Неловкий понедельник

Первые месяцы в университете были для Джисона вихрем, одновременно воодушевляющим и изматывающим. Все было новым: огромные аудитории, где голоса профессоров терялись под высокими потолками; бесконечные коридоры, в которых он то и дело терялся; и главное — головокружительная свобода, которая на деле оборачивалась необходимостью самому за всем следить. Он старался романтизировать этот хаос. Поздние вечера в библиотеке с чашкой быстро остывающего кофе он представлял себе как сцены из интеллектуального европейского кино. Разговоры с новыми знакомыми — однокурсницей Юри, болтливой и доброй, и ее подругой, тихой Соён — как начало большой, взрослой дружбы. Но к середине семестра романтика начала трещать по швам, уступая место настоящей, выматывающей усталости. Горы конспектов, дедлайны по введению в специальность и необходимость всегда, всегда стараться, давили на плечи тяжким грузом. Именно в один из таких дней, когда он, опустошенный, брел по шумному университету, пытаясь найти свободное место в библиотеке, это и случилось. Он свернул в менее людный коридор, ведущий к спортивному комплексу, и вдруг время остановилось. У фонтанчика с водой стоял он. Парень. Высокий, с плечами, которые, казалось, были высечены из гранита. На нем были простые черные спортивные штаны и серая футболка, но сидели они на нем так, будто это была дизайнерская форма. Его волосы были угольно-черными, и одна прядь спадала на лоб, оттеняя невероятно четкие, высокие скулы. Но больше всего Джисон запомнил его глаза — красивые, с тяжелым, будто обводившим их веком, настоящие кошачьи глаза, полные спокойной, почти отстраненной уверенности. Парень отпил воды, его горло плавно двигалось, и Джисон, завороженный, наблюдал за этой простой физиологией, как за самым утонченным произведением искусства. Затем те самые кошачьи глаза скользнули по нему — быстрый, оценивающий взгляд, и Джисон почувствовал, как по его щекам разливается огненная волна. Он инстинктивно поправил очки, которые тут же показались ему уродливыми и неуместными. В следующий миг парень отвернулся и ушел той же уверенной, бесшумной походкой, оставив после себя лишь вибрацию в воздухе и абсолютную пустоту в мыслях. Сердце его колотилось где-то в горле. Он прислонился к прохладной стене, пытаясь отдышаться. За эти месяцы он видел много симпатичных людей — и милых девушек на своем потоке, с некоторыми из которых он даже мило болтал за обедом. Юри была очаровательной, а Соён загадочной. Но ни одна улыбка, ни один взгляд не обрушивали на него такого шквала ощущений. Это было не просто признание чьей-то привлекательности. Это было падение. Мгновенное, ослепительное и совершенно бесповоротное. Всю оставшуюся пару он не слышал ни слова из лекции, выводя на полях тетради бессмысленные завитушки. В его голове жила только одна картинка: черные волосы, скулы, кошачьи глаза и тихий, мягкий голос, который он, конечно, не слышал, но каким-то шестым чувством знал, что он должен быть именно таким — нежным и бархатным. Джисон даже не знал его имени. Но он уже понимал, что его университетская жизнь только что обрела новый, совершенно неожиданный и пугающе интенсивный фокус. Одного мимолетного взгляда оказалось недостаточно. Это стало навязчивой идеей, приятным ядром, которое медленно отравляло все его мысли. Образ незнакомца с кошачьими глазами преследовал его повсюду: в лекционных залах, в столовой, по дороге в общежитие. Джисон понимал, что сходит с ума, но не мог остановиться. Он начал свое маленькое, тайное расследование. Сначала осторожно, застенчиво. — Юри-я, — как-то раз за обедом он старался, чтобы его голос звучал максимально невинно, — ты не знаешь парня... такого высокого, с черными волосами? Выглядит... очень спортивно. Юри, на мгновение задумавшись, покачала головой. — Мало ли таких в универе? Попробуй зайти в общий чат факультетов, там иногда списки вывешивают с фотографиями. Этот совет стал для Джисона руководством к действию. Он потратил несколько вечеров, листая виртуальные доски объявлений и студенческие форумы, пока его палец не замер на одной единственной фотографии. Фотография была нечеткой, сделанной, видимо, на каком-то официальном мероприятии, но этого было достаточно. Ли Минхо. Второй курс, спортивный факультет. Имя обрело плоть. Оно было таким же сильным и красивым, как и его владелец. С этого момента поиски превратились в настоящую одержимость. Он нашел его страницу в социальной сети. Это стало сокровищем. Минхо в сети оказался не тем холодным, недоступным полубогом, каким представлялся в коридорах. Его страница была полна неожиданных граней. Здесь были милые, немного нелепые селфи, где он корчил рожицы своему отражению в зеркале спортзала. Были бесконечные фото трех пушистых котов — Суни, Дуни и Дори, как он их подписывал, — с которыми он позировал с таким обожанием в глазах, что у Джисона замирало сердце. Он листал снимки идеально приготовленных блюд — рамен, кимчи поккым пап, пибимпап — и не мог поверить, что этот сильный парень так умеет готовить. А потом он нашел видео, короткие клипы с танцевальных тренировок, где Минхо двигался с потрясающей грацией и мощью, его тело было идеальным инструментом. Джисон влюблялся снова и снова с каждым новым постом. Он был очарован полностью и бесповоротно. Этот парень был не просто красив. Он был... целым миром. Но была и обратная, горькая сторона этой медали. Он так и не смог узнать самого главного. Страница Минхо была удивительно личной, но при этом закрытой. Никаких намеков на отношения. Ни девушек, ни парней на совместных фото. Лишь коты, тарелки с едой и бесконечные тренировки. Эта неизвестность сводила с ума, порождая и надежду, и мучительную тревогу. Он понимал, что не может просто подойти и заговорить. Мысль об этом вызывала у него панику. Но бездействие было невыносимым. И тогда он нашел свой, единственно возможный способ стать чуть ближе. Он стал фанатично посещать общую физкультуру. Раньше он искал любые причины, чтобы прогулять эти занятия. Теперь он был первым в раздевалке и последним, кто ее покидал. Он терпеть не мог бег, отжимания и запах пота, но все это мгновенно обесценивалось, стоило ему увидеть вдалеке знакомую фигуру. Минхо иногда появлялся в спортзале, помогая тренеру или просто занимаясь на тренажерах неподалеку. Для Джисона эти моменты были подобны благословению. Он украдкой наблюдал за ним, ловил обрывки его разговоров, и его сердце бешено колотилось, если их взгляды случайно встречались. Это было все, на что он был способен. Смотреть издалека. Собирать крупицы. И лелеять в своем сердце образ идеального Ли Минхо, чьи коты звались Суни, Дуни и Дори, кто умел готовить и танцевать, и чья улыбка на экране телефона заставляла его забыть обо всей усталости и тревогах первого курса. Его упорство в посещении физкультуры было, пожалуй, самым иррациональным поступком в его жизни. Он ненавидел каждую секунду: противный запах резины, командные игры, где он вечно оказывался последним, кого выбирали, мячи, и изматывающие кроссы. Минхо, ради которого все это затевалось, чаще всего даже не замечал его. Он либо был поглощен собственными тренировками, либо помогал тренеру с другими студентами — теми, кто действительно что-то стоил в спорте. Их миры были разделены пропастью. Джисон наблюдал за ним из своего угла, как ученый наблюдает за редкой птицей через бинокль, боясь спугнуть. Он ловил обрывки его фраз, доносившиеся через зал: «Спину прямее», «Хорошая работа», «Еще один подход». Его голос был именно таким, каким Джисон и представлял, — бархатным, властным. Каждое услышанное слово он бережно складывал в копилку своей одержимости. Но в тот роковой день все пошло наперекосяк с самого утра. Он проспал, не успел позавтракать, на первой паре его чуть не вырвало от голода, а к физкультуре он приполз совершенно разбитым. Голова кружилась, в глазах стояла серая пелена. Когда тренер объявил кросс, Джисон почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он бежал, почти не чувствуя ног, механически переставляя их по резиновому покрытию. Звон в ушах заглушал все остальные звуки. Он не заметил, как у него развязался шнурок. Нелепо. Глупо. Упасть посередине зала, споткнувшись о собственный шнурок, — это мог сделать только он, Хан Джисон. Он чувствовал резкую боль в лодыжке, а затем жгучую волну стыда, когда его тело с глухим стуком встретилось с полом. Кто-то из ребят помог ему подняться. Он, прихрамывая и краснея до корней волос, доковылял до скамейки у стены. Сел, с трудом стянул кроссовок и начал растирать распухающую щиколотку. Он был настоящим зрелищем: волосы всклокочены, очки съехали на кончик носа, губы он кусал так сильно, что почувствовал металлический привкус крови. Он бормотал себе под нос ругательства, полные ненависти к собственной неуклюжести, к этой ситуации и ко всему на свете в целом. Он был так поглощен своим унижением, что сначала не заметил тень, упавшую на него. Пока кто-то не встал прямо перед ним, перекрывая свет и заставляя его поднять взгляд. И тогда его сердце провалилось куда-то в пятки, а стыд достиг космических масштабов. Над ним стоял Ли Минхо. В его руках была небольшая аптечка. Мир сузился до размеров скамейки, до жгучей боли в лодыжке и до фигуры, опустившейся перед ним на корточки. Мозг Джисона, и так работавший на износ от голода и падения, теперь окончательно отключился, превратившись в подобие радиоприемника, ловящего лишь одну частоту — голос Ли Минхо. — Дай посмотреть, — сказал Минхо, и это прозвучало не как просьба, а как мягкий, но не допускающий возражений указ. Джисон молча, с глазами оленя, попавшего в свет фар, кивнул. Он бы кивал на что угодно, если бы это исходило от него. Он бы подписался на пожизненное посещение физкультуры, продал душу, лишь бы этот момент длился вечно. Сильные, уверенные пальцы Минхо с пугающей нежностью коснулись его щиколотки. Джисон вздрогнул, но не от боли — от прикосновения. — Здесь болит? — Минхо слегка нажал на одно место. — Н-нет... — А здесь? — пальцы сместились чуть выше. — Чуть-чуть... Минхо аккуратно повращал его стопу, изучая реакцию. Его взгляд был сосредоточенным, брови слегка сведены. Он смотрел на Джисона снизу вверх, и тому казалось, что он вот-вот задохнется от этой близости. Он видел каждую ресницу, каждую пору на его коже, каждый крошечный шрам над бровью. — С самого утра не ел, — вдруг выдавил Джисон, чувствуя, что должен как-то оправдать свое жалкое состояние. — И шнурки... я не заметил. Минхо поднял на него взгляд, и в этих кошачьих глазах мелькнуло что-то похожее на легкий, почти отеческий укор. — Так нельзя, — тихо, но твердо сказал он. — Тело — не машина. Без топлива далеко не уедешь. И до беды недалеко. Он достал из аптечки эластичный бинт. Его движения были выверенными и быстрыми. Он плотно, но не туго забинтовал лодыжку, его пальцы ловко закрепили конец. Затем он взял кроссовок Джисона. Сам. Ли Минхо, бог спортзала, взял его старый, поношенный кроссовок и бережно надел ему на ногу! — Вот так нужно завязывать, — его пальцы, казалось, созданные для поднятия тяжестей, с неожиданной ловкостью завязали идеальный, крепкий узел. — Чтобы не развязались. Джисон мог только молча наблюдать, чувствуя, как его лицо полыхает огнем. Он был уверен, что походит на переспелый помидор. — Довезти тебя до общежития? Или до медпункта? — спросил Минхо, пряча аптечку. «ДА!» — закричало все внутри Джисона. Но его язык, предатель, выдавил совсем другое. — Н-нет, спасибо... Я... я сам. Все нормально. Он боялся, что заливается таким красноречивым румянцем, что это будет заметно даже в полумраке, и что за эти пятнадцать минут пути его сердце просто не выдержит и остановится. Минхо не стал настаивать. Вместо этого он порылся в своем спортивном рюкзаке и достал оттуда маленькую коробочку сока с трубочкой и упаковку печенья в виде милых зверушек. — На, — он протянул это Джисону. — Поешь. Поднять сахар нужно. Джисон взял дары, как священные реликвии. Его пальцы дрожали. Минхо остался стоять рядом, наблюдая, как он смущенно вставляет трубочку в коробочку и делает первый глоток. Сок был прохладным и сладким. Затем Джисон отломил кусочек печенья. Оно было медовым и таяло во рту. В его голове пронеслись все те фотографии еды со страницы Минхо. «Он и правда разбирается в этом», — раздалось у него в голове. Он ел, стараясь не чавкать, и чувствовал, как на его губах остаются крошки. Минхо тихо фыркнул — короткий, теплый звук, больше похожий на сдержанное умиление, чем на насмешку. Покончив с импровизированным перекусом, Джисон поднял на него глаза. Минхо смотрел на него, и в его взгляде не было ни жалости, ни раздражения. Была какая-то странная, глубокая заинтересованность. — Ну, ладно, — Минхо слегка похлопал его по плечу. Это мимолетное прикосновение обожгло Джисона, как током. — Будь осторожнее. И не нагружай ногу. Я буду ждать тебя на занятиях. Выздоравливай. С этими словами он развернулся и ушел, растворившись в шуме спортзала так же внезапно, как и появился. Джисон остался сидеть на скамейке, сжимая в руке пустую коробочку из-под сока. Боль в лодыжке он не чувствовал вовсе. Его тело было легким, а голова — пустой. Он провел языком по губам, собирая сладкие крошки, и понял, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». После того как Ли Минхо, сам того не ведая, взял его разбитое сердце, перевязал его эластичным бинтом, накормил печеньем и пообещал ждать. Он не помнил, как добрался до общежития. Его ноги, казалось, не касались земли. Он плыл по коридорам, опираясь на стены, но не из-за боли в лодыжке — та чудесным образом исчезла, — а из-за головокружения, вызванного током, что бежал по его венам. Он был окрылен, пьян от одного лишь воспоминания. Войдя в свою комнату, он столкнулся с первой дилеммой. Ему нужно было в душ, но мысль о том, чтобы смыть с себя следы этого дня — пыль спортзала, капли сока и, самое главное, невидимый отпечаток прикосновения Минхо на его плече, казалось кощунством. Ходить же в поту было немыслимо. Словно совершая священный ритуал, он аккуратно, с величайшей осторожностью размотал эластичный бинт. Он старался запомнить каждый виток, каждую петельку, словно это была сложное оригами, сложенное руками бога. Аккуратно свернув бинт, он положил его на тумбочку, как самый ценный артефакт. Под струями теплой воды он чувствовал, как его кожа оживает. Каждое прикосновение его собственных пальцев к телу отзывалось эхом. Он мылся, и его руки скользили по плечам, по груди, по животу, и везде ему чудились чужие, более сильные и уверенные пальцы. Кожа под его кончиками нагревалась, по ней бежали мурашки, а внизу живота завязывался знакомый, тугой и горячий узел. Это было возбуждение, чистое и непрошеное, такое сильное, что он смущенно ахнул. Чтобы прогнать эти мысли, он резко повернул кран, и ледяные струи обрушились на него, заставив сердце выпрыгнуть из груди. Дрожа, но с несколько охлажденным пылом, он вытерся и надел чистую одежду. Джисон заварил себе лапшу в стакане, сел за стол перед своим старым ноутбуком и включил очередную серию давно забытого аниме. Но экран был лишь мерцающим фоном. Он механически перемешивал лапшу палочками, не чувствуя вкуса. Его пальцы сами потянулись к свернутому бинту на тумбочке, он гладил его текстуру, и в голове снова и снова прокручивался тот самый момент. Он допил бульон, отодвинул стакан и с решительным видом открыл конспекты. «Нужно учиться», — строго сказал он себе. Но едва он вывел первое слово, как его внутреннее кино включилось с новой силой. Он представил, как те самые большие, теплые ладони, что так бережно бинтовали его лодыжку, скользят выше. По икрам. По коленям. Медленно, неотвратимо поднимаются по внутренней стороне бедер, ощупывая дрожащую кожу. Он судорожно выдохнул, откинувшись на спинку стула. Горячий узел внизу живота разгорелся с новой силой, пульсируя и требуя внимания. Концентрация была невозможна. Буквы в конспектах плясали перед глазами, сливаясь в одно пятно, а в ушах стоял лишь низкий, бархатный голос, говоривший: «Дай посмотреть». Он закрыл глаза, сдаваясь. Его рука сама, почти против его воли, опустилась ниже, касаясь ткани спортивных штанов. Он чувствовал, как его тело, еще не оправившееся от шока и восторга, жаждет разрядки, на которую его вдохновил не кто иной, как Ли Минхо. И в этот раз он не стал сопротивляться. Сначала его прикосновения были робкими, почти невесомыми. Он водил ладонью по натянутой ткани штанов, чувствуя под ней твердеющую плоть, и тихо, смущенно усмехнулся сам себе. Это было так... неожиданно. Да, такое с ним случалось — обычно поздно вечером, когда усталость накапливалась и требовала выхода, простого и физиологического. Но сейчас... сейчас все было иначе. Это не было снятием стресса. Это было наваждение, рожденное не в пустоте, а в переполненном до краев сознании, где царил один единственный образ. Он закрыл глаза, и его фантазия, подпитанная дневными событиями, заработала с удвоенной силой. Он представил не абстрактные образы из порно, а конкретные детали: как пальцы Минхо, только что перевязывавшие его лодыжку, теперь разжимают пряжку его ремня. Как тот низкий голос, говоривший: «Дай посмотреть», шепчет теперь что-то другое, более интимное и порочное. Он чувствовал, как по его шее и щекам разливается густой, горячий румянец. Возбуждение нарастало, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. И тут его будто окатило ледяной водой. Он резко прекратил, отдернув руку, как от огня, и вскочил с кресла. «Что я делаю? Это же... слишком!» — зашумело в голове. Мысль о том, чтобы мастурбировать, фантазируя о парне, с которым он едва знаком, показалась ему дикой, почти оскверняющей тот нежный, заботливый образ, что сложился у него в голове. Он нервно прошелся по комнате, затем быстро подошел к двери, проверяя, точно ли она заперта. Убедившись, он щелкнул выключателем, погрузив комнату в мягкий полумрак, подсвеченный только экраном ноутбука. Схватив с тумбочки упаковку салфеток, он опустился на край кровати, поставив ноутбук рядом. Ему нужна была помощь. Что-то, что вернуло бы все в привычное, безопасное русло. Он запустил то самое порно, которое обычно его заводило — профессионально снятое, с красивыми, но безликими актерами, чьи стоны были отрепетированными, а тела идеальными до стерильности. Стянув с себя штаны и боксеры, он наконец позволил себе коснуться обнаженной кожи. Движения его руки были знакомыми, выверенными годами практики, но сегодня в них не было души. Он смотрел на экран, пытаясь увлечься разворачивающейся там страстью, но его мозг упрямо подменял лица актеров — на серьезное, с кошачьими глазами лицо Минхо, а чужие руки — на те самые, сильные ладони, что сегодня так бережно держали его ногу. Он пытался сопротивляться, пытался сосредоточиться на картинке, но фантазия оказалась сильнее. Вскоре он уже не видел экран, а лишь слышал отдаленные звуки, пока его внутреннее кино рисовало куда более яркие и стыдные образы, заставляя его руку двигаться быстрее, а дыхание — срываться. Стыд жёг его изнутри, как раскалённый уголь, но пламя возбуждения было сильнее. Он представил, как те самые руки — большие, с проступающими венами и мозолями от тренировок, — скользят не по его лодыжке, а вверх, по икрам, к внутренней стороне бёдер. В его фантазии они были тёплыми и шершавыми, и каждое их прикосновение заставляло кожу покрываться мурашками. Его собственная ладонь сжимала его член, следуя воображаемому руководству. Он представлял, что это не его пальцы скользят по чувствительной головке, собирая выступившую влагу, а чьи-то чужие. Что это не он сам перебирает яички, а могущественный, недосягаемый Минхо исследует его, изучает с тем же сосредоточенным видом, с каким осматривал его травму. От этих мыслей ему становилось так стыдно, что на глаза наворачивались предательские слезы. Но это была странная, горько-сладкая стыдливость, которая лишь распаляла его сильнее, делая его тело податливым, мокрым и по-хорошему непристойным в его собственных глазах. Он чувствовал себя грязным, порочным, но никогда ещё он не был так возбужден. Сбивчиво дыша, он поднял очки со сползшего носа и закинул их на лоб, как ободок, чтобы челка не лезла в глаза. Затем откинулся на подушки, его спина прилипла к прохладной ткани простыни. Его рука задвигалась быстрее, с новым, отчаянным усердием, уже не притворяясь, что это просто механическое удовлетворение потребности. И тогда, в полумраке комнаты, под звуки его собственного прерывистого дыхания, с его губ сорвался шёпот, тихий и разбитый: — Минхо... Имя, произнесённое вслух, прозвучало как взрыв. Стыд достиг пика, смешавшись с таким острым, почти болезненным наслаждением, что всё его тело напряглось в одной точке. Он шептал его снова и снова, как мантру, как молитву и проклятие одновременно, и с каждым разом волна удовольствия накатывала всё выше, пока не смыла всё — и стыд, и мысли, и саму реальность, оставив после себя лишь оглушительную тишину и долгую, сладкую, постыдную разрядку. Это была не просто кульминация. Это было падение в бездну собственного, только что открывшегося желания, порочного и сладкого. Первый оргазм накатил стремительно, оглушительно, оставив на его плоском животе теплые, липкие следы. Он лежал, тяжело дыша, в потрясении от силы собственной реакции. Стыд жёг щёки, но под ним тлел другой огонь — упоительный, наглый. Он не стал убирать за собой. Вместо этого его пальцы, всё ещё дрожащие, размазали влагу по коже, будто закрепляя невидимую печать. И этого оказалось мало. Гораздо меньше. Тело, пробуждённое фантазией, требовало больше. Требовало продолжения этого кощунственного ритуала. Его рука снова скользнула вниз, и он застонал, обнаружив, что его возбуждение никуда не ушло, лишь притаилось, чтобы вернуться с новой, изощрённой силой. На этот раз он не торопился. Он исследовал. Его левая ладонь скользнула вверх, по рёбрам, к грудной клетке. Кончики пальцев нашли один из сосков, и он замер, поражённый тем, как остро, почти болезненно, тот отозвался на прикосновение. Он сжал его, закусив губу, и волна жара прокатилась по всему телу, прямо к основанию позвоночника, заставляя его выгнуться на кровати. Он ласкал себя уже двумя руками: одна продолжала неистово работать между ног, вторая — щипала и перебирала сосок, а потом и второй. Он представлял, что это чужие руки. Что это Минхо, сильный и властный, открывает его тело, находит все тайные места, что отзываются болью и наслаждением. Эта мысль, такая постыдная, сводила с ума. Второй раз он кончил почти беззвучно, с тихим, сдавленным всхлипом, его тело билось в мелкой дрожи, измученное и пресыщенное. Но и этого было недостаточно. Он был опустошён, его мышцы ныли, но где-то в глубине, под слоем усталости и стыда, тлел последний, самый тёмный уголок вожделения. Он был окончательно опорочен, развращён собственными фантазиями, и это знание будто давало ему последнее, безумное право. Его пальцы, скользкие и неуверенные, нашли другое место. Он вдохнул, зажмурился и медленно, преодолевая сопротивление, ввёл один палец внутрь себя. Боль, странная и непривычная, смешалась с шокирующим чувством наполненности. Он лежал на боку, прижавшись лицом к подушке, и тихо, безумно шептал его имя, двигая пальцем. Это было последним, самым сокровенным падением. Он чувствовал себя грязным, развратным, абсолютно пошлым созданием, но одновременно — безумно, до слёз, до исступления влюблённым. Каждый стыдный звук, каждый спазм внутри лишь укрепляли это странное, мучительное единство позора и экстаза. Когда третий, самый глубокий и выматывающий оргазм наконец вырвался из него, он уже не мог даже пошевелиться. Он лежал в полной темноте, липкий, испачканный, истощённый до предела, с единственной мыслью в опустошённой голове: он погиб. И это падение было самым прекрасным, что он когда-либо знал. Сон, когда он наконец наступил, был тяжелым и бессознательным, словно тело отключилось, пытаясь стереть память о произошедшем. Но утро, с его безжалостным звонком будильника, вернуло все в один миг. Сознание щелкнуло, как выключатель, и его накрыла волна такого всепоглощающего стыда, что у него навернулись слезы. Он лежал, уставившись в потолок, ощущая на себе засохшие, липкие следы своего ночного безумия, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Словно автомат, он сорвался с кровати и засуетился по комнате в состоянии, близком к панике. Он скомкал испачканное белье и засунул его в самый дальний угол корзины для белья, словно прятал улики. Затем набросился на разбросанные тетради и учебники, судорожно пытаясь собрать всё, что так и не сделал вчера, словно мог наверстать упущенное за пять минут. Душ он принял наспех, почти ошпарившись, с отчаянным желанием смыть с себя не только физические, но и душевные следы вчерашнего падения. Перед зеркалом его ждало новое потрясение. Лицо было бледным, глаза — влажными и испуганными, а волосы торчали во все стороны. Но, к его собственному ужасу, под этой маской паники он разглядел нечто иное. Кожа, обычно уставшая, сейчас казалась свежей, сияющей. Глаза, несмотря на испуг, горели каким-то странным, живым огнем. Тело, хоть и ныло, но было расслабленным, без привычного напряжения. «Это было... неплохо», — пронеслась крамольная мысль, от которой он тут же покраснел, чувствуя себя не просто смущенным, а каким-то окончательно испорченным, ужасным и постыдным существом. Он вылетел из комнаты, забыв и про бинт для лодыжки, и про завтрак. В универ он примчался с опозданием, и всю первую пару клевал носом, с трудом борясь с тяжестью век. По коридорам он передвигался осторожно, прихрамывая, и каждый неловкий шаг напоминал ему о вчерашнем падении, которое привело... ко всему этому. В столовой он наконец купил себе сэндвич и кофе, устроившись в самом дальнем углу. Он механически жевал, уставившись в одну точку, снова и снова переживая вчерашний вечер. Стыд жёг его изнутри, смешиваясь с тёплым воспоминанием о наслаждении. Он был настолько погружен в себя, что не заметил приближающихся шагов, пока тень не упала на его стол. Джисон медленно поднял голову, и кусок бутерброда застрял у него в горле. Перед ним стоял Минхо. В его руках были два яблочных сока в коробочках. Один он поставил перед Джисоном, рядом с его почти допитым стаканом кофе. — Кажется, ты снова пропустил завтрак, — произнес Минхо, и в его низком голосе снова звучали те же нотки — не упрек, а констатация. Его взгляд скользнул по его лицу, по взъерошенным волосам, и, казалось, на секунду задержался на его шее, где пульс бешено застучал. Неловкость витала между ними почти осязаемой пеленой, но в этот раз она была иного свойства — не односторонней паникой Джисона, а чем-то общим, колеблющимся. Минхо, обычно такой собранный, слегка теребил край собственной коробки с соком. — Слушай, — начал он, откашлявшись, и его взгляд упорно блуждал где-то над головой Джисона. — А какие у тебя... планы после учебы? Джисон, все еще пытаясь протолкнуть застрявший сэндвич, только беспомощно хлопал глазами. — П-планы? — его голос сорвался на писклявой ноте. Конспекты. Доделать вчерашнее. Умереть от стыда. Обычные планы. — В кофейне, знаешь, в двух кварталах отсюда, сейчас хэллоуинский ивент, — Минхо говорил чуть быстрее обычного, словно выдавливая из себя заранее заученную речь. — Говорят, у них там... тыквенный латте ничего такой. И пончики в виде привидений. А все мои друзья это... ну, не очень. Считают слишком милым, — он наконец рискнул посмотреть на Джисона. — Может,... сходим? Если ты... ну, если не занят. Внутри Джисона произошел короткий перегруз. Стыд и смущение вступили в яростную схватку с ослепительной, немыслимой надеждой. Надежда победила с разгромным счетом. — Я... да! — выдохнул он, чувствуя, как уши наливаются жаром. — То есть... я не занят. Я могу. Уголки губ Минхо дрогнули в едва заметной, но самой настоящей улыбке облегчения. — Отлично. Давай номер, я тебе скину адрес. Мои пары кончаются раньше, я могу тебя подождать. Они обменялись телефонами. Пальцы Джисона дрожали так, что он с третьего раза смог правильно ввести свой номер. Когда на его экране появилось уведомление о новом контакте — просто «Минхо», мир перевернулся. — Тогда... увидимся, — Минхо поднялся, снова кивнул, на этот раз с более уверенной, теплой улыбкой, и ушел, оставив Джисона наедине с полупустой столовой и начавшейся революцией в его сознании. Джисон сидел, не двигаясь, еще минут пять, уставившись на экран. Затем он медленно, очень осторожно, ущипнул себя за запястье. Больно. Значит, не сон. Он провел пальцем по имени в списке контактов. Оно не исчезло. И тогда волна радости, чистой, безудержной и всесокрушающей, накрыла его с головой. Он был готов подпрыгнуть на месте, засмеяться или заплакать. Все его вчерашние терзания, весь стыд и смущение вдруг отступили, превратившись в странный, пикантный пролог к чему-то невероятному. Вечер с Ли Минхо и тыквенным латте. Он собрал свои вещи и вышел из столовой, уже не хромая. Боль в лодыжке казалась сущей ерундой по сравнению с бешеным стуком сердца, выбивавшим новый, захватывающий ритм. Его университетская жизнь, только вчера казавшаяся ему серой и утомительной, в одно мгновение окрасилась в самые яркие цвета. И это, как он с трепетом понимал, было только началом.