Одна ночь на КПП

Дорога в часть отдавалась под рёбра едва слышным звоном — Виолетта сидела у окна автобуса, за пальцами дрожало стекло, и каждый поворот шёл куда-то «не туда». Мать держала её ладонь до последней секунды в городе, отец — молчаливый, сутулый, слегка неловкий — приехал неожиданно и просто сказал: — Раз уж уезжаешь… я должен был приехать. Обнял коротко, но крепко, как будто боялся снова упустить. Подруга махала руками, смешно кричала: «Пиши! Не думай молчать!». И всё это было тёплым, домашним… но внутри все равно глухо звенело — Кира. Когда ворота части закрылись за её спиной, сердце у Виолетты стукнуло так, будто ударилось о металл. Но Киры не было. В казарме — тишина о ней. На плацу — никто не видел. Беловой не видно. У старшины — лишь скупое: — Болезнь. На больничном. Сиди, не дёргайся. И только медпункт дал хоть какую-то конкретику: медсестра, та самая, что когда-то держала руку Киры, пока мерила давление Виолетте, вскинула взгляд и сказала: — Лейтенант… да, болеет. Температура была высокая. Попросила покоя. И Виолетте будто под ногами что-то провалилось. Она вышла из медпункта уже с решением — без пафоса, без сомнений. Зашла в ближайший магазинчик военного городка, взяла пакет: лимоны, варенье, сок, печенье, пару йогуртов — лишь бы не с пустыми руками. И направилась к дому лейтенанта. Каждый шаг давался с сомнением: «а точно ли мне стоит идти к ней?» И чем меньше оставалось до подъезда, тем сильнее росло то сомнение в Виолетте, такое, что хотелось развернутся и уйти обратно. Но с левой стороны ныло, тянуло, резало от мысли, что ей плохо. И только поэтому ноги не сворачивали обратно в казарму, а шли дальше.

***

Кира лежала под одеялом, вслушиваясь в собственное слабое дыхание. Она уже три дня как избегала всех — не то что людей, себя самой. Голова гудела, тело ломило, но этого она не боялась. Боялась одного: кто-то появится за дверью, и если это Виолетта… она не выдержит. Сорвётся. Не сможет снова оттолкнуть. Когда раздался первый тихий стук, Кира даже не поверила. Второй был уверенным. Третий — настойчивым. Она затаила дыхание, сжимая кулаки под одеялом. Уйди… пожалуйста… уйди… дай мне остаться сильной хоть чуть-чуть… Но стук не прекращался. Потом — тишина. Потом снова стук. Уже мягче, как будто человек за дверью не хотел беспокоить, но и уйти не мог. Кира закрыла глаза, перевернулась лицом к спинке дивана, втянула воздух — нос защипало. — Кира Андреевна… — тихо, едва слышно, почти воздухом. Голос дрогнул. — Я… я просто передам пакет. И уйду. Если вы не хотите меня видеть — я пойму. Кира сильнее вжалась в подушку. Нельзя. Нельзя открывать. Нельзя ломаться. Но за дверью снова: — Пожалуйста… хотя бы скажите, что вы в порядке. Что-то в ней хрустнуло. Она не сразу поднялась — несколько минут сидела, закрыв лицо руками, пока слёзы не высохли так же быстро, как появились. Пошла к двери — мелкими шагами, осторожными, как будто сама себе запрещала. Она прижалась лбом к холодному дереву. — Малышенко… иди домой. Голос сорвался, почти шёпотом. — У меня температура. Мне… нельзя сейчас никого. — Я не войду, обещаю. Тот же мягкий упор. Тёплый, невероятно упорный. — Только пакет возьмите, пожалуйста. Я тогда уйду. Тишина, в которой обе слышали, как дрожат друг у друга голоса. Наконец Кира приоткрыла дверь. Ровно настолько, чтобы показать ладонь — бледную, горячую. Виолетта молча вложила в неё пакет. Они даже не посмотрели друг на друга — только пальцы на секунду соприкоснулись. Тепло. Слишком знакомое. До боли. Кира отдёрнула руку. А Виолетта выдохнула, чуть улыбнувшись — устало, нежно, так, как будто ей самой было больно. — Берегите себя. — Идите, Малышенко. Дверь закрылась. Но обе ещё долго стояли по разные её стороны, не двигаясь. Словно через несколько сантиметров дерева пытались почувствовать, что другая всё еще рядом. Кира долго стоит, опираясь плечом о косяк, пока шаги Виолетты окончательно не стихают в подъезде. Тишина втягивается в квартиру, как холодный воздух — режет, щиплет. Она оборачивается, поднимает с пола пакет, будто тот весит килограммы триста, хотя внутри — всего несколько гостинцев, тихих и тёплых, как сама Виолетта. На кухне она ставит пакет на стол. Минуту стоит, не трогает. В квартире стояла полутёмная тишина — та, что дрожит от температуры и усталости. Кира села на табурет, плечи сутулые, взгляд цеплялся за пакеты на столе, будто не веря, что они настоящие. Она тронула край шуршащей упаковки — как будто боялась. Будто это был не пакет с гостинцами, а чья-то рука, оставленная у двери слишком нежно. Первым она достала маленький пакетик с лимонными леденцами — теми самыми, что Ви однажды принесла ей вечером на складе, когда та кашляла и не признавалась. Кира замерла, леденец лежал на ладони как тёплая монета. — Ну зачем ты… — тихо прошептала она, не то ругаясь, не то умоляя. Дальше оказывается термос с куриным бульоном — ещё тёплым. А с ним записка: «Чтобы быстрее поправились. Не злитесь. Ви.» Она касается крышки пальцами, и что-то в груди предательски дёргается. Будто человек, который варил это, стоял здесь же, опирался на этот же стол. Потом — пачка печенья. Не дорогого, а того самого, смешного, с детским вкусом. Ви однажды смеялась, что оно пахнет «будто в школе раздавали». Кира улыбнулась — криво, измученно. И ещё — апельсин. Большой, тяжёлый, пахнущий так, будто Виолетта держала его в руках слишком долго, перебирала, выбирала лучший. Кира провела пальцем по кожуре. Сжала его — как будто могла почувствовать через этот цитрус чьё-то тепло. Последним, что была на дне пакета оказался аккуратно сложенный тёплый шарф бордового цвета. Новый. Даже бирка ещё была. Кира провела ладонью по мягкой вязке, прижала к губам — и дольше, чем стоило бы, не отпускала. Глаза щипануло. «Ну конечно… это она», — думает Кира и впервые за несколько дней чувствует не раздражение, не непонятную тревогу, а… что-то почти тёплое. Почти живое. Она аккуратно раскладывает всё на столе, будто это что-то хрупкое, как стекло. Потом ставит чайник — и только тогда позволяет себе сесть. Лоб ложится на ладонь. И едва слышно, почти беззвучно: — Что ты со мной делаешь, Малышенко… Тишина отвечает только звуком кипящего чайника.

***

Казарма кажется другой — будто за время отпуска стены чуть осели, а воздух стал суше. Виолетта переступает порог, и сердце бьётся как-то дрожащим, ненадёжным ритмом. Её встречает Белова, вскидывает голову: — Ну что, отпускница… ну ты и вид у тебя. Вилка хрипло усмехается. — Нормальный у меня вид. — Угу, скажи это глазам, — бурчит Белова, наблюдая слишком пристально, как будто пытаясь выловить в лице каждую мысль, которая случилась там, дома. С девчонками приветствия короткие, вскользь. Все в своей суете — перекличка, разборка сумок, дежурные разговоры. Но каждый раз, когда кто-то спрашивает: «Ну как отдохнула?» — внутри у Виолетты что-то невесело вздрагивает. Она не говорит никому. О том, что приехала — а её никто не встречает. О том, что сердце в тот момент будто провалилось в пустоту. О том, что она стояла у двери Кириной квартиры дольше, чем это прилично, пока наконец собралась и постучала так, что отзвук шел по костям. Она просто молча раскладывает вещи по шкафчику. И в самой глубине сумки её пальцы натыкаются на упаковку пряников, таких же, какие она принесла Кире. Она достаёт один — и почему-то не ест. Просто держит. Как будто это единственная ниточка связи, которая не оборвалась.

***

Лежит с закрытыми глазами, но сон к ней не идёт. Слишком много воздуха в груди — и слишком мало тепла. Где-то далеко в казарме кто-то храпит, кто-то вертится на койке, а она лежит и думает: «Она хоть попробовала? Хотя бы открыла пакет? Ругается ли на меня или…»

***

Кира долго не ложилась. Сидела на той же кухне, освещённая тусклой лампой, думала о том, как легко было бы просто… набрать её номер. Она взяла в руки записку. Повернула. Посмотрела на буквы, будто впервые в жизни видела этот почерк. И вдруг представила — вот так же Ви писала его, торопясь, краснея, не зная, что она скажет, когда прочтёт. Губы тронула слабая улыбка. Первая за весь больничный. Но затем улыбка погасла, как пламя под порывом ветра. Она вспомнила майора. Его слова. Давление. Свою собственную резкость. Решения, которые принимала, пока боялась. И легла, выключив свет. Но сон не пришёл. Вместо него — только пустая половина кровати и странное чувство, будто тень от маленькой записки всё ещё лежит у неё на груди.

***

Виолетта уснула плохо. Её накрывало волнами — то жара, то холода. Она то ворочалась, то открывала глаза — и в каждой темноте ей мерещился силуэт Киры у двери. Тот самый, строгий. Тот самый, который сказал ей «вы не моя ровня». Но сон подкинул другое — мягкое, почти невыносимое: Кира, стоящая у окна в своей квартире. Кира, прикасающаяся пальцами к её записке. Кира, которая смотрит куда-то вниз — и глаза у неё блестят. Она проснулась вздрогнув. Слёзы сами скатились по вискам. — Чёрт… — прошептала она. И впервые за все дни ей стало по-настоящему невыносимо одиноко. Она перевернулась на бок, обняла подушку — и тихо, почти неслышно, проговорила: — Кира Андреевна… пожалуйста… поправляйтесь… И только под утро, измученная, она наконец провалилась в короткий, неровный сон.