д.р.

эти чувства из прошлого иногда ко мне возвращаются. вместе с тогдашним шумом дождя, тогдашним запахом ветра...

— харуки мураками, «дэнс, дэнс, дэнс».

      главная человеческая беда — знать, что конец способен нагрянуть предательски скоро [по большому счёту — в любой момент], и ничего с этим не делать, и вовсе не от того, что делать не в силах, а от того, что не спешишь.       химия противно течёт по вене.       к горлу подкатывает ком — вчерашний ужин, за который света села только в тот момент, когда он уже остыл и прилип к тарелке.       здесь, в чужом краю, чужое всё: кухня, люди, язык, музыка, души — всё. и если с кухней, языком и музыкой сурганова ещё более-менее способна мириться [потому что люди сторонни везде и всю жизнь], то с душами — нет. здесь не находится ничего своего, по-настоящему родного — такого, к чему сердце устремляется само по себе, заходясь в радостном галопе, влекомое желанием поскорее обуять чьё-то — вернее, кое-чьё — прекрасное сердце пронзительно тёплыми, нежными руками.       света прикрывает глаза и, сглотнув вязкую слюну, протолкнув противный ком липкой тошноты поглубже, вслушивается в слова песни, доносящейся из заранее прихваченных с собой наушников.

бренчу монетами, смеюсь,

хожу на крыши и в кино

и никуда не тороплюсь.

сажусь в такси и в самолёты,

курс на мёртвую петлю — боюсь.

и узнаю тебя во всём, и узнаю во всех тебя,

твои любимые цветы.

бегу — бегу — бегу — бегу…

бегу до р в о т ы.

      песня, давно затесавшаяся в обширном плейлисте, но обнаруженная сейчас, заставляет сурганову вновь распахнуть глаза и вперить взгляд в стену перед собой. она могла забыть что угодно: ноты, навык игры на любимой скрипке, принять таблетки… что угодно — но не текст этой композиции, написанной сместившимся эпицентром её жизни и выпущенной ровно за двенадцать дней до того, как они окончательно поставили точку и свели к нулю. света часто вспоминает семнадцатое декабря две тысячи второго. вспоминает так, словно теперь, по прошествии лет, когда утекло слишком много воды, чтобы собрать её руками, готовыми приютить всех бездомных кошек, ещё возможно переставить фигуры на шахматной доске, остановиться, выдохнуть — и сделать верный ход, влекущий неизбежную победу. света не глупая девочка. она никогда не была глупой: ни в детстве, ни подростком, ни в зрелые годы. однако зачем-то раз за разом она прокручивает в голове день, слова, хлопок двери — всё, от начала и до того, что приходится именовать громким, грубым, делящим на «до» и «после» существительным — «конец».       «к о н е ц». до чего же неприятно оседает звонкий звук на кончике языка, ударяющегося о нёбо.

я — вечный питер, ты — москва,

нью-йорк, париж и магадан.

и мы уже не мы, вперёд —

нас ждут другие города.

я заплатила по счетам,

глотала землю, чтоб молчать;

я выжигала слово «помню»,

я тушила сердце снегом,

в грудь с разбегу.

      — светлана яковлевна, как самочувствие? — пожаловавший в палату врач бесцеремонно прерывает мысленной поток, и сурганова переводит на онколога внимательный, лишь слегка растерянный взгляд. не по уму и не по летам ей представать в чужих глазах полной дурой.       — как у подстреленного зайца: ещё дышу, но уже не знаю, с какой целью, — невесело иронизирует света, вынуждая молодого человека нахмуриться.       — чувство юмора у вас, конечно… — оставляя характеристику при себе, врач лишь откашливается и вытягивает из кармана халата телефон, оставленный пациенткой на тумбочке в палате. — это, кажется, ваше?       — не кажется. моё, — подтверждает сурганова, протянув тонкие пальцы руки, свободной от капельницы, к телефону, и, глянув на него лишь мельком, ощущает, как внутри всё холодеет от случайно брошенного на дисплей взора.       пропущенный.       — вам звонили. номер московский, — любезно подсказывает врач и ставит капельницу помедленнее, заприметив бледное лицо и поплывшие зрачки. — только не долго, ладно?       — долго и не будет…       но света не перезванивает во время процедуры: вдруг не находит в себе сил выдавливать улыбку, как прежде смеяться в трубку и принимать тёплые — тёплые ли? — слова.              она ковыляет до палаты нарочито медленно, оттягивая неизбежный момент. почему он видится ей неизбежным? вариантов, если разобраться, масса: не перезванивать [и долго потом слушать рингтон, а после, не стерпев его, чувствовать вибрацию, исходящую от устройства и расползающуюся по всем четырём стенам], удалить номер из записной книжки [но по-прежнему хранить заветные цифры в том разделе памяти, который почему-то никак не стирается], заблокировать абонента [и укорить себя раз дцать за слабость]. пока сурганова думает, какой из подброшенных не столь трезвым сознанием вариантов стоит определить в качестве единственно верного, на телефон вновь поступает звонок.       света цепляет кончиками пальцев дверную ручку — она поддаётся даже под несильным напором, и свет из коридора проливается в мрачную палату. прильнув к деревянному полотну острыми лопатками уже внутри, сурганова пересиливает невесть откуда взявшееся — ей трудно признаться, но она ждала — нежелание и большим перстом плавно проводит по дисплею, который, точно в слоу-мо, подносит к ушной раковине, тотчас смыкая веки.       молчание.       для кого-то — золото, для другого — наказание, для третьего — способ.       — при-ём. снайпер вызывает снайпера.       сердце пропускает удар.       света не забыла слова «д.р.», но забыла, что их всегда будет двое.       их всегда было двое.       — я слушаю, — выходит как-то чрезвычайно серьёзно и отстранённо.       — чего трубку не брала? — вопрос простой и более чем закономерный, однако сурганова сводит брови к переносице, хмурясь неброско. в ней, питерской интеллигентке, достаточно внутреннего стержня, чтобы в ответ выплюнуть едкое: «да твоё-то какое дело?», но она сдерживается.       — занята была.       — а, ясно. извини.       «извини»? она действительно способна на такое слово? она знает его значение?       — ничего.       — выгляни в окошко.       — зачем?       — ну выгляни.       — диана…       — кто такая диана? здесь нет таких. выгляни, говорю. последнее китайское.       света закатывает глаза и нечеловеческим усилием отлипает от двери. в палате она перебирается почти наощупь: даже в кромешной темноте ей не нужен свет, чтобы суметь в целости и сохранности добраться до единственного окна. потому что она выучила эту палату. потому что, будучи хоть с завязанными глазами, сурганова найдёт отсюда выход. впрочем, задача облегчается и тем, что их здесь всего лишь два.       [и даже их — двое].       попутно света задумывается, что арбенина, всё-таки, удивительный человек: преодолев поодаль бездну лет, событий и инородных тел, достигнув дна и оттолкнувшись от него ногами, она по-прежнему остаётся единственной, кто способен вот так объявиться, перевернуть жизнь с давно устоявшимся укладом на сто восемьдесят градусов — и снова уйти, оставив за собой лишь шлейф духов, кофе и сигареты с кнопкой. правда, говорят, диана курить бросила.       — выглянула. что дальше?       — ничего интересного не замечаешь?       сурганова слегка сощуривается, взглядом меря периметр заднего двора, и, заприметив фигуру, застывшую под фонарём с букетом в руках, от удивления невольно вскидывает обе брови.       — светик, с днём рождения.       — спасибо… а… как? и зачем?       — ну, первый вопрос я ещё могу понять, пусть и со скрипом. на самолёте. а вот на второй, боюсь, не смогу ответить.       — ты уж всё же постарайся.       — ответ «по зову сердца» тебя устроит?       — а оно есть у тебя?       — с точки зрения биологии — да. или какая наука за это отвечает?       — значения не имеет.       поведя бровью, света вдруг слышит, как, разрезая повисшую тишину, предательски урчит желудок: с утра и воды во рту не было ввиду постоянно сопровождающей тошноты — что распинаться о еде, непереносимой ни на вид, ни на запах? диана улавливает урчание чутким слухом и, опустив голову, звонко смеётся в трубку, походя на ту арбенину — которая арбениной-то ещё не была, потому что за костика замуж не вышла, — которая навсегда осталась в памяти негласным напоминанием о жизни, даровавшей безграничное счастье и удовольствие — простое, человеческое. тогда диана не стеснялась хохотать на всю улицу, казаться публике глупой; тогда она точно умела любить, прижималась щекой к надёжному плечу, всегда находящемуся где-то за спиной, и отдавалась без остатка, проживая каждый день как последний. впрочем, последнее её умение сурганова с лихвой переняла, ибо счёт теперь не на годы — на месяцы, сутки, часы и минуты.       — тортик хочешь? — арбенина вклинивается в тишину спонтанным предложением.       — тортика мне только не хватало, — тихо фыркает света, вновь нахмурившись, но ни отвернуться, ни взгляд оторвать не может, словно кто-то свыше в другое ухо, свободное от телефона, упрямо, надавив на плечи, шепчет ей: «смотри-смотри-смотри».       — а чего хочется? — резонно вопрошает диана, сейчас, в праздник бывшей любови, готовая хоть звезду с неба сорвать, лишь бы на нежных устах на мгновение проклюнулась улыбка.       — чтобы всё это закончилось, — сурганова выдаёт несбыточное, и, щурясь, арбенина видит, как едва искажается её силуэт в окне — плечи подёргиваются: света пожимает ими, отсекая остальные варианты. — чтобы того дня не было ни в моей, ни в твоей жизни, — выдаёт второе несбыточное, но плечами больше не жмёт.       — да, светик… когда тебе сказали, что мечтать нужно только о невозможном, ты восприняла слишком буквально, — замечает диана, слегка губы поджав. — цветочки-то можно занесу? замёрзнут ночью, с моря надует.       — с мёртвого что ли? — света выгибает бровь.       — с мёртвого что ли.       — цветочки занеси. жалко их. передай кому-нибудь на посту, тебя уже не пустят.       — а надо, чтобы пустили? я по пожарной лестнице…       — не надо, чтобы пускали, — перебивает сурганова, свободной рукой обняв себя за осиную талию. — ты сама всё знаешь.       — ну ладно. цветочки твои любимые. видишь? — для наглядной демонстрации арбенина поднимает букет над головой и слегка потрясывает им, а пыльца, высыпавшаяся с бутонов белоснежных лилий, устремляется к носу, отчего диана чихает несколько раз подряд.       и тут-то света раскалывается, вспомнив их питерскую молодость — одну на двоих, словно сигарета, поделённая в преддверии последнего боя, из которым в живых суждено выбраться лишь одному. тихо усмехнувшись в трубку, сурганова качает головой, и арбенина расцветает в улыбке, понимая, что не зря приехала.       — и не забудь поздравить с днём рожденья меня, — мелодично напевает света, но вполголоса, дабы не получить нагоняй от иностранных соседей, лечащего врача или медсестры.       — и не забудь пожелать мне счастья, — подхватывает диана, поднимая подбородок, вглядываясь в фигуру самой сильной женщины, застывшей у окна несокрушимой статуей. — и не забудь, я буду слишком рада…