холодно здесь

– надо же, какое совпадение – как ни приду к вам, всегда попадаю на вашу смену! чимин неуклюже посмеивается, растягивая губы в привычной для клиентов улыбке и нервно сжимает край ткани униформы. действительно, какое невероятное совпадение. он видит одного и того же возрастного мужчину, который говорит ему это в третий раз за неделю: в третий раз из шести рабочих. – мы просто созданы друг для друга, - мурлычет пак, учтиво протягивая терминал. – вам как, чек понадобится? – нет, спасибо, чимин. мужчина специально неспешно читает его имя с золотистого бейджика, смакуя сочетание букв и внешности на языке. явно нездоровый интерес. младший согласно кивает, улыбка намертво приклеена. некогда стабильное два через два перетекло в график шесть один по его же собственной инициативе, сам напросился: подменил заболевшую сменщицу, взял окна за коллегу из другого салона, приходил пораньше и уходил позже обычного. в целом, сделал все, чтобы приходить домой за полночь и дальше по алгоритму: горячий душ, пара бокалов вина в одиночестве или компании тети, и моментальная отключка, как только голова касается подушки. никаких мыслей, никакой привычной романтизации мира и эскапизма. изнемождение и усталость. потому что если он начинает думать, в ушах тут же раздается пьяный мерзкий смех и одно-единственное слово, неряшливо брошенное слишком близким человеком. салон стал его спасением от назойливых мыслей. здесь пахло не сыростью, не сигаретами, а лемонграссом и травами. вместо шумного шоссе за окном - ненавязчивая, медитативная мелодия. вместо обшарпанных стен - золотой орнамент и бежевые обои. эта правильность, стабильность, были его наркотиком, его работой, его способом выжить и сбежать. он улыбается целыми днями, отвечает на звонки, регулирует расписание и к одиннадцати вечера едва стоит на ногах. именно этого он и добивался. вместо серого кимоно куртка, поверх родной серой толстовки с инициалами какого-то американского бейсбольного клуба, тонкие для зимы кроссовки и неизменный капюшон на глазах. легкий запах парфюма смешивается с въевшимся в его одежду ароматом благовоний. в ближайших супермаркетах чимина уже узнают по запаху. улица бьет в лицо холодом и реальностью, смешанными с неким облегчением.  снег, город, метро. чимин идёт медленно, как будто торопиться больше некуда. после длительной смены ноги становятся чужими, просто две палки, которые переставляют себя по инерции. юноша кутается в воротник куртки, невольно натягивает его повыше, и дышит прямо внутрь: горячий пар оседает на коже, немного согревает, но уже через секунду холод снова забирается глубже. руки в карманах давно остыли, пальцы онемели, но доставать перчатки нет ни сил, ни смысла. город вокруг привычно дышит рождественским светом витрин и редких машин. где-то неподалеку гудит автобус, чёрные вороны копошатся в снегу возле мусорки и ругаются между собой. люди проходят мимо. кто-то смеётся, кто-то ругается вполголоса, деревянными пальцами сжимая смартфон - всё это доходит до него, как сквозь воду. но все равно внутри есть странное облегчение: ночь, мороз, предвкушение нового года, и ни от кого ничего не нужно. пак так устал, что ему почти все равно, что по ночам стоило бы ходить без наушников, но он безусловно помнит: если хочешь дойти до дома – слушай, что вокруг происходит.     всю эту неделю ему казалось, что за ним идут, следуют по пятам и не спускают глаз. страшно? нет. не то, чтобы. он вырос здесь, знает каждый подъезд, каждую облупленную стену, где собаки, где алкаши, где окна светятся до утра. Но внутри, под грудной клеткой, завёлся маленький непривычный узел тревоги, а чимин доверял своей интуиции, она спасала его ещё в детстве, когда лучше было обойти двор стороной или не связываться с парнями у магазина. и сейчас она дёргала его за нити: смотри. слушай. не расслабляйся. взгляд тяжелый, пристальный, аккурат между лопаток, вновь тревожный узел в животе и быстрый шаг. пак даже пару раз оборачивался - никого. просто тень у мусорных баков, фигура, свернувшая за угол или бездомное животное. иногда казалось, что шаги позади идут в унисон с его дыханием. он останавливается – тишина.  новый шаг – за спиной отзывается снежный скрип. он идет домой, вжимая плечи, будто так можно спрятаться от чужого взгляда. спина зудела, словно по ней упорно водили кончиком ножа. «паранойя?» но голоса внутри не хватало, чтобы убедить самого себя. нет. сегодня тень не стала сворачивать, петляла за каждый угол, наступала на пятки и дышала в шею. он почти дошел до своего двора, бегло оглядываясь по сторонам, когда она просто вышла из-за угла дома. чимин замер. сердце сделало кувырок, пропустило удар и ухнуло вниз, в ледяные сетчатые кроссовки.  намджун. он выглядел... плохо. кажется, даже хуже, чем сам чимин. уставший, осунувшийся, с темными кругами под глазами: такие бывают не от алкоголя, а от тех ночей, когда не спишь, потому что совесть или мысли сжирают изнутри. даже ворот байки смят, словно он хватался за него пальцами по дороге, не зная, что сказать. и самое интересное – он был трезв. непривычно трезв. слишком ясные глаза, слишком ровное дыхание. в этом было что-то намного тревожнее, чем если бы он явился пьяным. стоял, переминался с ноги на ногу, как провинившийся подросток и сминал в руках...букет?  маленький, придурошный букет из трех белых роз в дешевом прозрачном целофане. такие продают бабушки у метро. по его виду нельзя было сказать, что он пришёл с романтикой или с претензией. скорее, с извинением. или с последней попыткой. – ты.. – выдыхает чимин.  – я, – хрипло отзывается Намджун. старший делает шаг навстречу. пак отступает. инстинктивно, даже не думает, ведь тело решает за него. намджун не настаивает, замер. они стоят под единственным оранжевым фонарем. чем не сцена из фильма? – неделька выдалась тяжелая, да? – нервно хмыкает ким, неуклюже пытаясь пошутить, будто бы шутка может спасти ситуацию. брюнет молчит.  – ты... поздно сегодня, – снова говорит джун, понимая всю тупость фразы. нет, ну реально придурок. – я.. это.., – и протягивает ему букет.  даже цветы дрожат в его огромной, сбитой в костяшках руке. – что это? – тихо спрашивает чимин.  – не видно что ли? – злится нам, но больше на себя. – цветы. – зачем?  – блять... – джун потирает лицо свободной рукой, оставляя красный след и выдыхает облако пара.  – короче..., прости, ладно? поздравляю, намджун. это самое конченное извинение. будто наступил случайному прохожему на ногу. пак невольно разглядывает его: большого, сильного, сломленного сейчас парня с букетом роз. тяжело, конечно, назвать это букетом, но работаем с тем, что имеем.  в голове складывается пазл: выходит, он следил за ним? каждый вечер. не подходил, ждал, пока тот дойдет до подъезда, и только потом уходил. у чимина точно нет паранойи и явно отличная интуиция. – ты следил за мной? – спрашивает чимин, поджимая нижнюю губу. – я... да. ну... чтоб не... чтоб нормально дошел, – бормочет джун, краснея на морозе. он переживал за него. – мало ли, уроды всякие... обида снова вспыхивает в голове пака, но уже не так больно, а как дежавю. она сталкивается с образом старшего, топчущегося здесь с этим букетом и тонет в диссонансе. этот большой человек и нелепый, смятый букет. как будто он пришёл не мириться, а признать вину, но не умеет говорить словами, поэтому взял цветы как пропуск. – они завянут, – говорит брюнет, глядя на букет. он никогда их не любил, но, наверное, до этого момента их дарители были неправильными. right message wrong sender. – а?  – на улице холодно. они завянут. намджун не понимает.  он тупо смотрит то на чимина, то на розы. чимин тяжело вздыхает. он устал. он так чертовски устал. устал от салона, от возрастного назойливого клиента, от неопределенности, от подъездов и от этой боли. – тётя уехала, – говорит он, глядя куда-то в сторону, взвешивает решение, принятое секунду назад. – на дачу. до... до послезавтра, кажется. - старший перестает дышать. он не сразу понимает, что это значит. чимин, наконец, поднимает на него глаза: в них все еще пустота, но на самом дне что-то шевельнулось. – пошли, поговорим, - пак кивает на букет и мнет онемевшие от мороза руки. – и... это. их в воду надо поставить. он не приглашает его на страсть, ведь не простил.  он приглашает его на переговоры. и в этот раз не в холодном, сыром подъезде, а у себя дома. где пахнет им. для намджуна это новая локация и крайне серьезный для чимина шаг. ключ в замке проворачивается с тихим, смазанным щелчком. сначала верхний, потом нижний. странная привычка закрываться на все замки, началом которой послужили слова серийного маньяка ричарда хейза: «если дверь не заперта, значит меня там ждут». подъездная вонь – смесь сырой штукатурки, чужих сигарет и чего-то кислого от мусоропровода, остается за дверью, в тамбуре между барахлом соседки и чужими дверьми. здесь пахнет по-другому. ким застывает на пороге, не решаясь войти. он будто был слишком большим, слишком грязным для этого места, недостойным знать то, как живет его тайна. воздух тёплый. пахнет мягко: не показной чистотой, не средствами для пола, а жизнью. тем самым ореховым кремом, который чимин так любит, благовониями, которые он поджигает, когда нервы на пределе, маленькими саше с обмылками, распиханными по всем шкафам, едва уловимым запахом стирки, подсушенного на батарее пледа и больше всего самим чимином.   квартира была наследственной. совсем не старая, до абсурда ухоженная. нейтральные тона, серые обои без особой фактуры и множество деталей: чимин каждую подбирал, каждую вез из разных уголков, где удавалось побывать. каждая вещица веет индивидуальными воспоминаниями. японская статуэтка с надписью «не курить» на хирагане, глиняная чашка купленная в какой-то уличной кафешке, железные пластинки американских автономеров и коллекция брелков на маленькой вешалке. – обувь можешь кинуть здесь, – голос пака был тихим. он никогда громко не говорил. а зачем? намджун молча стягивает кроссовки. снег, растаяв, оставляет мокрые следы. он тут же нервно стирает их носком, но только размазывает. слон в посудной лавке, не иначе. здесь всё маленькое, аккуратное, созданное явно не под его рост и вес. он наклоняется, проходя в кухонный проём, тогда как чимин проходит прямо. на маленькой кухне тепло, лампочка под потолком горит мягким тёплым светом. круглый белый столик на двоих, чайник, срезанная елочная лапка в стакане, подоконник с мандаринами и теплой гирляндой. юноша, не говоря ни слова, берёт у него букет. его пальцы едва касаются чужой руки, одергивает, будто дотронулся до горячего чайника, а после освобождает розы от целлофана, чтобы подрезать стебли. хруст.     старший стоит посреди чужой кухни, все еще в своей байке, пропахшей морозом, парфюмом, который некогда чимин ему и подарил, и сигаретами. не знает, куда деть свои руки, и вместо этого смотрит на его аккуратные пальцы, ловко управляющиеся с ножом и цветами. – спасибо, - так же тихо говорит брюнет, ставя розы на подоконник. выглядит нелепо, но... правильно. тишина. здесь не было гула шоссе, чтобы ее заглушить. только тиканье настенных часов, споры соседей и, кажется, кто-то в подъезд зашел. – чай будешь? - пак все еще не смотрит на него. это был просто ритуал, профдеформация, этикет. – да. наверное. он кивает, достает с полки две одинаковые кружки с каким-то забавным рисунком, скользит взглядом по батарее упаковок с чаем и поворачивается лицом к столешнице, чтобы нажать кнопку электрического чайника. раздается шипение закипающей воды и чимин не выдерживает. – ты ходишь за мной всю неделю, - это не вопрос. это факт. чимин говорит в стену, глядя на бегущие пузырьки в чайнике. – каждый вечер. от салона до двора. я думал, нет, я был уверен, что у меня паранойя. намджун открывает рот и издает рваный звук, чтобы что-то сказать: то ли извиниться, то ли соврать.  – помолчи, - все же тихо перебивает пак. – ничего сейчас не говори. его плечи были напряжены, он сам был подобен натянутой струне. он не кричит, никогда не кричал. но говорил так, будто у него кончились силы не только на злость, но и на жизнь. – я не понимаю, джун. моя голова правда не понимает. зачем? зачем ты это делаешь? ты приходишь в подъезд, ты дышишь мной, ты… ты вгрызаешься в меня так, будто я твой единственный воздух. ты говоришь… это слово, - он на секунду запинается, – блять, «котенок». называешь так. и я почти верю. а потом… он замолкает, когда чайник начинает шуметь громче чем он.  – а потом я иду мимо тебя и твоего ебучего чонгука, и ты смотришь на меня. ты знаешь, как ты смотришь? ты смотришь, как на грязь. как на что-то, во что ты вляпался. и говоришь им то, что они хотят слышать просто чтобы свою репутацию не запятнать. он говорит то монотонно, то сбивчиво и быстро, задыхается и не может сдержать дрожь в голосе. это было страшнее, чем обычная истерика. – мне больно, намджун. мне не просто обидно. мне физически больно. вот здесь, – он прикладывает ладонь к груди, там где сердце и сжимает ткань толстовки в пальцах. – я устал. я устал гадать, какой ты настоящий. тот, кто ждет меня на морозе с цветами, или тот, кто готов меня растоптать, чтобы не выглядеть как... похер. я так устал от этого холода чайник оглушительно щелкает, выключаясь и в наступившей тишине джун понимает, что не дышит. не может. пак стоит, опустив руки и содрогается, мелкой, едва заметной дрожью. старший не смог бы ответить. всё, что он мог сказать, прозвучало бы жалко. он делает три шага, которые отделяли их и пак физически напрягается, когда чувствует его прямо за своей спиной. но джун просто обнимает его, обхватывая двумя руками. он не лезет целоваться. не хватает. он просто обхватывает его руками, прижимает к себе, к своей байке, так сильно пахнущей улицей и виной, тычет лицо в чужое плечо, в серость толстовки, пахнущей домом, самим чимином и наконец-то может дышать.  – прости меня, – старший хрипит в ткань, обжигает теплым дыханием и жмется. – я такой… блять… я такой мудак. пак снова замирает.  но не обнимает в ответ сразу, не отталкивает. его ладони, до этого безвольно висевшие, медленно подтягиваются выше и укладываются поверх намджуновых рук, что сжимали его в плотном кольце. он не простил. но он прикоснулся и это уже победа. для намджуна это было подобно разряду тока. слабое, ответное движение, медленное, аккуратное и честное, разбивающее его сердце. ослабить хватку трудно, но обязательно нужно, это требует нечеловеческих усилий, но не для того, чтобы отпустить, а чтобы развернуть. младший подается вперед, разворачиваясь в его руках. лицо розовое, мокрое от слез, которых он даже не замечает, глаза поблескивают грустным блеском, опухшие, но больше не пустые. в них вся усталость мира и какая-то отчаянная, болезненная нежность, схожая стокгольмскому синдрому. взгляд снизу вверх. намджуну кажется, что он сейчас задохнется. он не может смотреть на него так, сверху вниз, точно не сейчас, не в этом кукольном, чистом доме, в уютном гнездышке, где он был не гопником, не был уличным, не был бездомной псиной, а просто мудаком с дурацкими цветами. но им нужно быть наравне. младший коротко ахает от неожиданности, когда его с легкостью отрывают от пола, прямо как раньше, но при других обстоятельствах. следующий миг он уже сидит на столешнице.   холодный край кухонной поверхности касается его ног через тонкую ткань спортивок, а ладони инстинктивно хватаются за мебель, за воздух, за намджуна. ноги чуть дрожат в воздухе, пятки едва касаются фасада шкафчиков. теперь они на одном уровне. лицо к лицу. воздух между ними раскален, будто от электростатического разряда. джун подходит так близко, что можно услышать, как его дыхание цепляется за горло, как лихо, беспокойно бьётся сердце. он занимает пространство между его разведенными коленями, ладони ложатся на края столешницы, запирая младшего в мягком, но безвыходном полукруге. – чимин-а... –, тихо шепчет, подобно молитве и отбрасывая всё, всё, что было - целует.     не так, как в подъезде. джун впивается в его губы честно, отчаянно. целует как человек, который неделю не дышал и наконец-то сделал вдох. он соленый, от его слез, горький от их ссоры и отчаянно необходимый.  пак отвечает мгновенно: руки сами подтягиваются выше, пальцы вцепляются в его острые скулы. это поцелуй без лжи, без страха за спиной, без лишних глаз. только их двое в тишине кухни, под тиканье часов. они целуются спутанно, жадно, сбивают дыхание друг друга, снова натыкаются носами, зубами, пытаются наверстать всю ту боль, что вылили друг на друга. страх потери сходит на нет, отступает с белым флагом и темп, кажется, меняется.   намджун перестает требовать и начинает выцеловывать.  намджун медленно, почти трепетно, осваивает его губы снова и снова. не голодными укусами, а так, будто запоминает вкус, боится потерять его даже в памяти. каждый поцелуй тянется, теплеет, раскрывается глубже и пак ощущает, как напряжение в плечах постепенно отпускает. не до конца, но достаточно, чтобы дыхание стало мягче.  ладони пака, до этого сжимавшие его скулы, медленно сползают сначала к шее, ниже - к ключицам, к знакомой линии груди. его пальцы слегка дрожат от бешеного пульса, от сознания, что сейчас происходит. он впервые за всё время не отталкивает его, ни морально, ни физически. он позволяет.  он выбирает позволить. они отдали самих себя этому неспешному, тягучему поцелую, в котором было больше правды, чем во всех словах, что они когда-либо друг другу говорили. руки намджуна всё ещё холодные, лежат на бёдрах пака, осторожно, как на хрупкой мебели. он не тянет, не удерживает силой, а просто кладёт ладони, греется о чужое тепло и будто спрашивает молча: «можно?».  – можно, – чимин считывает вопрос и шепчет согласный ответ.   лед тает, тот самый, что сковывал его грудную клетку целую неделю. он целовал не просто намджуна, он целовал того, кто пах сигаретами и морозом, того мудака, кто назвал его мерзостью, целовал того, кто  принес ему три замерзшие розы. и понял, что не может выбрать. он влюбился. влюбился во все это сразу - в этого уличного, грубого, сломанного пацана, который не умел любить правильно, но, кажется, умел любить сильно.   джун отрывается первым, прерывисто дышит, сглатывает и прижимается своим лбом к его. – я... блять, чимин-а... – он не умел и не умеет до сих пор говорить такое, поэтому слова даются с трудом, но безумной жаждой быть произнесенными. – люблю тебя. слышишь?  это слова, которых чимин так отчаянно ждал, которых боялся, о которых не смел просить. он никогда не просил ничьей любви и на это не надеялся, не думал, что заслуживает. он не дает ему сказать что-то еще, запечатывая поцелуем это признание. было уже не нежно. было жадно. он целовал его так, будто джун был его единственным грехом, и он был готов в нем погрязнуть. он готов был совершить любой грех ради него. запретная нежность, интимность ситуации, вырванная из намджуна правда, ударяют чимина со всей дури практически физически. ощущение волны жара и очередного прилива неконтролируемой дрожи меняет положение, становясь слишком заметными.  – тебя... трясет, – это не вопрос, а хриплый, констатирующий факт. зверь, которого нам так долго держал на цепи, почуял кровь. точка невозврата. он подается ближе, вдавливая свои бедра в чимина, прижимает его всем своим весом к столешнице и позволяет больше. руки, все еще ледяные с улицы, скользят по горячей коже живота, обводят резинку нижнего белья и очерчивают контуры наизусть выученных татуировок. – подожди..., - пак выгибается, как от удара. этот контраст - лед чужих пальцев и огонь его кожи  невыносим. но это было то, что им нужно.  чужие крепкие руки скользнули вверх, сжимая ребра, исследуя спортивные мышцы, о которых он грезил. он терся своей легкой щетиной о нежную кожу на шее чимина, там, где все еще желтел его укус. он дышал им. это было слишком. для кухни. для её тишины. пак не выдерживает первым. он отталкивает старшего, но не от себя, от столешницы. – пожалуйста, только не здесь, - задыхается. брюнет соскальзывает с тумбы, его ноги едва касаются пола и не выпуская воротник намджуновой куртки нуждаясь тянет его за собой. тот послушно идет, как во сне, ведомый, покорный и впервые заходит в его комнату. она была как... он сам. светлые обои, книжная полка, где все стояло по росту, много воздуха, широкая кровать, застеленная каким-то пушистым серым пледом. И этот запах... концентрированный запах самого чимина. джун застывает на пороге, ошарашенный этой интимностью. это было страшнее, чем любой подъезд. это было слишком лично. младший видит эту секундную панику в его глазах, видит как бесстрашный поцан испугался собственного вторжения. но сейчас чимину было плевать. его всего трясло от желания. ему было нужно то, что могло случиться только здесь. случалось и ранее, но на других территориях. даже в подъезде. он не просит - берет сам, толкая его в грудь. тот теряет равновесие и неуклюже падает спиной на  его кровать, которая тут же под ним проседает. секунда -  чимин сверху. смело седлает чужие мощные бедра, возвышается и сам себе напоминает сцену из константина. сдувает пушистую челку со лба, кусает губы, но не знает с какой стороны подойти. смотрит на него сверху вниз – весь дикий, правильный, жаждущий. намджун смотрит снизу вверх, и в его глазах было только одно – первобытный, чистый голод и безудержное желание его утолить, не повредив чужую душу. – джун... – выдыхает пак, когда старший зубами оттягивает воротник его толстовки, добираясь до ключицы.  – тише одно его слово – как щелчок выключателя, и чимина кроет. нам не дает ему времени на раздумья и ситуация кардинально меняется за секунду. мощное тело под ним напрягается, ловким движением меняя их позиции: теперь намджун нависает над ним, вжимая в поверхность кровати.  – боже мой, – снова выдыхает брюнет, но не с испугом, а с предвкушением. – я же сказал, тише, – молит джун ему в губы. и смотрит на него так, будто пак единственное, что реально в этом мире. будто бы он бесценный экспонат, только что украденный из лувра, и теперь, забившись в самый дальний темный угол, боясь дышать, он может наконец-то его рассмотреть, прикоснуться. и он касается. – мой..., – выдыхает он, осыпая жадными поцелуями шею, задерживается на пульсирующей жилке, там, где все еще желтеет старый укус.  юноша бесстыдно плавится под ним. каждое его слово, каждый поцелуй одновременно и яд, и противоядие. его разум, все еще отчаянно цеплявшийся за обиду, за усталость, за выстроенную стену из работы и безразличия, сдается. он больше не хочет быть сильным, он хочет быть его. брюнет выгибается навстречу, щедро подставляясь под ласки, впиваясь пальцами в широкие плечи напротив. толстовка летит на пол, следом за ней байка. чужие руки представляются отдельным видом пытки. огрубевшие, со стертыми костяшками, они кажутся слишком большими, слишком грубыми для его тела. но то, как они прикасаются, как обращаются с ним - сводит чимина с ума. они умело скользят по его ребрам, очерчивают татуировки на боку, задерживаются на бедрах, невольно их сжимая и снова ползут выше.  старший обращается с ним как с реликвией, исследует каждый сантиметр его кожи губами, составляя в голове что-то вроде карты местности, как в видеоиграх. ледяные пальцы старшего скользят по животу, заставляя мышцы пресса непроизвольно сокращаться. но намджун не берет, не жадничает – он принимает то, что пак готов ему дать. и пак готов отдать все.     младший теряется в ощущениях: в том, как прогибается под ним кровать, как хрипло дышит старший ему на ухо, как его собственные ногти впиваются в спину, оставляя алые полосы. он позволил себе быть уязвимым, и его не растоптали. его приняли. вселенная сужается до размеров этой комнаты. чужой вес, кажется  не тяжелым, а защищающим. он слышит только их сбившееся дыхание и слова любви, которые тот не переставал шептать, как мантру, как молитву, как единственную известную ему правду. и в этот самый момент чимин понимает:  он пропал.  влюбился не в тот образ, который сам себе придумал, а в настоящего намджуна.  грубого, неотесанного, не умеющего говорить о любви, но умеющего любить так, что перехватывает дыхание. требуется много времени, чтобы дыхание выровнялось. нас не отстраняется, а просто падает рядом, сгребая юношу в охапку и утыкается носом в его темную макушку. он был тяжелым, теплым и пах виной, которая наконец-то отступила, оставив после себя только усталость и что-то похожее на покой. младший лежит в кольце его рук, слушая, как бешено колотится сердце, постепенно замедляя свой ритм, отбивается в горле и отдается легкое тревожностью. ким засыпает почти мгновенно, отключается, как после долгого, изнурительного марафона, финиш которого был неясен. просто вырубается, доверчиво прижавшись к брюнету. а чимин не мог.  адреналин, смешанный с окситоцином,  по-хозяйски гулял по венам и спугнуть момент было страшно:  вот он, его личный кошмар и его единственное спасение, лежит в его кровати, на его подушке и сонно сопит. пальцы сами собой тянутся к его лицу и он позволяет себе легко, почти невесомо, очертить контуры его скул, хмурую складку между бровей, которая не разгладилась даже во сне, размытую линию пухлых губ, которые всего час назад были такими мягкими. что это вообще было?  перемирие?  начало конца? или начало чего-то нового?  он думает о том, что будет завтра. намджун проснется, оденется и уйдет, забрав с собой все то, что подарил. и снова будет подъезд, снова будут его друзья, снова эти взгляды.  сможет ли он пережить это еще раз, после такого? после того, как он впустил его не просто в квартиру – он впустил его под кожу. страх, который, как ему казалось, утих, снова зашевелился в груди. но теперь к нему добавилось  что-то еще: тревога, но не за себя – за него.  за них. он точно не выдержит.  воздух в комнате становится слишком густым, слишком интимным, им тяжело дышать. ему нужно... подумать.    бесшумно выскользнув из под тяжелой руки намджуна он садится на край кровати. тот что-то недовольно хрипит во сне, ворочается, но не просыпается. тело болезнено отзывается на резкие движения садящими прострелами: нужно будет обязательно намазаться бальзамом. первые попавшиеся штаны – свои – пак на секунду замирает. толстовка на полу, рядом с чужой байкой и выбор очевиден: огромная, уютная, пахнущая сигаретами и им самим. проворот дверного замка. сырой подъезд. намджун просыпается от холода.  рука привычно шарится по кровати, но натыкается лишь на пустоту и смятый плед. органы сжимаются в противный кокон, подтягивая тошнотворное ощущение к горлу. ким резко садится, ошарашенно оглядываясь и трет глаза руками. он здесь, в комнате чимина, но без него. он ушел, сбежал из своей же квартиры? – черт, - сердцебиение набирает оборот. джун поспешно натягивает штаны и футболку и обнаруживает пропажу верхней кофты. – что за...     его байки не было. он растерянно осматривает комнату уже более внимательно: небольшой стеллаж, где все стоит в творческом хаосе,  маленькие, аккуратные безделушки. фотографии на прищепках, любимые флаконы духов и камушки, собранные на пляже. идеальный кукольный домик. и он, медведь, вломившийся сюда. из транса его выводит сквозняк, несущий тонкий запах шоколадного табака. джун толкает входную дверь. она не была заперта.  странная привычка закрываться на все замки, видимо, не работала изнутри. чимин сидит на холодных бетонных ступеньках, спиной к нему, выпуская из губ струйки сизого дыма. джун не сразу понимает. он просто стоит и смотрит, на то, как его драгоценность, его самый дорогой человек, сидит в грязном подъезде глубокой ночью, курит и роняет слезы. на нем – его потерянная байка, как флаг, как символ принадлежности. старший выходит из ступора только тогда, когда пак стряхивает пепел в чью-то соседскую, отрезанную на половину, пластиковую бутылку и просто садится рядом, давая понять, что он здесь. брюнет вздрагивает, резко на него оборачиваясь, но без испуга. он растрепанный, уставший и помятый, сжимает в пальцах коричневую бумагу фильтра и подносит к губам, делая глубокую затяжку. – они завянут, – тихо говорит джун, забирая тлеющую сигарету из чужих холодных пальцев. чимин не понимает. – розы. ты сказал, они завянут, – поясняет старший, не отводя взгляда и затягивается следом. – а я подумал... пусть лучше завянут они, чем ты. пойдем домой, чимин-а. холодно здесь.