О братьях наших старших

      Быть старшим братом было не столько тяжело, сколько странно.       Только вчера мать с батьком притащили из больницы белый кулёк с глазками, который то и дело орёт по поводу и без, а потом опа — тебя за край футболки хватает полненький карапуз, умоляя взять с собой погулять. В подростковые годы не меняется ничего. Звучит дежурное «мам, я в футбик с пацанами», а в ответ неизменно прилетает «Женю с собой возьми!». И ты сопротивляешься, споришь, отстаиваешь свою позицию, а потом Жентос со своим умилительным лицом на кухню заходит и ты сдаёшься. Ну с Женей так с Женей, какая разница? Одним игроком больше, а пацаны его вообще почитают больше старшего брата.       Поэтому когда на пороге витьковской съёмной квартиры появляется до нитки промокший высоченный парень с острыми чертами лица и округлыми очками на переносице, Витёк теряется.       Женя в тот раз был таким же тихим как и всегда. С его волос и чёрного плаща капала дождевая вода, в руках зонта не виднелось, а значит он так и шёл всю дорогу, дуралей, но он, как хороший гость, наспех снимает мокрую верхнюю одежду и кутает голову в полотенце с вешалки в прихожей.       На брата смотрит только когда, переобувшись в резиновые тапки, копирующие знак адидаса, собирается войти вглубь квартиры.       И улыбается неловко. — Я тебе самолично зонт за косарь покупал, чтобы ты как мокрая псина в моём доме появлялся?       Виктор Николаевич хмурится, но злости, как таковой, в голосе нет. Отходит в сторону безнадёжно, брата в теплоту впуская, и сам падает на диван, на котором лежал до этого.       То было время восстановления после коррекции зрения. Контакт с гаджетами, книгами и телевиденьем пришлось свести на минимум, и оттого из колонок можно было услышать только голос диктора, читающего какой-то роман. Не считая шумов проезжающих за окном машин и следов молодёжной жизни, это был единственный звук, поэтому дрожащий вдох Жени в практически полной тишине был различим лучше всего.       Витёк выругивается и, отыскав на колонке большущую кнопку, выключает аудиокнигу. — Отчислили наконец-то? — ляпает наобум первое, что приходит в голову.       Взросление. Знак первый: постепенно члены твои семьи начинают значительно меняться. Только вчера ходил на выпускной малого, как уже сегодня мама просит помочь ему заселиться в общагу в твоём новом городе. И в студенческом городке ты встречаешь не забитого жизнью мальчугана, прячущегося за спиной старшего брата и мамы, а смазливого взрослого парня, на которого бросают восхищённые взгляды девицы и периодически здороваются другие парни. И брат уже не шугается этих приветствий, а с широченной улыбкой жмёт руки в ответ.       Знак второй: младший брат оказывается не раздражающей чебупелей, а вполне интересным собеседником со своими мыслями и взглядами на мир. С ним уже не хочется сражаться за последний пельмень в кастрюле, а появляется мысль поделить оставшийся дар напополам, потому что вот она — сила разговоров взрослых людей.       Знак третий: младший начинает рассказывать тебе больше, чем родителям. И это Витёк прочувствовал ровно в тот момент, когда Женя отбросил на спинку стула мокрое полотенце и, зарывшись руками в ни на каплю не высохшие волосы, повержено выдал: — Слава красивый.       Первая реакция Витька — хмыкнуть. Ну да, красивый поц, он видел его на фотках брата в вк, даже страницу его нового друга прошерстил, чтобы убедиться в том, что не придётся снова пиздиться за мелкого, которого все так любили обижать. А ещё от скуки.       Но у Жентоса почему-то начинают трястись плечи.       Витёк даже подойти к нему не успевает, как слышит громкий всхлип, и в следующую секунду братик роняет голову на стол, закрывая затылок руками, точно защищается от последующих побоев. — Витя, почему я вообще считаю его красивым?       В голосе столько отвращения, столько разных эмоций, что старший даже теряется. Но ни на секунду в его голове не мелькает мысль, что это отвращение направлено к предмету обсуждения.       Совершенно не понимая, в какую мелодраму он попал, Витёк поднимается со своего мягкого и удобного дивана и садится на соседний с Женей стул. Хлопать по спине не хочется — мокрая, — поэтому он просто сидит рядом, смотрит. Молчит. — А он разве страшный?       Для достоверности бы сейчас телефон включить, да фотку чужую посмотреть, но врач запретил, а потому пришлось сдержать порыв. От безнадёги было принято решение налить воды страдальцу. — Вить, он мне нравится.       Стакан упал на стол, благо ещё не разбился, Витёк успел всё убрать до того, как вода начнёт капать на пол.       А затем всё погрузилось в тишину. — Значит тебя не отчислили? — пересохшим от долгого молчания голосом, уточняет старшой, когда колокола церкви в паре улиц от дома, начинают звенеть.       Женя только тогда наконец-то поднимает голову, чтобы метнуть в брата испепеляющим взглядом, но нужного эффекта так и не добивается. Глаза, скрытые за толстыми линзами очков, были красными-красными, возможно даже капилляры полопались, до того нездорово и пугающе это выглядело, а по бокам всё распухло от влаги. Щёки были мокрыми, и непонятно то ли от ливня за окном, недавно только закончившегося, то ли от слёз. Вывод один — Витьку точно так же, как и в детстве захотелось его обнять. — Витя, мне нравится мальчик.       А Витя всё прекрасно понял с первого раза.       И догадки закрались в его голове ещё в прошлом году, когда количество услышанных рассказов про Славу перевалило чуть ли не за сотню. Любой бы на его месте заподозрил нечто странное, если бы его вечно молчаливый и скромный младший брат внезапно разговорился.       Младший брат. Маленький человечек, который появился у мамы с папой после него и которого ему было наказано защищать. Разве мог он сказать ему что-то плохое? — Мальчик не болванчик, Жень, — отвечает старший, всё-таки возобновив свою попытку налить воды, которая в этот раз венчается успехом. Стакан протягивает мелкому, сам же, складывает руки домиком и кладёт на них голову. — он у тебя хотя бы красивый. — Ты не понимаешь. Он парень. Я парень. Мы парни. — А я то думал, что из вас двоих биолог — он. — Я не могу так, я же… — голос дрожит и обрывается на полуслове.       Прежде чем Женя успевает ещё хоть что-то сказать, Витёк перебарывает неприязнь к мокрой одежде и кладёт ладонь ему на спину, аккуратно водя ею вверх и вниз в успокаивающем жесте. — Женя, пока это не горный олень или тибетский монах, ты можешь любить вообще кого угодно, на заметку тебе. Ну мальчик и мальчик, какая разница вообще? — Это неправильно. — Ты дурак?       Они оба не говорят. Смотрят в одно и то же окно напротив, и периодически в комнате всё ещё слышны шмыганья мелкого.       Возможно они ждали повода вновь заговорить, а может выжидали момент, когда церковнослужители заткнут свой больно шумный храм, но всё же заговаривает первым Женя в момент, когда влага с лица практически испарилась: — Мне страшно.       Разговоры серьёзные Витьку не нравятся. Не умел он выкручиваться из таких ситуаций, он по определению человек-прикол, от которого ничего ожидать не стоило, но именно в этот раз ему захотелось при последующих своих словах всю присущую ему придурь из голоса унести и в кои то веки заговорить спокойно, без издёвки: — Ну смотри, ты даже сам этого не хочешь, а это значит что? — и смотрит на Витька своими глазищами, уже больше красными, чем карими. — Значит ты это не выбирал. А если ты это не выбирал, то вины твоей в этом нет. Ну мальчик и мальчик, какая хуй разница? Мне вон, орехи грецкие не нравятся, всегда так было, и что, мне теперь насильно эти орехи в глотку пихать, потому что папа сказал, что так надо? Тебе восемнадцать годиков, Женечка, теперь свою жизнь ты должен строить сам.

***

      После того серьёзного дневного разговора отношения между братьями непонятным образом наладились, поэтому само собой, что Витёк был в курсе всех проблем с Жениной курсовой работой на третьем курсе. Сам он помочь был не в силах, направления подготовки разные, но поддерживал как мог и раз в неделю забирал из универа, чтобы отдохнуть или напиться.       На четвёртом курсе Жентос решил взять академ и уйти в армию. Витёк идею поддержал, потому что, во-первых, за два года спиногрыз обрёл достаточный скилл ответственности, что мог сам голову на плечах держать, а во-вторых, полгода жить в страхе за жизнь брата, который мог от безнадёги повеситься на зубной нити, ему не особо понравилось. Родителей в этой потрясающей идее убедил тоже он, они почему-то думали, что раз он старше, то значит умнее, хотя закончил вуз на тройки и четвёрки, а младший шёл на красный диплом.       Первым другом братка, которого Витёк лицезрел воочию, была симпатичная блондинка, которую звали Алина. Волосы светлые, выжженные краской так, что сразу видно, что ненатуральный это её цвет, губы бордовым подведены, а на ногах каблучища длины небоскрёба. Они благодаря этим туфлям с Витьком, которого отправили с представительницей прекрасного пола, выбирать дар на поднесение предкам для их задабривания, были одного роста. А Витёк, к слову, был где-то под метр восемьдесят.       За полтора часа соискательства повеситься на зубной нити хотелось уже старшему Елагину в семействе. — Повезло твоему Славику с тобой, конечно, Алина, ой как повезло! — плюхаясь на свободное место в автобусе, бухтит Витя, удерживая пакет со страшной лампой, чтобы не упала. — Да со мной вообще всем повезло, Виктор Николаевич, — одну секунду девушка ослепительно улыбается, но уже в следующую серьёзнеет так резко, что аж страшно. — а Слава тут при чём? — Так у вас же там свадьба скоро, танцы, шманцы, все дела.       У Соколовской аж сумочка миниатюрная с плеча падает, благо успевает вовремя схватить, чтобы не улетела к злобной огнедышащей кондукторше. Глаза театрально выпячивает и в себя пальцем тычет. — Да чтобы я? Да с ним? Он обещал на моей свадьбе стриптиз ёбнуть, я его не то что женихом, я его гостем не позову.       Витёк фырчит и отворачивается. Не хочет признавать и ладно, он и без того знал, что эти двое встречались, уж больно в уравновешенном состоянии Жентос находился последние полтора года — смирился видать.       Когда их нерушимый дружный союз добирается до пункта назначения, все остальные члены их застолья уже тоже прибыли. В сидящем на диване рядом с Николаем Валериановиче короткостриженом гопаре в адидасном костюме Витёк узнаёт Руслана, а вот отстранённый парниша в мамином кресле, на подлокотнике которого устроился Женя, вероятно, был небезызвестным Вячеславом Валевским.       Правду малёк сказал, красивый. Волосы тёмные, практически чёрные, чутка до цвета воронова крыла не дотягивают, кожа слегка покрасневшая после возвращения с мороза, губы красные, даже алые, потрескавшиеся, а карие глаза на рядом сидящего друга направлены. И вроде тоже одет в спортивки, всё тот же старый добрый адидас и женькины тапки, да только выглядел он более гармонично всё того же Руслана, который с открытым ртом слушал про настоящие мины на тренировках в военно-учебном центре от отца семейства. — Добрались? — спрашивает Витёк, в центр комнаты становясь и руки обе в бока уперев. — Привет всем, кого не видел.       Женя машет на него рукой и недовольно глаза закатывает. Че началось то? — Это Витя, мой старший брат.       И вот воспоминания о дне проводов у Вити заканчиваются ровно на моменте покупки пяти бутылок гаража в какой-то подворотне поздним вечером. Только на утро совесть и похмелье подкинули ему парочку обрывчатых образов вроде того, где Руслан вопил, что сажать уходящего надо на плечи самого высокого из них и ни в коем случае не к родственникам, а то нечего вспоминать будет. Как на старой плёнке прокрутил момент, как Женя, ещё не настолько в дрова как все остальные, с красным то ли от пива, то ли от стыда лицом, чуть не упал со спины Славы, и напоследок вбросил сцену из фильма, который они, видать, смотрели, где какой-то поц с тёмненькой головой стоял в ванной и тихо всхлипывал под шумы из гостиной. Жалко стало его Витьку, очень жалко. Фильм, наверное, хороший был.

***

      Возможно, лишь возможно, чувство стыда у Витька пока ещё не полностью атрофировалось, потому как после вынужденного побега Жени из отчего дома он тщетно пытался убедить его жить вместе, а не возвращаться в свою ущербную филологическую общагу. Жентос в своём решении был непоколебим, гордо нос вздёрнул и потащил свои чемоданы на седьмой этаж без лифта, но по крайней мере пообещал пару раз в неделю заглядывать, чтобы постирать трусы и носки. От души отлегло.       Так пролетело два года с дембеля. Волосы чужие давно отросли, университет сам по себе закончился, только красный диплом не перешёл в руки своего владельца, а был сдан обратно на ещё целых два года рабства. Нахуя Женьку магистратура Витёк не понял, но не ему, опущенному программеру, с человеком высокой культуры спорить.       В том же жарком июне Женя принялся за поиск постоянной работы. Варианты у него были, не соврать бы, разнообразные: учитель литературы, учитель русского языка и, не поверите, учитель русского языка и литературы. Как выяснилось ещё, Евгений Николаевич был очень внимателен на собеседованиях и потому спустя пять отказов, сделанных им же самим, Витёк пришёл к выводу, что скоро брата придётся содержать ему, потому что с такой выборкой нихуя у него не выйдет.       Каково было его удивление, когда в одиннадцатом часу утра раздался звонок, который, собственно, его и разбудил. — Я надеюсь причина веская. — В сентябре выхожу, — доносится по ту сторону телефонного звонка. — Куда? В окно? Хорошо, только закрой за собой. — Очень смешно, Витя, аплодирую стоя. — и для правдоподобности действительно хлопает, видать, телефон меж плечом и ухом для этого зажал. — Так ты ж говорил, что в этой шарашкиной конторе работать — себя не уважать и ты идёшь чисто по приколу?       И было это, между прочим, прошлым вечером.       Однако, вопреки здравому смыслу, голос Жени со следующей его репликой заметно смягчается. — Там Слава работает.       Видит бог, и слышит тоже пускай, Витёк никогда не был свидетелем того, как он говорит таким тоном. Спросонья на внезапные изречения оставалось только спросить «че нахуй?» и протереть глаза пальцами, но и это не помогло. — А это тут при каких делах? — Я хотел опять отказаться, но тут он влетел в кабинет директора, — такой красивый стал, ты бы его видел, — и давай ругаться. Когда он меня заметил я уже решил, что не уйду.       Была какая-то странная смесь смеха и меланхолии в его голосе. Плохой это знак был, очень плохой. — Притормози, романтик, — кажется именно в тот момент Витёк проснулся окончательно. Сел в постели, уставился в телевизор перед собой и, выдержав недолгую паузу для размышлений, продолжил. — я думал ты уже… всё? — Да разве ж подвластны мне мои чувства, о Виктор? — Говори не по-ублюдски. — и устало переносицу трёт. Опять двадцать пять, да что ж такое. — Какие чувства, нахуй, ты четыре года назад сказал, что Слава с Алиной встречается? — Сказал, — младший не спорит. — но я не говорил, что он мне от этого перестаёт нравиться. — Витёк чувствует, как ему мозг начинают медленно почёсывать. — К тому же официально они и не встречались, по сути расстались уже, да и я не собираюсь ему признаваться. — И нахуя ты устраиваешься к нему, если ничего делать не будешь? — Фотки его распечатаю, под подушку положу и ночью буду делать то, о чём твоей тонкой душевной организации знать не положено, — вздыхает. — тупые вопросы задаёшь. Дружить буду с ним, он всё ещё мой лучший друг.       «Ну и хуй с этой молодёжью» — решил Витёк, сбрасывая трубку и заваливаясь обратно спать.       «А нет, не хуй» — подумал всё он же спустя жалкие пару месяцев, когда малой сказал, что съезжается со Славой.       Пришлось позвонить, наорать в трубку и сбросить.              Следующий шаг — прийти по чужую душу. К сожалению так некстати привалила работа. Пусть живёт пока. И второй тоже. Суки. «Похуй».

***

      Ездить домой Витьку не нравилось как минимум по той простой причине, что последние несколько лет каждый его визит сопровождался разговорами о том, что вся надежда на внуков лежит на нём и вообще он умница, красавец, комсомолец, не предаёт семейство, регулярно приезжает. После такого приезжать он стал реже, но тем не менее его возвращение в сентябре на двадцать восьмой год жизни было самым запоминающимся из всех.       Папа попросил привезти Женю домой.       В последний раз, когда они собирались всей семьёй, разразился самый крупный за всё время скандал, и Витя уже давно смирился с тем, что ни одна из сторон не готова ступить на тропу мира, потому что отец и без того был человеком неразговорчивым и до жути ворчливым, а с Женей спустя года они стали реже по-настоящему разговаривать, потому что всё было слишком спокойно и обыденно. Именно поэтому, стоя перед дверью чужой квартиры, в которой он никогда не был из-за вечной загруженности на работе, с папиной зажигалкой в руках, Витёк впервые не знал что сказать.       «Пахан ждёт, надо ехать».       «Слушай, у меня кот вазу разбил, хочу у мамы забрать, не хочешь со мной съездить?»       «Жентос, погнали маминых пельменей навернём, я готовить не хочу».       И как раз в разгар бурных размышлений входная дверь, в которую ранее несколько раз постучали, наконец-то распахнулась.       На Женькином лице играла мягкая добродушная улыбка, а на переносице, как и всегда, болтались его любимые расхлябанные очки. Длинные волосы были слегка растрёпаны, а вместо привычной пижамы на теле красовалась огромнейшая цветастая футболка, что явно указывало на недавнее пробуждение. — Заходи, замёрзнешь, — говорит мелкий, пропуская брата вперёд, и когда Витёк заходил то успел заметить, что и штаны у него были не пижамные, а настоящие деловые брюки. За тот месяц, что они не виделись, товарищ однозначно лишился чувства стиля, но говорить об этом Вите не хотелось, поэтому он молча принял из чужих рук гостевые тапочки и переобулся. — Ты чего рано так? Я думал случилось что… а?       Женя замолкает, почувствовав у своего уха тяжёлый металлический предмет. Дурацкий, не иначе как детский поступок, но судя по тому, что парень даже не дрогнул и продолжал размеренно дышать, Витёк понял, что Женя узнал зажигалку. — Это…       Договорить он не успевает, потому что в следующую секунду на всю прихожую звучит испуганный крик, на источник которого оба брата, не сговариваясь, поднимают головы.       В дверях одной из комнат с перевёрнутой, по всей видимости только что, кружкой, из которой на пол капал чай, в мятой домашней одежде стоял мужчина, с выпученными глазами глядящий на пистолет в руках Витька. — Давно не виделись, Слав!       Валевский делает глубокий вдох, ставит кружку на цветочную подставку и упирает руки в бока, театрально наклонившись вперёд.       Все его дальнейшие слова не пропустил ни хрупкий невинный разум Витька, ни цензура, но, говоря кратко, донести он пытался следующее: — Сука, Елагин, пародия на человека, ебанная жертва аборта слона и инцеста коровы с сектантом, ебучий мех, что за нахуй?       Витёк смотрел на паренька, на три года младше себя, с мыслями о том, что сила учителей всеобъемлюща, потому как он снова чувствовал себя мелким школьником, которого отчитывал классный руководитель за очередную шалость. Хотелось заплакать, обвинить во всех грехах абстрактного Толяна и пожаловаться маме, но у его брата, похоже, как у представителя вида педагогов обыкновенных, к таким браням выработался иммунитет, так как он заливисто рассмеялся и, выпутавшись из захвата вооруженного бандита, подошёл к своему соседу.       Дальнейшее мозг Витька воспринимать отказался.       Пиздюки на самом деле претерпевали удивительные метаморфозы. Как иначе объяснить то, что его младший брат, который вплоть до совершеннолетия визжал и плакал каждый раз, устраивая истерики, когда кто-то до него дотрагивался, прямо сейчас положил руки на чужую талию и обнял, продолжая хохотать? Что происходит?       Слава как недовольный кот щурится, взглядом скандирует обстановку и, вероятно, оттаяв, обращает взор на гостя. — И тебе привет, Витёк! Чай будешь?       В квартире у этих двоих витала странная аура, потому что следующий кадр в памяти Вити — то, как он сидит за столом, в его руках кружка с горячим чаем, а напротив устроилось двое учителей, один из которых бухтит, что хоть один Елагин настоящий человек, пьёт нормальные напитки, а не кофий ебучий, а второму для полноты картины сердечки в глазах, направленных на сожителя, дорисовать не хватает.       С ударом дна кружки о стол Слава замолкает. — Мне кажется, я чего-то не улавливаю, — говорит Витёк, глядя то на одного, то на другого.       Женя переводит взгляд на брата, и вся мягкость в его образе сменяется привычным равнодушием. — Ты вроде зачем-то ко мне пришёл, нет? — Ах да, точно, — совсем из головы вылетело. Вырвавшись из своего транс подобного состояния, Витёк бросает в центр стола зажигалку. Слава вздрагивает, а Женя меланхолично жмёт плечами и кивает, чтобы продолжал говорить. — это зажигалка, если что. — Блять, спасибо, что сказал! — биолог протягивает вперёд руку, чтобы пощупать настоящую копию пистолета. И ведь тоже огнестрелом назвать можно. — Папа спрашивал приедешь ли ты после окончания четверти или нет.       И снова тишина. Такая же, что и была до появления в комнате Славы. Такая же, к которой Витёк привык за годы жизни с братом.       Раньше, достаточно отмолчавшись, атмосферу бы попытался разрядить сам Витя, потому что старше и должен быть мудрее и изворотливей, но в этот раз молчание не смеет нарушить ни один из них. Это делает Слава. — О, если ты домой едешь, то я тогда тоже. Мне уже Большая Братиха сказала, что пора историческую Родину вспомнить.       Валевский это говорит обыденно и слишком просто, очевидно не зная о семейной драме, в которой незаметно сам принял участие, он только продолжает разглядывать зажигалку, а Женя улыбается ему так тепло, что Вите кажется, будто он не знает человека перед собой.       Почему Славочке он посылает такие нежнейшие улыбки, а как Витетька, так сразу пошёл нахуй?! — Скажи ему, что я приеду в следующее воскресенье.       Уходя, Витя так и не спросил об увиденном, но будто в том и не было нужды, он прекрасно всё понял и так.       Раз уж на то пошло, то пусть Женя будет счастлив.

***

      На правах старшего брата Витьку всегда было известно больше, чем родителям. С ним можно было не фильтровать речь, говорить на чистоту и повышать голос — он отвечал на это всё с лихвой, но Славе каким-то неведомым образом удалось полностью изменить человека, которого Витя знал двадцать четыре года.       На втором курсе Жени он только посмеялся над тем, что его замкнутый и тихий брат добился титула капитана баскетбольной команды, потому что никогда не замечал за ним особых лидерских качеств. Когда Алина с широко распахнутыми глазами выслушивала опровержение своих слов о том, что «Елагин на голову отбитый», он так же думал, что правда была за ним, и когда Руслан выкладывал тысячу и одну совместную фотографию с общих прогулок, он уверял семью, что это всё просто кадры удачные.       За несколько дней, проведённых со Славой, он понял, что ошибался во всём.       Каждый раз, когда Женя сам вешался на Славу, клал ему голову на плечо во время просмотра фильма, старался как можно чаще коснуться его руки или боков, будто бы случайно, и смотрел прямо в глаза вне зависимости от важности их разговоров, Витя чувствовал, как его сердце наполняется спокойствием.       В голове всех Елагиных всегда ютился образ забитого младшего ребёнка, который говорил через силу и только когда его спрашивали, но за время, что у них гостил Валевский, они услышали столько различных историй с их участием, добровольно произнесённых Женей, что казалось, будто вся их жизнь была одной сплошной ложью.       Оказалось, что Женя Елагин был очень харизматичным и разговорчивым молодым человеком, который не мог усидеть на месте и постоянно пытался себя чем-то занять, но первым, кто обратил на это внимание, был не кто-то из его близких, а мальчик с другого факультета, которого он встретил на паре по физкультуре ещё на первом курсе.       В конце концов, Витёк никогда не воспринимал всерьёз влюблённость Жени в парня, думая, что рано или поздно это должно подойти к своему логическому завершению, но прямо сейчас, наблюдая за тем, как его брат с огнём в глазах спорил о интерпретации какого-то мифа со своим парнем, он чувствовал, что всё оказалось на своих местах.       Время расставило всё правильно.