Воскресное утро

Первым пришло осознание тишины. Не той, что давит, а мягкой, бархатной, наполненной лишь ровным, глубоким дыханием у его плеча. Минхо открыл глаза, не сразу понимая, что разбудил его не звук, а отсутствие привычного гула города за окном. Воскресенье. Комната была залита тем особенным осенним светом — мягким, прозрачным, почти белым. Он пробивался сквозь щели в шторах, отсекая в воздухе толстые столбы, в которых медленно кружились золотые пылинки. За окном, в проемах между шторами, виднелся хмурый, промозглый день, но здесь, внутри, было по-летнему тепло и уютно. Минхо потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы после вчерашней тренировки. Мысль о сегодняшней, запланированной на одиннадцать утра, вызвала в сознании тяжелое, свинцовое сопротивление. «Можно и пропустить», — соблазнял внутренний голос. Он повернул голову на подушке, и все аргументы в пользу тренировки мгновенно испарились. Рядом, прижавшись к нему всем телом, спал Джисон. Его лицо было уткнуто в сгиб его плеча, щеки раздавлены во сне, отчего рот был чуть приоткрыт. Темные, шелковистые волосы растрепались по подушке, словно ореол. Он всегда спал так — с полным, безоговорочным самоотречением, как будто это было его главной работой. Минхо замер, боясь пошевелиться и спугнуть эту картину. Его взгляд скользнул по знакомому профилю, по длинным ресницам, лежащим на щеках, и он поймал себя на мысли, которая приходила к нему все чаще: он восхищается им. Не просто любит, а именно восхищается. Его память услужливо подсунула образ Джисона трехлетней давности — того, еще немного угловатого, миниатюрного парня с застенчивой улыбкой и худощавыми, почти хрупкими плечами. Тот Джисон вызывал в нем острое, щемящее желание оберегать. Нынешний... нынешний Джисон был другим. Постоянные совместные тренировки, дисциплина, которую Минхо мягко, но настойчиво внедрял в его жизнь, сделали свое дело. Плечи стали шире, грудь массивнее, а бицепсы и бедра обрели четкий, сильный рельеф. Он больше не помещался в Минхо, как маленькая ложка в большую, теперь они соприкасались равными объемами, мышца к мышце. И это новое тело завораживало Минхо еще сильнее. Оно было свидетельством их общей истории, их упорства. Оно было живой картой, которую он читал с наслаждением. Его взгляд упал на обнаженную кожу Джисона, выглядывающую из-под одеяла. От плеча до ключиц шёл сложный узор из черных линий и теней — татуировка, появившаяся прошлой осенью. Минхо помнил, как Джисон нервничал перед сеансом, и как потом, стиснув зубы, терпел боль, ни разу не пожалев о решении. Эта татуировка, как и другие три на его теле, были частью его нового облика. Частью его уверенности. Минхо медленно, чтобы не разбудить, приподнялся на локте. Одеяло сползло с его торса, но утренняя прохлада была ему не страшна. Он смотрел на спящего Джисона и чувствовал, как в груди распускается тихое, теплое пламя. В нем не было страсти, не было желания немедленно что-то взять. Было лишь одно — глубочайшее, почти благоговейное любопытство и желание отдать. Подарить этому человеку что-то столь же прекрасное, сколь прекрасен был он сам в этот миг абсолютного покоя и доверия. Он наклонился, и его губы коснулись кожи на плече Джисона в том самом месте, где начинался изгиб татуировки. Легко, как дуновение. Прикосновение было нежным. Обещанием того, что весь мир может подождать. Сейчас есть только эта комната, это утро и бесконечное море времени, чтобы любить его каждым своим вздохом. Его губы, коснувшиеся татуировки, были лишь началом. Минхо не поднимался, оставаясь в этом полуприподнятом положении, опершись на локоть. Его взгляд скользил по спящему лицу, и ему вдруг страшно захотелось растянуть этот момент, это утро, навечно. Он протянул руку и кончиками пальцев провел по обнаженному предплечью Джисона, от запястья к локтю, едва касаясь кожи. Ощущение было шелковистым и теплым. Джисон вздохнул глубже, но не проснулся. Ободренный, Минхо повторил движение, на этот раз поднявшись выше, к бицепсу, чувствуя под пальцами упругий рельеф мышцы, так непохожей на ту хрупкость, что была когда-то. Его пальцы перебрались на шею, коснулись места у линии роста волос, где кожа была особенно нежной. Затем он дотронулся до его щеки, провел большим пальцем по скуле, ощущая подушечкой бархатистую теплоту. Он дотронулся до длинных, пушистых ресниц, лежащих веером. Они задрожали, как крылья бабочки. Джисон сморщил нос, пытаясь сбросить назойливое ощущение, и безуспешно ткнулся лицом в подушку, бормоча что-то неразборчивое и сонное. Минхо улыбнулся, но не остановился. Его пальцы нашли мочку уха, обвили ее, а потом легонько дёрнули за маленькую серебряную серьгу-гвоздик. — М-мф... отстань, — выдохнул Джисон, наконец приоткрыв один глаз и тут же зажмурившись от пробивавшегося сквозь шторы света. Голос его был хриплым от сна, губы припухшими. — Ты как приставучий кот лезешь. — Я не приставучий, — тихо возразил Минхо, его пальцы теперь перебирали темные пряди у виска Джисона. — А ты как сурок. Уже десять. — Воскресенье, — Джисон с недовольным кряхтением перевернулся на живот, отворачиваясь от света и от Минхо, и натянул одеяло почти до самого носа. — Иди свою железку толкай... Оставь меня умирать в тепле. — Мне скучно, — заявил Минхо просто, опускаясь обратно на подушку, но теперь уже лицом к его спине. Он прильнул к нему всем телом, обняв за талию, и прижался носом к его затылку, вдыхая знакомый запах своих же шампуня и кондиционера. — И одиноко. Будешь валяться один, пока я буду потеть в зале. Джисон фыркнул, но не отстранился. Наоборот, его тело, все еще расслабленное и сонное, немного прогнулось назад, вживаясь в его объятия. — Драматизируешь, — пробормотал он в подушку. — Ты скучаешь по своему салату без соли. Вот и все. Минхо рассмеялся, его грудь вибрировала у спины Джисона. — Может быть. Но мой салат без соли хотя бы храпит менее выразительно. — Я не храплю, — Джисон повернул голову, чтобы бросить на него уставший, но игривый взгляд. — Я... создаю звуковой фон для твоих силовых подходов. И вообще, салат может храпеть? — Ага, фон, от которого стены дрожат, — Минхо дотронулся кончиком носа до его плеча, затем оставил там легкий, быстрый поцелуй. — Не вставай, тогда. Спи. А я... я тут посижу. Он и не думал уходить. Его рука лежала на животе Джисона, большой палец медленно водил по коже чуть выше линии боксеров. Это был уже не дразнящий, а успокаивающий, почти гипнотический ритм. Он чувствовал, как под ладонью мышцы Джисона окончательно расслабляются, дыхание снова становится глубоким и ровным. Он не хотел его будить. Он хотел просто быть с ним. В тишине. В тепле. В этом маленьком мире, где не было ни вчерашних рисков, ни сегодняшних тренировок, а только они — двое, настолько привычные друг к другу, что могли позволить себе эту простую, ленивую нежность. Они лежали так, дыша в унисон, и Минхо действительно начал дремать, убаюканный теплом и ритмичным дыханием Джисона. Сознание его уплывало, но где-то на самой грани, в самой глубине, тихо тлела искра. Не желание, требующее немедленной разрядки, а скорее смутное, теплое намерение. Ощущение, что это утро слишком совершенно, чтобы просто проспать. Он не открывал глаз, когда его пальцы снова начали двигаться. Сначала это были едва заметные круги на животе Джисона. Кожа там была идеально гладкой, без единого зажима, расслабленной после сна. Его большой палец зацепил резинку боксеров, скользнул под нее на пару миллиметров, ощутив более нежную кожу ниже, и так же медленно вернулся назад. Его ладонь скользнула выше, к ребрам, ощупывая их дуги под плотным мышечным слоем. Потом в сторону, к тому месту на боку, где чернели изящные, переплетающиеся линии одной из татуировок. Он водил по ним, как будто читая шрифт Брайля, вспоминая историю каждой. Джисон не шевелился, лишь его дыхание стало чуть глубже, чуть осознаннее. Ободренный его молчаливым разрешением, Минхо поднял руку выше, к груди. Его пальцы нащупали упругую, округлую мышцу, так отличавшуюся от его собственной, более рельефной и жесткой. Здесь все было плотным, но податливым. Он медленно провел указательным пальцем по ее нижней дуге, а потом намеренно, задерживаясь, коснулся соска. Сначала легко, почти невесомо, потом с легким нажимом. Джисон вздохнул, и в этом вздохе уже не было сонного бормотания. Тело его слегка напряглось, не отстраняясь, а скорее фокусируясь на ощущении. — Минхо... — его голос был низким, хриплым от сна, но теперь в нем явно звучал вопрос. — Что ты делаешь? Минхо не открывал глаз, его лицо все так же было прижато к его спине. Пальцы не остановились, продолжая свои медленные, гипнотические круги вокруг затвердевающего соска. — Ничего такого, — его собственный голос прозвучал приглушенно, притворно-невинно. — Просто... касаюсь. Ты можешь продолжать отдыхать, если хочешь. Я никуда не лезу, — он давал ему выбор. Отвернуться, сказать «перестань», заснуть снова. Всегда оставлять ему путь к отступлению — это было их негласным правилом. Последовала пауза, наполненная лишь их дыханием. Потом Джисон медленно, почти лениво, поднял свою руку и нашел руку Минхо на своей груди. Но он не оттолкнул ее. Он прижал ее ладонью сверху, сильнее прижимая к себе, давая понять без слов: «Можно». Его пальцы сцепились с пальцами Минхо, направляя их, показывая, какого давления он хочет. Это молчаливое согласие, это участие стало для Минхо сигналом. Разрешением не просто гладить, а любоваться. Его дыхание участилось. Он приподнялся, наконец открыв глаза, и его взгляд упал на свою руку, лежащую на медовой коже Джисона, на темный сосок, который теперь явно выступал под его пальцами. Он видел, как грудная клетка Джисона поднимается и опускается чуть быстрее, и чувствовал, как его собственное тело начинает отвечать на этот тихий, утренний призыв. Молчаливое согласие Джисона стало тем мостиком, по которому утренняя нега медленно перетекла в нечто более теплое, более осознанное. Минхо не спешил. Его губы, прикоснувшиеся к спине, теперь оставляли не единичные поцелуи, а целую вереницу медленных, чуть влажных, с тихими, едва слышными чмокающими звуками, которые казались невероятно громкими в утренней тишине. Он чувствовал, как кожа Джисона под его губами покрывается мурашками. Его рука, все еще прижатая ладонью Джисона к его груди, начала двигаться снова. Теперь его пальцы скользили по животу, по самым нижним ребрам, задевая резинку боксеров, но не стремясь под нее. Он ощупывал мощный рельеф косых мышц, чувствуя, как они напрягаются и расслабляются в такт дыханию. Каждое прикосновение было вопросом, каждое движение — обещанием. Джисон наконец перевернулся на спину, и их взгляды встретились. Его глаза были затуманены сном и зарождающимся желанием, в уголках губ играла сонная, понимающая улыбка. Он не сказал ни слова, просто поднял руку и провел пальцами по виску Минхо, сметая с него прядь белых волос. Это все, что было нужно Минхо. Он наклонился и поймал его губы своими. Поцелуй был таким же ленивым, как и все утро — без спешки, без жадности. Мягкий, чуть влажный, с легким утренним привкусом, который сейчас казался им обоим слаще любой мяты. Они целовались медленно, глубоко, их языки лениво переплетались, исследуя знакомую территорию с новой, утренней нежностью. Звуки их поцелуев, тихие всхлипы, мягкие чмоки — смешивались с их дыханием. Минхо скользнул рукой вниз, ладонь легла на упругое напряжение в боксерах Джисона, но не сжала, а лишь накрыла его, передавая тепло. Он почувствовал ответный, сильный импульс и тихо застонал прямо в его губы. В ответ Джисон провел рукой по спине Минхо, ощупывая мощные мышцы, и его собственная ладонь опустилась ниже, натягивая ткань его боксеров, чтобы аналогичным, невесомым касанием ответить на его жест. Это была игра. Медленная, дразнящая проверка на прочность. Они лежали, слившись в поцелуе, и лишь их ладони, лежащие на самых чувствительных местах друг друга, говорили о том, что нежность постепенно перерастает в нечто большее. Никто не торопился снимать одежду, никто не требовал большего. Сам процесс, это тлеющее возбуждение, эта ленивая прелюдия были наслаждением сами по себе. Минхо оторвался от его губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Он опустил голову и снова прильнул к его груди, но на этот раз не для поцелуя. Его язык, горячий и влажный, медленно провел по темному соску, заставив Джисона выгнуться и тихо вскрикнуть. Он не сосал, а именно облизывал, ласкал, играл с чувствительной кожей, то усиливая нажим, то касаясь лишь кончиком, доводя до мурашек. — Минхо... — снова прошептал Джисон, но теперь в его голосе был не вопрос, а мольба. В ответ Минхо лишь глубже прижался к нему, его рука наконец скользнула под резинку его боксеров, чтобы нащупать горячую, твердую плоть. Его прикосновение было все таким же медленным, практически почтительным. Он не начинал движения, а просто обхватил его ладонью, чувствуя, как тот пульсирует у него в руке, ощущая его вес и жар. Это было утверждение. Признание его желания и обещание того, что все будет. Не сейчас. Не сразу. А ровно тогда, когда они оба будут готовы потерять остатки этого ленивого утра в волне настоящей, медленной и глубокой страсти. Терпение Джисона начало таять, как последний снег под весенним солнцем. Медленные, дразнящие ласки Минхо под тканью, которые сначала были приятной игрой, теперь становились пыткой. Его бедра непроизвольно подрагивали, пытаясь поймать ритм, который Минхо упрямо не задавал. — Хватит уже... водить, — вырвалось у Джисона, его голос звучал сдавленно и хрипло. Он сам потянулся к резинке своих боксеров, с раздражением стягивая их вниз, чтобы освободить напряженную, горячую плоть от всяких преград. Минхо лишь тихо усмехнулся, его дыхание горячим потоком обжигало кожу Джисона на шее. Его рука последовала за движением, и теперь его пальцы сомкнулись на обнаженной коже. Он по-прежнему не ускорялся. Его движения были похожи на те, что он совершал минуту назад — медленные, гипнотические поглаживания от основания к головке, с легким, заставляющим замирать, нажимом в самом чувствительном месте. Большой палец скользнул по проступившей капле влаги, собрал ее и с наслаждением размазал по нежной коже, делая ее скользкой и еще более восприимчивой. — Минхо, — это уже было не имя, а стон, полный отчаяния и мольбы. В ответ Минхо лишь прикусил его мочку уха, заставив вздрогнуть. Джисон, в попытке восстановить хоть каплю контроля, потянулся к нему, его рука нащупала под тканью его боксеров такую же твердую, готовую плоть. Но Минхо был неумолим. Он мягко, но решительно убрал его руку. — Не торопись, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала та самая, знакомая Джисону, властная нотка, которая не терпела возражений. Затем Минхо приподнялся, отрываясь от него. Он сидел на кровати, его спина была повернута к Джисону, и на секунду в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Потом он медленно, с театральной неспешностью, снял через голову свою футболку. Мышцы его спины и плеч играли под кожей при каждом движении, и Джисон, завороженный, не мог оторвать взгляд. Это был безмолвный спектакль, поставленный только для него. Минхо повернулся к нему, все так же сидя на кровати. Его осветленные волосы были растрепаны, карие глаза горели темным, сосредоточенным огнем. Он смотрел на Джисона, лежащего перед ним разгоряченного и обнаженного, и его губы тронула легкая, почти хищная улыбка. Его руки медленно потянулись к поясу своих боксеров. Он снимал их так же неспешно, как и футболку, и когда наконец отбросил их на пол, то остался сидеть перед Джисоном полностью нагим. Сильным, уверенным, прекрасным во всей своей мужественности. В его позе не было ни стеснения, ни вызова — только спокойное принятие своего тела и того желания, что он видел в глазах Джисона. Он наклонился снова, но теперь его движения утратили прежнюю ленивую нежность. В них появилась целеустремленность. Он будто говорил: «Ты хотел большего? Хорошо. Но будь готов, что теперь все будет так, как решу я». Он нежно, но неумолимо раздвинул его ноги, занимая место между ними, и его взгляд, тяжелый и обжигающий, скользнул вниз, по его полностью открытому телу. — Так лучше? — тихо спросил Минхо, и его голос был низким, как гром перед бурей. Джисон, все еще запыхавшийся, с пылающими щеками, ответил ему слабой, счастливой улыбкой: — Намного, — он потянулся, чтобы привлечь его к поцелую, жаждая снова соединить их воедино. Но Минхо уклонился. Легкая, хитрая усмешка тронула его губы. Он снова опустился рядом с ним, и его рука возобновила свои медленные, дразнящие ласки. Он терся своим членом о его бедро, оставляя влажный след, а своей большой ладонью обхватил их обоих сразу. Его пальцы сомкнулись вокруг их возбужденных членов, двигаясь в унисон — медленно, слишком медленно, заставляя Джисона выгибаться от смешанного чувства наслаждения и мучительного нетерпения. Затем Минхо изменил угол. Он направил головку своего члена и провел ею по напряженному, горячему участку кожи между яичек и анусом Джисона, едва касаясь самого чувствительного отверстия. Этого легкого, скользящего прикосновения было достаточно, чтобы Джисон громко, прерывисто вздохнул, его тело инстинктивно потянулось навстречу. Минхо наблюдал за его реакцией с видом удовлетворенного хищника. Он снова наклонился, чтобы покрыть его шею и ключицы горячими, влажными поцелуями, слегка покусывая кожу, но не оставляя следов, лишь обещая большее. Он опустился ниже, к его груди, заставляя его стонать, а затем, наслаждаясь своей властью, снова надавил твердой головкой на его вход, на этот раз с большим нажимом. — Ах!.. Минхо! — вырвался у Джисона стон, полный отчаяния и предвкушения. Но в тот же миг Минхо отстранился. Он сидел на корточках между его ног с самой откровенно ехидной улыбкой, наблюдая, как по лицу Джисона разливается волна разочарования и непонимания. — Черт... Зачем ты меня так мучаешь? — прохрипел Джисон, его пальцы впились в простыню. В ответ Минхо лишь рассмеялся — тихим, счастливым смехом. Он потянулся к тумбочке у кровати и, порывшись в ящике, извлек оттуда маленькую фиолетовую упаковку. Он бросил ее на грудь Джисону. — Открывай, — скомандовал он мягко, но не допуская возражений. Джисон посмотрел на упаковку. Это была та самая смазка со вкусом клубники, которую они купили месяц назад в порыве спонтанности и так ни разу не использовали. С глупой, заспанной ухмылкой он принялся сдирать защитную пленку, пока Минхо, не теряя времени, поцелуями спускался все ниже по его животу. Его губы касались линии таза, внутренней стороны бедер, заставляя мышцы Джисона вздрагивать. Наконец его лицо оказалось в опасной близости от его напряженного члена, но он пока не касался, дыхание горячей волной накатывало на кожу. — Дай попробовать, — капризно попросил Джисон, протягивая ему открытый тюбик. — Позже, — игриво парировал Минхо, выжимая на свой указательный палец каплю розоватой, полупрозрачной жидкости. Он поднес палец к губам и лизнул, его глаза сузились от концентрации. — Сладко, — затем он снова выдавил немного, но уже не на руку. Он аккуратно нанес смазку прямо на головку члена Джисона, оставляя блестящую, ароматную каплю. И после, не используя руки, он приник к нему губами. Это было не стремительное погружение, а медленное, сочное растворение. Его губы, скользкие от смазки, обхватили его с такой нежностью, что у Джисона перехватило дыхание. Минхо не спешил, работая языком, ощущая каждый миллиметр, каждую пульсацию. Смазка со вкусом клубники смешивалась с их собственными солоноватыми вкусами, создавая странный, но невероятно возбуждающий коктейль. Звуки были тихими, мокрыми и неприличными — мягкие чмоки, прерывистое дыхание, сдавленные стоны, которые Джисон уже не мог сдержать. Минхо двигался в своем, неспешном ритме, то погружаясь глубже, почти до самого горла, заставляя Джисона слабо задыхаться от ощущения, то отступая, чтобы кончиком языка поиграть с самой чувствительной частью. Он наслаждался не только физическим актом, но и своей властью — властью дарить невыносимое наслаждение и полностью контролировать его течение. И по сжатым в кулаки пальцам Джисона и его потерянному, блаженному выражению лица он видел, что его игра имеет именно тот эффект, на который он и рассчитывал. Минхо не отпускал его, продолжая свои ласки, но теперь его движения обрели новую, более конкретную цель. Его губы, скользкие и уверенные, оторвались от его члена, оставляя его на мгновение в прохладном воздухе, и поползли ниже. — Подними ноги, — тихо скомандовал он, и его голос, приглушенный и хриплый, был полон такой интимной власти, что Джисон послушно согнул ноги в коленях, прижав их к груди, полностью открываясь ему. Минхо замер на мгновение, любуясь этой картиной полного доверия. Затем он наклонился снова. Сначала его губы коснулись внутренней поверхности бедер, самой нежной кожи, заставляя Джисона вздрагивать. Потом он опустился еще, к его мошонке, покрывая ее легкими, ласковыми поцелуями, ощущая, как яички напрягаются под его прикосновениями. Его дыхание, горячее и влажное, обжигало кожу. И наконец, он добрался до самой цели. Он не проникал внутрь, нет. Он просто прикоснулся губами к его входу — быстрый, почти невесомый поцелуй. Затем провел кончиком языка по напряженному мышечному кольцу, легкое, дразнящее прикосновение, заставившее все тело Джисона выгнуться в немом стоне. Он лизал его, медленно и чувственно, наслаждаясь его реакцией, той дрожью, что пробегала по его ногам, и его сдавленными, прерывистыми вздохами. Все это время его рука, смазанная их общей влагой и остатками клубничной смазки, ритмично и неумолимо двигалась по его члену. Звуки были откровенными, влажными, наполнявшими комнату. В своей голове Минхо уже представлял себе большее — грубое, стремительное, животное удовлетворение. Ему хотелось перевернуть его и просто взять, почувствовать его горячую плотность вокруг себя. Но он сжимал зубы и сдерживался. Эта медлительность, это растягивание момента были его даром и его наказанием для них обоих. Наигравшись досыта, он снова поднялся, возвращаясь к его члену, который сейчас был твердым и пульсирующим, готовым к разрядке. На этот раз он взял его в рот без прелюдий, активно и жадно, его голова двигалась в быстром, отчаянном ритме. Он чувствовал, как тело Джисона натянулось, как тетива, слышал его сдавленные крики и понимал, что тот на грани. И тогда, в самый последний момент, желание почувствовать все до конца пересилило осторожность. Он взял его глубже, чем планировал, и его горло сжалось от непроизвольного спазма. Этот спазм, это легкое удушье стало последней каплей. Джисон дико вскрикнул, его тело затряслось в мощных судорогах оргазма. Минхо почувствовал первый выброс и быстро, почти резко, высвободил его из своего рта, но было уже поздно. Горячие, густые струи брызнули на его подбородок, губы и на его руку, все еще сжатую вокруг основания. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Джисона. Он лежал, раскинувшись, глаза закрыты, на лице застыла гримаса блаженного истощения. Его грудь быстро вздымалась и опадала. Минхо медленно выпрямился, чувствуя, как по его подбородку стекает теплая жидкость. Он смотрел на Джисона, на его довольное, расслабленное лицо, и чувствовал странную смесь животного удовлетворения и ласковой, почти болезненной нежности. Он облизал губы, смахивая солоновато-сладкий вкус, и тихо выдохнул. Джисон открыл глаза, его взгляд был мутным и несфокусированным. Он посмотрел на перепачканное лицо Минхо, и слабая, счастливая улыбка тронула его губы. — Вот черт... — он выдохнул, и в его голосе не было ничего, кроме полного, глубокого удовлетворения. Его взгляд, затуманенный удовольствием, был прикован к Минхо. Он видел напряжение в его челюсти, темный, голодный огонь в глазах, чувствовал, как дрожит его рука, все еще лежащая на его бедре. Минхо был далек от завершения, заряженный электричеством собственного возбуждения и властью, которую он только что проявлял. Джисон никогда не оставлял его одного в этом. Никогда. И сейчас не собирался. — Хён... — его голос прозвучал хрипло, но твердо. — Чего ты хочешь? Минхо встретил его взгляд — карие глаза были почти черными от желания. — Многого, — честно выдохнул он. — Но... я бы с удовольствием воспользовался твоим ртом. Если ты не против. Вопрос был формальностью. Ритуалом уважения. Но Джисон ответил на него с полной серьезностью, на его лице расцветая та самая, смущающе-невинная улыбка, которая всегда сводила Минхо с ума. — А можно я... попробую твои яйца? Пока буду это делать? — он произнес это с такой детской непосредственностью, как будто просил добавки десерта. Минхо фыркнул, коротко и счастливо, и все напряжение в его плечах на мгновение ушло. Он не стал ничего говорить. Просто поднялся и переместился, усевшись у изголовья, его мощные бедра оказались в сантиметрах от лица Джисона. Он положил ладонь ему на голову — не давя, а просто обозначая свое присутствие, свое руководство. Джисон приподнялся на локте и придвинулся. Он начал неспешно, почти робко, несколькими легкими поцелуями у основания, но темп его быстро становился увереннее. Он знал, чего хочет Минхо. Его язык скользил по напряженной коже, одна его рука обхватила основание, а другая поддерживала его собственный вес. Он старался взять глубже, насколько мог, его дыхание стало частым и горячим. Сначала Минхо просто наблюдал, закинув голову назад, его пальцы бессознательно вплетались в его волосы. Но по мере нарастания удовольствия его контроль усиливался. Его рука на затылке начала мягко, но настойчиво направлять его, задавая ритм. Он не толкал, а скорее прижимал, заставляя его принимать глубже с каждым движением. — Вот так... — его голос прозвучал низко и хрипло, больше похоже на стон. — Глубже, Джисон-а. Почувствуй меня. Джисон застонал в ответ, вибрация прошла по всей длине его члена. Его глаза начали слезиться от усилия, но он не сопротивлялся. Наоборот, ему нравилась эта потеря контроля, это ощущение, что его используют для чужого удовольствия, зная, что он отдает себя добровольно. Минхо ненадолго вынул себя из его рта, чтобы его рука закончила несколько быстрых, влажных движений. Он смотрел, как его член скользит между его распухших, блестящих губ, как тонкие нити слюны растягиваются и рвутся. — Поцелуй их... — прошептал он, и в его тоне была не пошлость порноактера, а сокровенная, интимная просьба. — Пожалуйста. Джисон послушно наклонился, его губы коснулись мошонки, а затем он, с некоторым усилием, попытался взять одно яичко в рот, лаская его языком. Зрелище было настолько откровенным и доверительным, что у Минхо перехватило дыхание. — Я сейчас... — он предупредил, его голос сорвался. — Не отдергивайся. И он снова вошел в него. Глубоко. Сильно. Направляя его голову так, чтобы он принял его полностью, пока его нос не уперся в лобок, а глаза не залились слезами от недостатка воздуха. Он почувствовал, как горло Джисона сжалось вокруг него спазмом, и это ощущение было почти болезненно интенсивным. Он тут же отпустил, давая ему отдышаться. Джисон откашлялся, его грудь судорожно вздымалась, по лицу текли слезы. — Еще раз, — приказал Минхо, и в его голосе не было места для дискуссий. — Приготовься. Он повторил это снова. И еще раз. С каждым разом удерживая его чуть дольше, погружая его чуть глубже в эту пучину ощущений, где граница между болью и наслаждением стиралась. И в последний раз, когда он вошел, чувствуя, как горячее, тугое горло обхватывает его, он уже не мог сдерживаться. Волна оргазма накрыла его с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он издал хриплый, сдавленный рык, входя в него в последнем, мощном толчке, и выпустил все свое напряжение глубоко в его глотку. Он отпустил его голову, и Джисон откинулся назад, тяжело и шумно дыша, слюна и слезы смешались у него на подбородке. Он несколько раз прокашлялся, прежде чем слабым движением шлепнул Минхо по бедру. — Черт... садист, — выдохнул он, но в его голосе не было ни капли злости, только усталое, глубокое удовлетворение. Минхо, все еще дрожа, опустился рядом с ним на подушку, его тело было влажным от пота. Он провел рукой по мокрым волосам Джисона и притянул его к себе, прижимая к своей груди. Никаких слов не было нужно. В тишине комнаты, залитой утренним солнцем, они лежали, сплетенные воедино, два человека, которые только что заново открыли для себя всю глубину доверия и страсти, на которую были способны. Солнечный свет стал ярче и золотистее, отбрасывая длинные теплые прямоугольники на смятые простыни. Воздух в спальне был густым и насыщенным — пахло сексом, потом и их общим, знакомым запахом. Первым нарушил тишину Джисон, его голос был приглушенным, уткнувшись лицом в шею Минхо. — Никогда не думал, что буду получать устные указания во время... ну, самого процесса, — он фыркнул, и его смех был теплым и ленивым. — «Глубже, Джисон-а». Серьезно? — Минхо не открывал глаз, но его губы растянулись в довольной улыбке. Его рука медленно водила по спине Джисона. — А ты предпочитаешь молчание? Как статуя? — он парировал. — Я помню, в первые месяцы, ты мог комментировать каждый свой чих. «Минхо-я, а тебе нормально? А так? А вот так? А я не слишком...» — он пародирующим, писклявым голосом изобразил давнишнюю неуверенность Джисона, — Джисон смущенно застонал и слабо ткнул его кулаком в бок. — Заткнись! Я не был таким уж... болтливым. — О, был, — Минхо засмеялся, наконец открыв глаза и глядя на потолок. — А помнишь, когда мы впервые попробовали в душе, и ты все твердил, что поскользнешься и умрешь самым нелепым образом в истории? Я чуть не кончил от смеха, а не от удовольствия. Джисон рассмеялся вместе с ним, его смущение растворилось в нежности. Эти воспоминания были уже не столь неловкими, напротив, скорее дорогим свидетельством того, как далеко они продвинулись. — Ладно, ладно, признаю. Мы оба бывали... выразительны. Но сейчас... — он замолчал, наслаждаясь теплом тела под рукой. — Сейчас все по-другому. И мне нравится. И то, как ты говоришь... и все. — Мне тоже нравится, — тихо сказал Минхо. Его пальцы нарисовали невидимый узор на его плече. — Все. Даже твои глупые вопросы про то, не умрешь ли ты в душе. Они полежали еще несколько минут в тишине, безмятежной и полной. — Ладно, — Минхо наконец вздохнул, сделав движение, чтобы приподняться. — Надо все-таки сходить в душ. А потом, наверное, яичницу? Джисон с неохотой отпустил его, оставаясь лежать в теплой вмятине на кровати. — С беконом, — лениво потребовал он. — И чтобы желток был жидким. — Как всегда, принцесса, — Минхо потянулся, его позвоночник хрустнул, и он посмотрел на Джисона — заспанного, размечтавшегося, счастливого. И почувствовал в груди тот самый знакомый, теплый и твердый комок любви, который был его домом. Он наклонился, чтобы оставить быстрый, нежный поцелуй на его вспотевшем лбу. — Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — ответил Джисон, его глаза уже снова были закрыты, а губы растянуты в блаженную улыбку. И пока Минхо неспешно шел в душ, а Джисон растворялся в послевкусии утренней близости, комната оставалась наполненной этим покоем. Никакие тренировки, никакие дела не могли сравниться с этим «послевкусием» друг друга на коже, с мягким утром и тихой, непоколебимой уверенностью в том, что все именно так, как должно быть.