хэн улыбается в ответ. — Впустишь?       Келус отходит, молча приглашая его к себе.       В комнате лишь приглушенный свет от экранов и пары светильников. Он ставит тарелку на компьютерный стол, впрочем, подальше от техники.       — Что-то случилось? — спрашивает Келус, садясь на кровать.       Дань Хэн качает головой:       — Нет. Все в норме.       — Фух. — Келус падает на кровать спиной. — Это… облегчение.       — Когда к тебе кто-то приходит… это неизбежно ассоциируются с тем, что случилось что-то нехорошее, и нужна твоя помощь? — Дань Хэн внешне спокоен, но одним Эонам известно, что творится у него внутри, когда он замечает волнение в глазах Первопроходца.       А тот молчит несколько секунд.       — …Может и так.       — Я не хочу, чтобы так было. Я пришел к тебе. Как к другу, — «как к другу». Он, если честно, уже не уверен, насколько это правда. — И я принес поесть. Если ты хочешь.        бросает на него взгляд и прикрывает глаза, улыбаясь:       — Поешь со мной.       — Порция на одного. Для тебя.       Келус поднимается, смотря прямо в глаза Дань Хэну.       — Все, что для меня, я готов разделить с тобой напополам и отдать больше. Ты же знаешь это.       Разумеется, он это знает. Ведь Дань Хэн готов сделать то же самое. Он усмехается и качает головой, хватая тарелку. Ставит ее на тумбочку и сам садится рядом с Келусом.       Они потихоньку и молча уплетают еду, каждый стараясь оставить больше для другого.       — Ты столько для меня сделал, что я не знаю, как тебя благодарить. Отдать тебе всё, что у меня есть — разве этого не будет мало?.. — Бормочет Келус сам себе под нос, копаясь вилкой в пюре.       И не понять — то ли он спрашивает у парня напротив, то ли произносит вслух то, что у него на уме, и всё же Дань Хэн хмурится, поднимая взгляд.       — Мне достаточно того, что ты сейчас здесь со мной.        поднимает глаза, удивленный, осознавая, что он, все-таки, сказал это вслух. Фыркает и отворачивается, смущенный.       — Мне жаль, что я вас обременяю, — бормочет он вдруг.       Дань Хэн вздыхает про себя и откладывает тарелку с вилкой в сторону, хватая того за ладонь.       — Посмотри на меня.       Келус с неохотой поворачивается.       — Я понимаю, что тебя терзает.       Боюсь, в этом случае только мы вдвоем можем понять друг друга. Поэтому я не прошу тебя открыться мне, но, Келус, послушай меня, пожалуйста. Каждый, кто здесь находится, заслуживает этого. И ты — не исключение. Судьба ли это или случайное стечение обстоятельств — совершенно неважно, — он сжимает его руку крепче. — Я увидел однажды, как ты погиб. А затем я тебя потерял. Я лишился тебя дважды, и я больше не могу себе этого позволить. Никто из нас не может. Я буду спасать тебя столько раз, сколько потребуется. Я буду искать тебя хоть миллионы лет, пока не найду. Я делаю это не потому, что хочу от тебя что-то. Ты — такой же ценный пассажир Звездного Экспресса, как и мы все. И для меня… ты важнее остальных, — Дань Хэн выдыхает, опуская глаза. Вдруг… он занервничал. — Если тебе так будет проще понять… разве ты не сделал бы для меня то же самое?       Келус смотрит ему в глаза, и в этих янтарных оттенках Дань Хэн, кажется, видит свое отражение. Он видит в них усталость, тоску и такое противоречивое тепло.       Келус вздыхает:       — Конечно. Разумеется, я бы сделал то же самое. Я бы пожертвовал всем, что у меня есть… и если придется, я сделаю это безо всяких раздумий, — он говорит тихо, почти шепчет. — Но я… не понимаю одного. Почему… почему я? Почему я важнее всех остальных для тебя?       Дань Хэн опешил. После всего того, что он на него вылил, наверное, стоило ожидать подобного вопроса. И все же… он не ожидал. Разве у него должен быть ответ на этот вопрос? Как именно он должен на него ответить?       Пауза затягивается, и Келус мотает головой:       — Забудь.       — Нет, подожди. Я… — Дань Хэн тяжело вздыхает, набирая в грудь воздух. — Так получилось, что сейчас в моей жизни нет человека важнее и… ценнее, чем ты. Я не уверен, как это объяснить. Прости, я стараюсь изо всех сил. Ты для меня — особенный человек.       — Я тебе нравлюсь?       Дань Хэн вздрагивает, поднимая распахнутые глаза. Во взгляде Келуса он не чувствует и не видит ни одной негативной эмоции, от чего ему становится легче. Но в любом случае… он должен был это сказать.       — …Я думаю, это что-то большее, чем просто «нравиться». Ты для меня словно… родственная душа. Наверное…       Келус молчит пару секунд, пока не начинает сначала тихонько хихикать, а потом впадать в заливистый смех, словно волны в море. Он снова откидывается на спину, в этот раз прикрывая рукой рот. Дань Хэн заинтересованно наблюдает, как тот крутится на кровати, будто пёс. Он не очень разбирается в питомцах.       — Почему… ты смеешься? — недоуменно спрашивает он.       — Прости-прости! Я просто… очень счастлив, — Келус наконец-то возвращает свой взгляд к Дань Хэну.       О.       То, что он видит, превосходит все его ожидания, если они вообще были. Келус весь светится от счастья — улыбается искренне, а в уголках солнечных глаз, кажется, стоят капельки слез. Дань Хэн не сдерживается и сам улыбается, пока его вдруг не хватают за предплечье и не валят на кровать.       Его красиво-глупое лицо предстает перед ним, перед тем тот берет его в охапку и крепко-накрепко обнимает.       — Дань Хэн… — он слышит обжигающий теплом голос прямо под ухом. — В тот момент, когда ты вытянул меня из этого кошмара, взяв за руку, я был самым счастливым человеком во всей Вселенной. Ты мне тоже… очень-очень нравишься. Нет… — Келус вдруг переходит на шепот, сжимая парня еще сильнее. — Я тебя люблю. Так что никогда не отпускай мою руку, ладно?       В этот миг Дань Хэн мог бы сказать, что у него, кажется, остановилось сердце, если бы он не чувствовал, как оно бешено бьется в такт с сердцем Келуса.       Он не уверен, как лучше поступать в подобных ситуациях, но его сердце подсказывает ему сделать именно так — поэтому он, отстраняясь, целует его быстро. Нежно. Его щеки горячие, губы мягкие, шершавые — искусанные.       Келус отстраняется, поднимая их обоих, лишь чтобы наброситься на Дань Хэна ответным поцелуем и уронить их обратно на кровать. Он всем телом ложится на парня, смотря на него снизу вверх.       Снова смеется.       — Я тебя обожаю.       Дань Хэн в жизни не видел столько и такой любви, какую он видит в его глазах. Он треплет его серовласую макушку и целует в лоб, сгребая его под себя.       — Я тоже тебя люблю, душа моя.       Келус не пережил тридцать три миллиона циклов, как Фаенон. Он не видел, как каждый раз без исключения погибают его друзья и близкие; не наблюдал с горечью и отчаянием, как каждый цикл приводит историю в один и тот же конец; не сжигал себя без остатка, лишь чтобы спасти этот обреченный мир.       Но за эти тысячи лет, которые за пределами неба этой планеты окажутся дай Бог несколькими днями, он прекрасно понял Фаенона.       Он не позволял себе чувствовать тщетность и безысходность бытия, ведь ни один из героев Амфореуса не мог себе этого позволить. И он, как Безымянный, не может предать Освоение.       Но он так скучал.       И не сдавался, потому что ему есть, куда и к кому возвращаться. Келус верил, знал и чувствовал: его ищут, его ждут.       И однажды Келус в подробностях поделится с ним тем, каким одиноким и потерянным он себя чувствовал. С какой тяжестью на сердце он пережил эти тысячи лет, проигрывая пластинку заново и заново. Как он повторял в своей голове воспоминания о Дань Хэне, каждый раз доставая из глубин памяти новое и новое, не забывая ни одного. Келус знал, что он всегда будет рядом — в разлуке или нет.       Он держался только благодаря этому.       И он расскажет, какое облегчение и в то же время опустошение почувствовал, когда вернулся домой. Для него прошла целая жизнь скитаний и странствий, путешествий и побед, потрясений и радостей. Такое невозможно переварить в один миг.       Но Дань Хэн это знает.       Он это знает, поэтому Келус обязательно расскажет, но позже.       И они обязательно откроются друг другу о том, через что они прошли, чтобы найти друг друга.       А пока они понимают друг друга без слов, пусть обнимаются в молчаливом согласии и полном принятии — пока не запомнят, как звучат их души и тела.

«Скажи,

отчего деревья молчат?

Не могут найти к тебе путь.

Скажи, почему небеса

твоим именем плачут?

Не позволяют тебе вздохнуть.

Я пройду моря и океаны,

раздвину горы и скалы,

лишь чтобы тебя найти.

И запоют однажды птицы,

настанет рассвет

цветом глаз твоих.

Взойдут подснежники, растают снега,

встречая тебя.

Закроется книга, наступит весна.

Твоя рука наконец коснется

моего холодного лица.

И все вернется на круги своя.»

Так написано ими.