Вдребезги

At least we were together Holding hands Flying through the sky.

At least we were together Holding hands Flying through the sky.

я и сама не смогла бы сказать точно, когда именно ты впиталась в мою жизнь настолько, что в каждом мгновении ее обыденности я подспудно начинала выискивать тебя; мой вечер, который только мой, который happybirthday какой-то-очень-важной-шишки-без-которой-дела-ну-никак-не-пойдут, подходил к концу; я веселилась, веселилась так, словно в паспорте не «тридцатьшесть», а вполне себе «на десять с минусом», не обращая внимания на удивленные взгляды коллег — перфоманса со стороны новообретенной специалистки (в анамнезе десять лет домашней тюрьмы, а значит, простительно все) не ожидал никто; веселилась до сломанного каблука и в порыве задранного платья; веселилась, — и всей кожей ощущала, как во всей этой карусели событий, визгов, чужих пьяных лиц, несмешных номинаций и шуточек мне не хватает островка, твоего, лишь твоего островка моей личной, до-самого-неба-нужной важности, — тебя. она не звонила, ведь до того — предусмотрительно поцеловала на прощание: «отдохни, малышка, тебе это нужно»; она не писала, обрывая экран всплывающими, как бенгальские огни, уведомлениями, начиная от «до чего блядский взгляд у Билла Скарсгарда, я, кажется, влюбилась, прикинь?», до «позвони, как будешь выезжать, и давай без глупостей, окей?»; мы договорились, мы обо всем договорились, и мне чертовски хотелось в этот момент их несдержанно нарушить. хотелось и на барной стойке, за час-два «до», когда пять из десяти нарисованных на карте бокалов с разноцветными шипучками и лаймово-апельсиновыми корочками оказались во мне, кажется, не единожды (прости, я исправлюсь, а лучше вообще, не отпускай меня одну, и я, кажется, созрею, для того, чтобы подчиниться); на шестом я вдруг сказала «стоп», и на острые иголочки вопросов в стиле «что, муж не разрешил?» лишь фыркнула, горделиво, во всеуслышание (давно плевать, кто и что думает) известив любопытствующих о том, что у меня давно есть кое-кто получше. и они заткнулись; веселье потухло; мне стало ни до чего. я слишком четко осознала, что это все — лишь напускное, я хочу домой, я хочу обратно. дома — огонь, самодельный «игрушечный» камин, пустая, окрашенная бледной известкой (в четыре женских руки какой ремонт с разбегу? но мы справимся, детка?) комната; учебники; тетрадь; твои неразложенные с вечера цветастые кофты; мои рваные джинсы и кеды; шипастый кокетливый ошейник (черт); недоеденный перед работой завтрак; и все это так мило; все это настолько наше — я, не раздумывая, набираю заветный номер. т-у-у-у-у, т-у-у-у-у, т-у-у-у-у, т-у-у-у-у… «абонент не отвечает»? я бы успела придумать миллион драм; забить килограмм гвоздей в крышку гроба своего спокойствия (я так боюсь тебя потерять); передумать все, что ты обиделась (хотя я забыла о флирте с тех самых пор, как впервые поцеловала твои нежные, чуть обветренные, с винным оттенком помады губы; ни один мужчина после этого не стоил), что ты передумала, что ты — не ты, что… — Алло, малыш? язык немного заплетается, последний «Cosmopolitan» был лишним, сказать бы тебе об этом, я хочу, чтобы ты знала обо мне все, и даже больше, — но стесняюсь, как всегда, боюсь ляпнуть лишнего; нельзя, я-таки леди, для тебя всегда… леди… — Я… У-х… — и безнадежно нелепо сажусь на криво поставленный у гардероба стул. потом, конечно, падаю… — Закончила, — добавляю, дико, и почему-то, тихо хихича. — Ты доедешь сама? Я вызову машину. — в голосе спокойствие, а меня — пробирает до маленьких танцующих вприсяд чертей. «да, пожалуйста, забери меня отсюда к херам в закат, и никогда больше не отпускай от дальше, чем на метр от себя». — Это будет весьма любезно… Ик… с твоей стороны. и я не знала, что ты приедешь за мной сама; это было ужасно, бесконечно мило… и неожиданно, да. — Какого черта ты там падаешь, как Пизанская башня? И, конечно, на этих выпендрежных шлюшьих каблуках! — входишь в холл ресторана, выискиваешь… меня… горячим, требующим немедленных разборок, волнительно-тревожным взглядом. я, кажется, дико проштрафилась. и что-то бормоча тихо, скромно подхожу, кладу голову на шею, будто бы — впервые, увидев тебя, смеюсь, — разлетаются вдребезги осколки внешнего мира; затихают чужие голоса; гаснет электрическая проводка ламп; исчезают ненужные больше звуки. — Ты вся дрожишь. Поехали уже, — нарочито-спокойно доводишь меня до исступления (чертовка, а), властительно, по-собственнически сжимаешь за руку, напоследок скользнув изучающим взглядом по провожающей улюлюканьем толпе, — Надеюсь, после этого корпоратива тебе не придется менять работу? — Я была предельно… вежлива и учтива, — мурлычу куда-то себе под нос, пока распахивается дверь машины, а ты галантно, так правильно, почти по-мужски пропускаешь меня вперед. — Хорошая девочка… и мне становится очень тепло.

***

я не поверила, что вся эта красота вообще может принадлежать кому-то. казалось, произведение искусства, зовущееся звучным девичьим именем, должно стоять в Эрмитаже на самой надежно закрепленной, с красным огоньком сигнализации полке, гордо возвышаться над надписью «не фотографировать, не кантовать!», чтобы ни одна сволочь не могла ей навредить. она была хрупкой, нежной с виду, многогранной, музыкальной, космической, декадентской — настолько охуенной, что у меня пересохло в горле, а из рук выпала предательски тлеющая сигарета. голая, как и вся душа, ободранная прошлым, но не сломленная, не злая, раскрывалась и обнажалась духом, пока ее нетерпеливо, голодно изучали, встреча за встречей, звонок за звонком, сообщение за сообщением… пока не осталась как есть, живая, утратившая спесь, насмешливую снисходительную к миру улыбку; интонацию шуточных, призванных защитить себя от боли фраз. и мы были равны, когда наступала ночь, к закату клонилось солнце, приходили с работы мужья и жены, заканчивались рабочие дни и воцарялся вечерний прайм-тайм — прятались от всего мира в объятьях; в округлых формах прекрасных, похожих анатомически тел; за поцелуями; за редкими вспышками ревнивой ярости; за всем, чем мы окружили себя — пластинками, книгами, старыми романтическими лентами; мечтаниями о будущем, снятыми рубашками, спущенными в порыве джинсами и мятыми признаниями в любви; её «котушкой, котенькой», моим «родная», стонами, всхлипами и вынужденной необходимостью скрываться… а потом случилось что-то, и пока заживала надорванная в тяжестях бытовых покупок спина, мягкие руки, разбивающие вдребезги боль, потребовали большего; болезненная краснота потухших в браке глаз растаяла под неверным питерским солнцем, куда уехали на выходные, чтобы гулять, блестящие полоски тонкого металла на пальцах обоих показались каким-то несчастным, досадным недоразумением. и уже её рука легла на мою шею, чтобы надолго воцариться на ней, аккуратно и властно сжимая её и мою белокожую, нежную грудь; ласкала её, и я задыхалась; отметины от аккуратного, стильного черного колечка стали самыми желанными, и я выводила её на эмоции, чтобы получить заслуженную расплату; мы почти потерялись в ревнивых бездумных ссорах, пока она не вытащила меня в какую-то комнату на вечеринке, прижала к стене и ударила по щеке, подперев коленом ноющий от вожделения пах; я бы отдалась ей прямо там, за стенкой, где гудели и оттягивались гости, но она лишь провела ремнем по покрытой мелкими родинками шее, и сказала одну-единственную фразу, решившую все. — Выбирай. и если бы понадобилось пройти все эти расстояния, километры телефонных звонков, неудобные вопросы, горькие ответы, мое протяжное «не уходи», сквозь твое брошенное «ай, да хрен с тобой, делай, что хочешь»; сигареты, которых не должно было быть, но которые исчезали в нервно накрашенных губах; рассыпанный сахар в разлитом по рубашке кофе; бутылки, нервы и слезы, пока последние разговоры с ними закончились нашим безоговорочным «1:0!», я бы не изменила ничего.

***

пока мы едем, моя голова предательски скатывается на плечо. ты подпираешь ее и кладешь к себе, не сдерживаясь, и целуя взмокший висок. чувствуя аромат сногсшибательных духов, поворачиваю голову, чтобы поймать едва улыбчивые, любимые губы. кажется, дрожу, и поднимается температура… — Спасибо за то, что приехала. Я бы не проторчала там ни минуты дольше. — А ты не смей ходить больше без шапки.

***

молчаливая, немного нахмуренная, закрываешь за нами дверь. в моей груди столько любви, что ее не уместить и в десяти… — Подожди, родная. сажусь на колени, смешно стягиваю с себя пальто, прижимаю тебя к столешнице, с которой смахиваю ключи и нашу одежную дребедень. ты, выжидая, смотришь на меня снизу вверх. — Сейчас моя очередь о тебе заботиться. и аккуратно снимаю с обтянутой колготками, изящной, самой красивой в мире лодыжки черный ботильон. «возьми меня на руки, и просто унеси»… — Я, кажется, так тебя люблю… — Кажется? — Нет. Не кажется. Я уверена. Черт… Ну почему я вечно перед тобой робею? Даже сейчас, даже под этой чертовой «мухой»… — Пойдем спать, котушка… и пока босые ступни неловко бредут по паркету, сквозь температуру и мокрый всполох пота, ты ждешь, ставя наготове горячий чай, я живу. пока целуешь, обводишь языком податливую твоим ласкам меня, я живу. пока закрываешь нас одеялом, доверительно рассказывая о улыбке «красавчика Билла», я живу. пока этот мир разбивается вдребезги, как только ты появляешься рядом, я живу. пока…