Владычица крови

      Металлический звон вырвал меня из оков сна. Негромкий и далёкий, он всё равно не оставлял ни малейшей лазейки, чтобы отмахнуться и закопаться обратно в спасительное беспамятство. Веки затрепетали, но не поднялись. Зрение упрямо отказывалось возвращаться, а мир оставался черно-серым маревом, в котором медленно и лениво кружились пятна.              Первым сквозь эту пелену пробился холод, клокочущий в самом нутре, въевшийся в кости так глубоко, что, казалось, уже и не вытравить.              Уснуть на голом полу было плохой затеей; тело напоминало об этом каждой затёкшей мышцей. А может, эта боль была вовсе и не от жёстких досок под боком. Может, она пришла из тех воспоминаний, что я так отчаянно пыталась затолкать подальше? Едва это проскользнуло в мыслях, они нахлынули удушающей волной, вынуждая меня в них захлебнуться.              Перед глазами возникло посеревшее лицо матери. Её коченеющие пальцы, которые я сжимала в своих, пытаясь передать хоть каплю тепла, которого во мне самой уже почти не осталось. Я вспомнила то, как она неподвижно лежала, будто кукла, у которой оборвали нитки. И то, как засыпала её землёй в яме за домом, пряча навсегда в объятиях тьмы.              Следом пришло другое воспоминание. Заплывшее, потное тело Роланда. Тяжёлое, мёртвое, с открытым ртом, набитым монетами. Сейчас его, наверное, уже разорвали псы, которых он так любил. «И поделом», — шевельнулась глубоко внутри жестокая, но столь честная мысль. Вероятно, эти картины навсегда останутся в памяти. Врастут в неё, как корни в трещины скал, не оставляя шанса вырвать без крови.              Не выдержав, я вскочила на ноги. Мир тут же качнулся, а желудок скрутило от тошнотворно-сладковатого запаха, тянувшегося из комнаты матери.              Прикрыв рот рукой, я подлетела к ставням, распахивая их настежь. Холодный утренний воздух обжёг лёгкие и заставил закашляться, но хотя бы на мгновение отогнал смертный дух, въевшийся в этот проклятый дом.              Надо собираться. Немедленно. Неро, наверное, уже сделал всё, что мог, а значит, скоро придёт, и нам нужно будет бежать. Так быстро, как только смогут нести ноги, и так далеко, чтобы даже тени этих мест не настигли нас.              Я заметалась по комнате. Мешочек — верный спутник на ближайшее время, а может, и навсегда — валялся у кровати, где был брошен ещё в прошлую ночь. Я вытряхнула содержимое на пол, рассыпая сухие травы по доскам, и принялась набивать его заново.              Сначала — ткани. Несколько чистых тряпиц, чтобы перевязывать раны. Одна тёплая накидка, если придётся ночевать в лесу под открытым небом. Пара портянок, чтобы не стереть ноги в кровь и верёвка — короткая, но крепкая, украденная в амбаре год назад, на всякий случай.              Потом — травы. Те, что собирала сама, высушивая на чердаке под жаркой крышей. И те, что Алтея дала на крайний случай, прищурившись и вздохнув: «Не помирай только раньше времени. Не для того тебя учила». Сушеница, чтобы снимать боль, которая, я уверена, будет возникать часто. Кровавый корень, останавливающий кровь. Горькая кора, сбивающая жар. Несколько листьев серебрянки от заражения.              Я уже не понимала, зачем тащу всё это с собой, но руки продолжали перебирать пучки, укладывая их в мешок.              Затем — еда. Чёрствая корка, отложенная для матери несколько дней назад. Горсть сухих ягод, собранных в прошлом месяце на южном склоне. Пол-лепешки, затвердевшей до состояния камня. И вяленое мясо — подарок Неро. Я так и не съела его тогда, а теперь и не знаю, успею ли вообще. Может, через минуту в дом ворвётся стража, и тогда жизнь моя, переполненная болью и страхом, наконец прервётся. Вероятнее всего, эти сборы, лишь попытка обмануть судьбу, которая уже вынесла свой приговор, и теперь просто тянет время, наслаждаясь моей агонией.              Взгляд упал на горку вещей, вываленных из мешочка. Среди тряпья и трав темнело нечто, завёрнутое в ветошь.              Я подцепила свёрток, развернула и увидела кинжал. Небольшой, с потемневшим от времени лезвием, на котором в утреннем свете проступали разводы запёкшейся крови. Рукоять из грубого дерева, когда-то светлого, а теперь почти чёрного от пота и грязи. В навершии — алый камень.              Он блеснул в солнечном луче, пробившемся сквозь закопчённое оконце. Удивительно похожий на застывшую каплю крови. Такую же красную, как та, что я пролила несколько часов назад. И та, которую еще пролью, если меня поймают. Я осторожно провела пальцем по лезвию.              Другого оружия у меня не было. Маленький нож для трав был бесполезен против человеческой плоти. Только этот кинжал. Лишь он мог дать мне шанс защитить себя, если придётся.              Возможно, Неро сумеет унести меч. Надеюсь, у него получится. Но у меня всё равно должно быть хоть что-то своё. К тому же, что будет, если мы разделимся? Если нас разлучат, разведут по разным дорогам, и я останусь одна в лесу?              Думать об этом не хотелось. Да и вряд ли смогу выжить без него. Как бы ни любила лес и насколько бы хорошо ни разбиралась в травах, против грубой силы не выстоять. Уж тем более с пустыми руками.              Я сунула свёрток в низ мешка, под травы и тряпки, прижав к самому дну. Пусть пока полежит там. Крепко затянула шнурок, и тут за стенами дома снова раздался металлический звон.              Тело пронзила дрожь, от которой волосы на руках встали дыбом. Меня будто окатили ледяной водой, когда до сознания наконец дошло, что это был за звук.              Звон призыва к площади.              Не тот, что собирал нас на занятия или на праздники и не тот, что призывал к делёжке мяса после удачной охоты.              Страшный, режущий тишину звук, от которого кровь стынет в жилах. Я слышала его всего дважды: в первый раз — когда объявляли казнь мужчины, зарубившего стражника в пьяной драке; во второй — когда на главной площади вешали женщину, обвинённую в том, что шептала слова над больными.              В третий раз — сегодня.              Тревога, объявленная в час, когда Роланд должен был сидеть на крыльце и грызть вяленое мясо, отдавая команды собакам. Тревога, которая в одну секунду решила мою судьбу.              Они нашли тело, обглоданное псами. Монеты во рту… Кто-то обязательно заметил и понял, что это не жестокая шутка природы, а чей-то злой, изощрённый умысел.              Мой умысел.              Кровь прилила к вискам, застучала тяжёлыми ударами, отдаваясь набатом в ушах. Надо бежать. Не стоять столбом на месте и не ждать, пока они придут за мной. Найти Неро. Ухватить за рукав, утянуть в лес, в горы, куда угодно, только бы убраться из этой деревни, где каждый взгляд сулит смерть.              Вскинув мешочек на плечо, я натянула капюшон до самых бровей. Лицо до глаз скрыла тканью, утаивая от чужих взоров ссадины, кровоподтёки, разбитую губу и ту пустоту в душе, которая могла выдать меня с головой. И выскочила наружу.              Улицы тонули в багровом зареве рассвета, заливавшем всё вокруг, будто само небо решило напомнить: радоваться сегодня нечему. Солнце висело низко, давило на плечи невидимой тяжестью, делая даже знакомые дома искажёнными и враждебными.              Где-то в отдалении залаяли собаки, а где-то плакали дети, образуя раздирающую душу какофонию. А над всем этим висел звенящий ужас неизвестности.              Ноги сами вынесли меня туда, где слышалось больше всего голосов. Здесь, как мне казалось, можно было найти хоть какое-то объяснение и пересечься с Неро. Он, наверное, тоже сейчас там, в толпе, смотрит на старейшин и ждёт, что будет дальше.              Я завернула за угол и едва не налетела на старуху, которая тащила за собой упирающегося козла. Животное брыкалось, блеяло, упиралось копытами в землю, но женщина, не глядя, хлестала его прутом по тощему боку. Она что-то прокричала мне вслед — может, проклятие, — но слова утонули в общем гуле, не долетев до сознания.              Площадь перед домом старейшин кишела людьми.              Казалось, вся деревня собралась здесь, от древних старух, что ковыляли, опираясь на клюки, до младенцев на руках у матерей. Все хотели видеть и знать правду. Будто жаждали крови.              Я остановилась, вжавшись спиной в чей-то забор, и попыталась пробиться взглядом сквозь толпу. Дальше заходить не решилась — меня могли узнать и заметить, — и нырнула за большую деревянную бочку, стоявшую у стены. Из-за неё открывалась почти вся площадь, а сама я оставалась в тени.              Старейшины стояли на крыльце. Шестеро — те, кто правил деревней последние десять лет и решал, кому жить, а кому умирать. Их лица были перекошены от гнева. Мне вдруг стало тошно. Вот она, наша власть. Они чувствовали её, смаковали и упивались ею, как псы свежим мясом.              Вперёд вышел ведающий правосудием. Корвин. Низкий лоб, тяжёлая челюсть, маленькие, глубоко посаженные глаза. Пальцы, унизанные дешёвыми перстнями, которые он снимал, только когда выносил приговор, чтобы не замарать кровью.              Я ненавидела его. Мужчина годами «даровал» мне наказания: публичную порку за опоздание, голодовку за дерзость, стояние на коленях на морозе за то, что посмела перечить. К последнему я относилась почти ровно — слишком привычным было состояние пустого желудка и ледяных пальцев. Но не к унижению. Не к тому, как он смотрел, будто я была не человеком, а грязью, которую можно топтать.              Корвин поднял руку, и шум мгновенно стих. Осталось только тревожное дыхание сотен глоток. Даже дети перестали плакать и притихли, вжимаясь в материнские юбки.              — Сегодня ночью, — начал Корвин, окинув толпу тяжёлым взглядом, — был убит наш брат, учитель и хранитель преданий. Роланд Кхорн пал от руки труса, осмелившегося нанести удар в спину в ночи, когда жертва не могла защищаться.              Толпа загудела и заколыхалась, как штормовое море. Кто-то крикнул: «Псам его!» — и этот крик подхватили десятки голосов. Кто-то: «Найти и повесить!»              Я вжала голову в плечи, стараясь казаться ещё ниже и незаметнее. Мешочек на спине вдруг стал неподъёмным, будто в нём лежали не сухие травы и тряпки, а камни, готовые утянуть меня на дно.              — Но мы уже знаем имя убийцы, — продолжал Корвин.              В его голосе прорезалось удовлетворение, будто он только и ждал повода нанести удар, а Роланд был всего лишь удобным предлогом.              Я вцепилась пальцами в край бочки. Ногти впились в сырое, трухлявое дерево, оставляя в нём глубокие борозды.              — Видимо, даже в столь гнусной и прогнившей душонке пробился росток совести. Но, куда вероятнее, он просто понял, что воины деревни не дадут уйти.              Я не могла глотнуть воздуха. Он застревал в горле и рвал лёгкие, не желая наполнять их. Пальцы задрожали и сжались сильнее, словно это могло удержать тело от падения. Неужели вся речь лишь для того, чтобы потянуть время? Они знают, что это сделала я?              — Так узрите же лицо предателя! — проревел Корвин.              Толпа начала расступаться. Сначала я не поняла даже, что происходит. Глаза отказывались верить, а голова не хотела принимать складывающуюся картинку, которая была слишком чудовищной и неправильной.              По бокам от Неро шли двое стражников деревни, которые когда-то учил парня держать нож. Теперь они волокли его, точно мешок с гнилой картошкой, не глядя, куда наступают, и не заботясь, больно ли ему.              Руки друга были стянуты за спиной грубой верёвкой, впивающейся в запястья до посиневших пальцев. Стражи пригнули его почти наполовину, заставляя смотреть в землю, не давая поднять голову. Тащили, не думая о том, что ноги парня еле передвигаются, цепляясь за камни и спотыкаясь о выбоины.              Я увидела его лицо, только когда они вытащили Неро на середину площади. Он был избит. Жестоко и безжалостно, в попытке уничтожить. Стереть в пыль и превратить в кровавое месиво, в котором никто не узнает человеческие черты.              Под левой скулой алел огромный синяк с багровыми краями, переходящими в лиловую, почти чёрную муть в центре. Губа рассечена надвое, почти до подбородка, и из раны сочилась тонкая алая струйка, стекавшая на шею, за ворот рубахи, превращая светлую ткань в тёмную, пропитанную влагой тряпку.              Бровь разбита, кровь заливала глаз, заставляя его щуриться, моргать, отгоняя алую пелену. Другой глаз смотрел прямо перед собой — остекленевший, хотя всё ещё живой.              Судя по тому, как Неро морщился при каждом шаге, когда стражи дёргали за связанные руки, и как прижимал локти к бокам, стараясь не делать лишних движений, — у него были сломаны рёбра. Может, одно, а скорее всего, и все разом.              Обращались с ним, точно с преступником, а он был моим другом. Единственным, кто оставался у меня в этом проклятом мире.              — Нет, — сорвалось с губ хриплым шёпотом. — Ты не делал этого. Нет…              Неро грубо вытолкали на помост, с двух сторон подхватив под локти и швырнув вперёд. Он споткнулся, упал на колени.              Следом подоспел третий стражник, стоявший у крыльца. Зашёл сзади, упёрся ногой в спину Неро между лопаток, и надавил, заставляя парня прогнуться, запрокинуть лицо к небу, чтобы все видели, и никто не усомнился в их силе.              Потом схватил за волосы и рванул вверх, вздёргивая голову так, что шея выгнулась дугой, открывая беззащитное горло.              Толпа взревела.              — Убийца!              — Смерть ему!              — Псам ирода!              — Выродок! Чтоб ему пусто было!              Я слышала эти крики, доносящиеся откуда-то издалека, но совсем не могла их разобрать, будто ушла под лёд, и мир стал ненастоящим. Алая пелена застилала глаза, но я не могла отвести взгляд от помоста. Не находила сил перестать смотреть на него.              Корвин поднял руку, вынудив толпу замолкнуть.              — Неро, сын Элиан, — голос старейшины разнёсся над площадью, — страж нашей деревни. Тот, кто клялся защищать нас и получил от клана кров, возможность жить.              Мужчина выдержал паузу. Медленно обвёл взглядом толпу, чтобы каждый почувствовал тяжесть этих глаз и запомнил: он здесь главный. Он вершит суд.              — А в ответ убил старейшину! Человека, который доверял ему и учил грамоте, растил его, когда у парня не было отца.              Я не слышала своего голоса. Не знала, плачу ли или молюсь. Только чувствовала, как что-то рвётся внутри, державшее меня на плаву все эти дни.              — Неро не убивал! — вырвался из груди сдавленный вскрик, который никто не услышал. Он утонул в гомоне сотен голосов, точно капля крови в бурной реке.              — Но справедливость восторжествует, — продолжал Корвин, заговорив громче, увереннее. — Ибо нет такой тьмы, которая не рассеялась бы под светом нашего правосудия. Смерть за смерть. Кровь за кровь.              Толпа одобрительно заулюлюкала. Кто-то даже захлопал и засвистел. Лица людей исказила чудовищная радость — они пришли не судить, а насладиться погубленной жизнью. Им было всё равно, виновен он или нет.              Я прикрыла рот рукой, подавляя рвущийся наружу всхлип. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им течь — они выдадут меня. Привлекут внимание и станут ещё одной петлёй на шее.              Я могла принять от Неро любую помощь, даже самую жестокую, но не ценой его жизни. Не так.              «Я всё решу», — сказал он тогда, в ночь убийства. Сжал мои плечи, заглянул в глаза, и пообещал. А я и доверилась. Глупая и наивная поверила в то, что он действительно найдёт выход, в случае которого мы сможем сбежать вместе и проживём относительно спокойную жизнь бок о бок. Без этих страданий и боли.              Надеялась, что Неро тоже хочет провести её со мной.              А он…              — Такие вещи не прощают, — голос Корвина стал жёстче, злее. — И поплатиться за все он должен по закону.              — Казнь! Казнь! — заскандировала толпа.              Сотни криков, слившихся в единый, жуткий ритм.              Казнь. Казнь. Казнь.              Мир будто перестал существовать. Сквозь гомон и рёв разъярённой людской массы я видела только его. Только Неро.              Светловолосого, веснушчатого, с серыми глазами, которые всегда смотрели на меня тепло, даже когда в них застывала усталость после бессонных ночных дежурств.              Того, кто делил со мной последнюю лепёшку, разламывая её на две половинки, всегда так, чтобы мне достался кусок побольше.              Того, кто заматывал мои руки лентами перед восхождением, перевязывал каждый палец и шептал: «Не бойся, Ани. Я рядом».              Того, кто, не раздумывая, ни секунды не колеблясь, взял на себя чужую вину. Мою вину. Мой грех.              Неро не сводил с меня глаз. Сквозь боль и страх, сквозь пелену слёз, застилавших взгляд, он смотрел только на меня. И в глазах его я не видела ни сожаления, ни упрёка.              Только любовь. Та, о которой я никогда не смела думать и не называла своим именем. Которая жила где-то в тени, на задворках сознания, в шёпоте поцелуев, которых никогда не было, и в объятиях, которые я боялась принять.              Ненависть, что зарождалась сейчас в груди, обжигала. Была глубже, чем горечь от материнской смерти и беспощаднее, чем голод, который я знала с детства. Она неумолимо уничтожала меня изнутри, превращая всё, что было во мне хорошее, в пепел. Они изуродовали его. Изувечили и раздавили, считая это справедливостью.              Неро видел ужас на моём лице. Его окровавленные губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Такой же, какую я знала с детства. Даже сейчас, сломленный и приговорённый, с кровью, стекающей по подбородку и капающей на доски помоста, он пытался меня подбодрить.              — Убийца! — проревел Корвин, выхватывая у стражника длинный, узкий клинок.              Лезвие блеснуло в утреннем солнце нестерпимо ярко. Будто само небо решило осветить эту сцену и сделать её ещё более чудовищной. Словно солнце хотело запомнить каждую деталь.              Стражник, стоявший за спиной Неро, рванул его за волосы в последний раз. Вверх и назад.              И тогда Неро шевельнул губами.              «Всё хорошо». Сказал беззвучно. Лично мне. Никто в этой толпе из кричащих и ненавидящих людей не услышал его последних слов. Лишь я.              Лезвие полоснуло горло слишком легко, будто плоть была чем-то податливым и мягким, не сопротивляющимся, а его жизнь не стоила даже усилия.              Кровь хлынула тёмными брызгами в багровом свете. Залила грудь, живот и доски помоста, потекла по щелям, капая на землю. Неро дёрнулся судорожно, всем телом. Руки, стянутые за спиной, напряглись, а верёвки впились в запястья, оставляя кровавые борозды. Из горла вырвалось бульканье. Звук, который я буду слышать в своих кошмарах до конца дней.              Неро обмяк. Голова упала на грудь, тело сползло набок. Стражник, стоявший сзади, едва успел подхватить его, чтобы тот не упал с помоста на людей.              Толпа взорвалась криками одобрений. Страх прошёл. Угроза миновала. Можно снова жить спокойно и безопасно. Они одобряли казнь моего друга. Казнь человека, который не убивал и лишь защитил меня.              В одну секунду всё рухнуло, словно кто-то щёлкнул пальцами и погасил солнце. Исчезла площадь и рассвет, пропали толпа и звон колоколов, стих даже ветер, трепавший полы одежды.              Остался только он. Обмякший, бездыханный, с распоротым горлом.              И я, стоящая на коленях, не помня, как упала, издавшая такой звук, которого никогда раньше не слышала — низкий, звериный вой.              Я не чувствовала боли и холода. Не разбирала ничего, кроме пустоты. Огромной, бездонной, которая разверзлась у меня под ногами и засасывала, засасывала, засасывала…              Чья-то рука зажала мне рот. Прижалась к лицу, перекрывая дыхание и не давая издать ни звука.              — Заткнись! — прорезался шёпот прямо над ухом. — Молчи, говорю! Себя выдашь, дура!              Старуха прижимала меня к земле всем телом, навалившись сзади.              — Пустите! — прохрипела, пытаясь вырваться. — Пустите! Его убили! Его…              — Замолчи, — Алтея грубо и больно тряхнула меня за плечи, заставляя заткнуться. Пальцы впились в кожу, оставляя синяки. — Замолчи, слышишь? Или тоже там окажешься. Рядом с ним. Ты этого хочешь? Чтобы парень зря умер?              Слова ударили больнее пощёчины.              Зря умер.              Она развернула меня к себе, схватила за подбородок, сжала щёки пальцами, заставляя смотреть в глаза.              — Ты сейчас берёшь себя в руки и слушаешь меня, Анира. — Её глаза — выцветшие, мутные, с желтоватыми белками, но всё ещё острые, — впились в мои. — Поняла? Слушаешь и не перебиваешь.              Я слабо кивнула. Не могла говорить, горло перехватило спазмом, слёзы текли по щекам, заливая её пальцы.              — Ты должна бежать из деревни. Чем дальше, тем лучше. Неро все устроил, он принял вину на себя, и теперь все думают, что он убил Роланда. Ты свободна.              — Свободна? — прошептала я. — Он умер, Алтея, из-за меня. А вы говорите…              — Он умер, чтобы ты жила. — Она тряхнула меня снова, приводя в чувство. — Ты поняла? Не для того, чтобы ты сидела и голосила над его телом и не для того, чтобы тебя поймали и казнили следом. Пошёл на это, потому что верил, что ты сможешь выжить и уйти. Не дашь этой смерти стать пустой.              — Но куда? — выдавила я, цепляясь за её руки.              — Куда угодно. На юг, в леса. На восток, к пескам. На север, в горы. — Алтея сжала мои пальцы, передавая свою сухую, колючую силу. — Твоего мешка хватит на несколько дней, а дальше — сама. Ты умеешь выживать, я тебя всему учила.              — А вы? — спросила, внезапно осознав то, что не хотела признавать.              Я больше никогда не встречу эту сутулую фигуру у очага. Не услышу её ворчание и не увижу, как она раскладывает травы на закате, напевая себе под нос старые, забытые песни.              — Я стара, Анира. — Алтея горько усмехнулась, обнажая жёлтые, сточенные зубы. — Моё время уходит, а ты молодая. Иди. Не оглядывайся.              Алтея разжала пальцы, отступила на шаг. Кажется, в глазах старухи я впервые увидела… тоску? Как бы она ни старалась делать вид, что недовольна моим присутствием рядом, наверное, всё же привязалась. Да и я к ней, тоже…              — Найди свой путь. Ты поняла? — Она шагнула ближе, прижала сухую ладонь к моей щеке. — Живи. Ради него и себя.              Я перевела взгляд на помост. Тело Неро всё ещё лежало в луже крови. Стражники уже начали расходиться — кто-то вытирал клинки, кто-то переговаривался, сплёвывая на землю.              Толпа тоже редела, унося с собой удовлетворение от свершившейся «справедливости». Сытые, довольные, они получили зрелище, и теперь возвращались к своим делам и никчёмным заботам.              Никто не смотрел в мою сторону и не искал взглядом. Как и прежде, для всех моя боль была слишком ничтожной              — Беги, — прошептала Алтея в последний раз. — И не возвращайся.              Я тяжела поднялась на ноги, закинув мешочек на плечо, и, не оглядываясь, побежала.              Прочь от площади.       Прочь от деревни и той крови, которая уже начала темнеть, впитываться в доски.       Прочь от тела единственного человека, который меня любил.              Лес принял меня в свои безразличные объятия. Ветки хлестали по лицу, оставляя тонкие, кровавые царапины. Корни цеплялись за ноги, норовили повалить, швырнуть на землю, но я бежала. Неслась, пока лёгкие не запылали огнём, а ноги не подкосились.              Я рухнула на колени под старой сосной, прижалась лбом к шершавой коре, и завыла.              Дико, отчаянно, уткнувшись лицом в собственные руки, царапая кожу ногтями, пытаясь вырвать из груди эту чудовищную, разрывающую боль, которая не желала уходить. Я сжала голову, вцепилась в волосы, потянула — пусть боль, пусть любая, только не эта, что разъедала изнутри. Но и своя не помогала. Смешивалась с другой, и становилась только невыносимее.              Лоб саднил о кору. Губы пересохли, потрескались. Я чувствовала на языке привкус меди — то ли кровь из разбитой губы, то ли просто отчаяние имело такой вкус. Колени промокли насквозь, холод пробирался сквозь ткань, заставлял мышцы сводить судорогой, но я не двигалась. Не могла. Каждая попытка подняться оборачивалась новым приступом, выворачивающим лёгкие наизнанку.              Пальцы шарили по земле, сжимали комья грязи, срывали пучки мха. Я вдавливала ногти в ладони, оставляя глубокие следы. Где-то на грани сознания проскальзывала мысль: так нельзя, раны воспалятся, будет хуже. Но я отмахивалась. Какая теперь вообще разница, что будет с этим телом?              В груди разрасталась пустота. Голодная, требовательная. Она пожирала всё, до чего могла дотянуться: воспоминания, чувства, саму способность дышать без боли. Я ощущала, как трещины расходятся по рёбрам изнутри, а сердце обливается кровью, которую никто не видит.              Лицо Неро стояло перед глазами, окровавленное, но всё ещё улыбающееся.              Я зарыдала снова, на этот раз тише, беззвучнее. Слёзы текли по щекам, смешивались с грязью, затекали в рот солёной горечью. Я не вытирала их. Пусть всё выйдет. Пусть не останется ничего.              Не знаю, сколько просидела так. Час? Два? Время потеряло смысл. Я сидела под сосной, обхватив колени, и смотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно.              Грязь смешалась с кровью из расцарапанных ладоней, превращаясь в тёмную, липкую корку. Ногти обломаны, под ними — чёрные ободки. Мои руки. Те самые, которыми я собирала травы для Алтеи и держалась за плечо Неро, когда он вёл меня к пещере. Которыми сжимала кинжал…              Которыми убила.              Мысль пробивалась сквозь пелену боли, как росток сквозь камень. Я убила. Роланд мёртв, а я сама погрузила клинок в его плоть, раз за разом, пока руки не устали. И не жалею. Совсем. Ни капли.              Но почему же тогда легче не стало? Почему Неро на помосте, а я здесь?              Смотрела на свои ладони и не узнавала их. Чьи это руки — тонкие, бледные, с выпирающими венами? Чьи пальцы, которые ещё недавно перебирали сухие коренья и заваривали отвары?              Мои.              Только вот прежняя Анира, что верила в справедливость и надеялась на лучшее, та, что боялась темноты и молилась старым богам, умерла на площади. Вместе с Неро. Её разрезали тем же клинком.              Осталась только пустая и выжженная оболочка.              Я подняла голову. Ветки сосны тянулись к небу, которое смотрело на меня сверху. Они всё видели. Смотрели, как умирает Неро и как плачет Анира. Смотрели — и молчали.              — Ничего, — прошептала я сипло, пересохшими губами. — Я всё им верну.              Запомню всех, кто стоял на площади и скандировал «казнь». Кто сжимал кулаки и потрясал ими в воздухе, а потом отворачивался, когда Неро волокли к помосту. Кто не пришёл на помощь.              Особенно — тех, кто не пришёл.              Я запомню их лица и имена. А потом, когда настанет час, заставлю кричать. Так, как кричала сама. Я заставлю их ползать на коленях, умолять о пощаде и целовать землю, которую я оскверню. И не подам руки ни одному их них.              Злоба поднималась из глубины. Она заполняла всё внутри, становилась основой, на котором я выстрою новую себя.              Прежняя Анира была доброй. Верной. Слишком глупой для этого мира. Новая станет лучше прежней. Сильнее.              Новая не будет любить — потому что любовь делает уязвимой. Не будет надеяться — потому что надежда убивает. Не будет просить — потому что просьбы унижают.              Она будет брать. Сама. Без разрешения или молитв, без надежды на чудо. Потому что его попросту не существует. Есть только сила и воля. И если у тебя их больше, ты и будешь права.              Я поднялась. Ноги дрожали, колени подкашивались, перед глазами плыли тёмные пятна. Схватилась за ствол сосны, вцепилась в кору, чувствуя, как она впивается в ладони. Сделала вдох — глубокий, надрывный, до хрипа в груди. Второй. Третий.              — Я вернусь, — обещание улетело в тишину. — И тогда вы узнаете, каково это — терять всё. По кусочкам и каплям. По одному удару сердца за раз.              Ветер растрепал волосы, бросил в лицо горсть сухих иголок, но я не отмахнулась и побрела вдоль леса. Прочь от деревни. Туда, где кончались знакомые тропы и начиналась чужая, дикая земля. Шаг за шагом.              Ноги ступали по мягкой хвое, проваливались во влажную землю. Где-то справа шумел ручей — я узнала его по звуку, но сил сворачивать не было. Брела вперёд, туда, куда смотрели глаза.              Мысли тяжело ворочались. Однажды, давно, когда мы сидели на завалинке и Алтея раскладывала свежесобранные травы на сушку, я спросила о том, о чём принято молчать.              — А бывают такие боги, которым можно молиться о мести?              Алтея тогда помолчала, покосилась на меня недовольно, а потом сказала:              — Бывают, только то не боги, девочка. Они не слушают молитвы и воспринимают лишь боль. Чем сильнее, тем внимательнее они обращают свой взор.              — Что они могут дать? И что им нужно взамен?              Она отвела глаза.              — Дают многое, а взамен всегда требуют душу. Раздирают её на кусочки, и чем чаще черпаешь силу, тем больше отдаёшь. Пока ничего не останется. И тогда они сами придут забирать остатки.              — Вы знаете, как их зовут?              Алтея покачала головой и сказала:              — Не ходи туда, Анира. Та дорога в один конец.              Но слушать предостережения я не хотела. Ни тогда, ни уж тем более, сейчас. Жаль только, Алтея не рассказала, как проводить такие обряды.              Если боги, которым я молилась раньше, отвернулись от меня… может, стоит обратиться к другому? К тому, кто обрадуется клокочущему в душе мраку. К тому, кто принимает всех — отчаявшихся, сломленных, готовых сжечь мир.              Ноги принесли меня к пещере сами, я не выбирала дорогу. Очнулась уже у знакомого чёрного провала, который когда-то называла «своим местом». Первая встреча с Торгримом, кристаллы на стенах, холодный камень под пальцами — всё это было здесь.              Я вошла внутрь, не зажигая факела. Прошла в самый дальний угол, где стены сходились почти вплотную, и опустилась на землю.              Мешочек развязала дрожащими пальцами, вытряхнула содержимое на камень. Травы, тряпки, лепёшка — всё полетело в сторону. Я искала только одно.              Кинжал, который лежал на самом дне. Я сжала рукоять, чувствуя, как дерево врезается в ладонь.              Алтея говорила — такие силы сами приходят на зов, а значит, для обряда не нужно специальных знаний. Они чуют твоё отчаяние и боль за версту и падки на возможность забрать чью-то душу.              Так пусть забирают. Могут делать со мной что хотят. Я всё равно уже мертва внутри. С того самого момента, как лезвие вошло в горло Неро, меня больше не существует.              Я сжала пальцами лезвие и провела по острию большим пальцем, оставляя тонкую, белую полосу, которая через секунду наполнилась кровью.              Капля упала на камень. За ней — другая.              Я смотрела, как алая жидкость растекается по шершавой поверхности, впитывается в трещины. И вдруг поняла — это и есть начало. Не нужно сложных символов или заученных молитв. Достаточно крови и желания.              Я перевернула клинок и полоснула по внутренней стороне предплечья — глубоко, до белой вспышки перед глазами. Не останавливаясь, начертила на камне первый знак.              Ломаный, острый, с незамкнутым кругом в центре, точно солнце, которое перестало быть им. Свет, обратившийся во тьму.              Чёрное солнце.              Откуда я знала этот символ, не помнила, но пальцы выводили его уверенно, будто делали это тысячи раз. Кровь растекалась по камню, впитывалась в почву. Я чертила круг за кругом возле себя.              С губ слетали слова. Что-то низкое, гортанное, вибрирующее в горле, точно рык. Я не понимала их смысла, но чувствовала: так надо.              — Кхар’дор’аштар…              Откуда я знала эти слова? Неважно.              Я полоснула по другой руке, и теперь обе горели огнём, заливая камни алой влагой. Боль стала привычной, даже приятной. Она напоминала, что я ещё жива и могу чувствовать.              — …мор’ис кхур дар’роннок…              Круг замкнулся. Я сидела в центре рисунков, своей крови и боли. Лезвие вылетело из ослабевших пальцев и упало на камень.              Голова закружилась. Стены пещеры поплыли, теряя чёткость. Потолок растворился в вышине, пол ушёл из-под ног.              Я стояла в непроглядной пустоте. Не было ни верха, ни низа — только тьма, которая дышала. Она наблюдала за мной со всех сторон, жаждала встречи.              Холод пробирал до костей. Я обхватила себя руками, но это не помогло. Тьма просачивалась сквозь пальцы и кожу, перекручивала рёбра. Она была везде.              Из тьмы напротив выступил силуэт.              Сначала лишь очертания. Высокий, мощный, с рогами, уходящими вверх, теряющимися в бесконечности. Потом небольшие детали. Кожа, покрытая трещинами, из которых сочился тусклый багровый свет. Глаза — два провала в ничто, в которых мерцали далёкие, умирающие звёзды. Он был прекрасен и ужасен одновременно.              — Жалкая, — прошипел он, и голос обволок со всех сторон, проник в уши и лёгкие, заставил сердце пропустить удар. — Мелкая, ничтожная, истекающая кровью. Зачем явилась?              Я хотела ответить, но слова не слетали с языка. Тьма давила, сжимала грудную клетку, не давала вдохнуть. Он усмехнулся и изучающе посмотрел на меня.              — Обычно вы приходите просить. Предлагать никчёмные безделушки в обмен на жалкие крохи могущества. — Он сделал шаг вперёд. — А ты? Что, даже говорить не можешь? Неужели настолько никчёмна?              Он уже разворачивался, чтобы уйти, когда я наконец смогла выбраться из оцепенения.              — Не уходи, — выдавила хриплым голосом. — Я пришла не просить.              — Да неужели, — он повернулся ко мне теперь полностью, всем телом, и его глаза, эти багровые бездны, впились в лицо. — И что же? Требовать? Жалкая девчонка, которая не может защитить даже своего дружка, будет требовать что-то у меня?              Боль вспыхнула с новой силой, будто тьма вокруг сомкнулась сильнее, напоминая о Его величии.              — Я пришла предложить, — прошептала я, сжимая кулаки. — Свою душу и себя. Всё, что осталось, забирай.              Он замер, склонив голову набок.              — Свою душу, — повторил он задумчиво. — Ничтожную, крошечную, истерзанную душонку?              — Да.              — И на что же в обмен?              — На силу, — я шагнула навстречу тьме и той пропасти, из которой уже не выбраться. — На возможность уничтожить этот мир и тех, кто причинил мне боль… — голос сорвался, но я не остановилась. — Я хочу поставить их на колени. Каждого. Хочу смотреть, как они умирают в муках. Страдают в сотни раз сильнее, чем я.              Он молчал слишком долго.              — Ты даже не представляешь, о чём просишь, — наконец произнёс Он. — Сила, которую ты хочешь, сожжёт тебя изнутри. Ты перестанешь быть собой, превратишься в пустой сосуд.              — Плевать. Меня больше нет. Осталась только ненависть и желание сжечь этот мир дотла.              — Заба-а-авно, — протянул он. — Обычно вы цепляетесь за свою жалкую жизнь и воспоминания, а ты… готова выбросить всё? Ради чего? Ради мести?              — Ради справедливости.              Смех разнёсся по пустоте, ударил в стены невидимого колодца, вернулся эхом, многократно усиленным.              — Справедливости! — Он почти кричал. — В этом мире нет справедливости, девочка. Есть только сила и слабость. Жертвы и палачи. Ты была жертвой. Теперь хочешь карать?              — Хочу.              — И готова отдать за это душу?              — Делайте с ней что хотите.              Он подошёл ближе, опаляя лицо тлеющим дыханием.              — Ты слишком слаба, а потому и твоя душа сейчас — ничто. Песчинка, которую развеет первый же ветер. Ты не можешь предложить мне ничего стоящего.              — Тогда сделай меня сильной, — выдавила я. — Дай то, что нужно. А я… я дам тебе то, что ты хочешь.              — И что же, по-твоему, я хочу?              — Боль, — выпалила я. — Страдания. Безнадёжность. Ты питаешься ими, я права? Чем больше боли в мире, тем сытнее твой стол.              Он не ответил, но и отрицать не стал.              — Я наполню этот мир болью, — продолжала я, чувствуя, как слова льются сами. — Пройду по нему и оставлю после себя только пепел и крики. Я заставлю их молить о смерти, которой не будет и выжгу эту землю дотла, чтобы на ней ничего не выросло. Ни любви, ни надежды, ни веры. Только тьма и боль. Вечная, голодная.              — И ради этого ты готова идти по головам?              — Ради этого я готова идти по костям, — поправила я. — По своим, если понадобится, а по чужим — с удовольствием.              Он снова отступил, погружая моё тело в холод.              — Знаешь, — наконец произнёс Он с интересом. — Ты не первая, кто приходит ко мне с такой речью. Десятки, сотни отчаявшихся душ и все они хотят силы. Все они готовы отдать душу и клянутся уничтожить этот мир. — Он на секунду задумался. — Но в тебе есть кое-что, чего не было в других.              — И что же?              — В тебе клокочет выстраданная ненависть. Такая, что сожрёт тебя изнутри, если не найдёт выхода.              Он протянул руку, и я почувствовала холодное прикосновение к щеке.              — Ты слишком ничтожна сейчас, чтобы я тратил на тебя время, — вновь напомнил Он, но на этот раз мягче. — Но… ты можешь стать сильнее.              — Что я должна делать?              — Выживай. Иди к тем, кто потерял всё, как и ты. Тем, кто жаждет мести, как и ты. Веди их за собой, сплоти. Создай из осколков нечто целое, а когда настанет час — вознеси на небо алый лик. Пусть этот мир увидит новый рассвет, который принесёт долгожданную и прекрасную тьму. И, конечно же, боль.              — А потом? — спросила я. — Ты придёшь?              Он усмехнулся.              — Сначала докажи, что ты этого достойна.              Он начал растворяться во тьме, становясь её частью.              — Постой! — крикнула я. — Как мне найти тебя? Когда придёт время?              — Я сам приду, если твоя сила станет достаточно… громкой.              Тьма схлынула, вытолкнула меня обратно, в реальность и холод каменных стен пещеры. Теперь, во что бы то ни стало, я заставлю всех узнать, что значит мой гнев.