Танец для обсидиана

Ноябрьский ветер закручивал первые, робкие снежинки в промозглом танце. Минхо стоял, прислонившись к двери лимузина, и затягивался сигаретой, словно пытался выкурить из себя всю горечь предстоящего вечера. Перед ним возвышался неприметный, но хорошо охраняемый вход в «Обсидиан» — место, где решались судьбы и заключались сделки под аккомпанемент приглушенной музыки и шепота продажных утех. Его, Ли Минхо, правую руку самого Такимото, вновь бросили на передовую — усмирять, договариваться, подкупать. Он ненавидел эту необходимость улыбаться в лицо людям, которых с удовольствием бы придушил собственными руками. Он швырнул окурок на асфальт, и подошла черной замшевой туфли безжалостно раздавила тлеющий огонек. Глубокий вдох ледяного воздуха — и маска бесстрастия легла на его лицо. Он вошел внутрь. Резкая перемена атмосферы оглушила. Теплый, густой воздух, пропитанный дорогим парфюмом, алкоголем и сладковатым ароматом кальяна, обволакивал, как паутина. Музыка — не громкое техно, а томный, пульсирующий джаз — лилась отовсюду, проникая в кости. Администратор, мужчина в безупречном костюме, побледнел, увидев его, и чуть не сложился пополам в низком поклоне. — Ли-сама! Для вас все готово. Пожалуйста, за мной. Минхо лишь кивнул, его карие глаза, холодные и пронзительные, скользнули по залу, выхватывая детали: дорогой интерьер, приглушенный свет, тени, таящие в себе сделки и пороки. Он пугал людей, и он знал это. Его осветленные, почти белые волосы и острые черты лица, казалось, были созданы для того, чтобы вселять трепет. Он был не просто гостем; он был хищником, временно вошедшим в клетку к ручным зверям. Его проводили в отдельную зону, отгороженную от общего зала тяжелыми бархатными занавесками цвета спелой вишни. Он опустился на глубокий диван, развалившись с видом полного хозяина положения. Не успел он сделать глоток виски, который тут же поставили перед ним, как к нему подошли несколько девушек. Они были невероятно красивы, одеты в дорогие, откровенные платья, а их улыбки были отточены до совершенства. — Ли-сама, позволите составить вам компанию? — голос одной из них, низкий и медовый, был полон почтительного притворства. Минхо повернул к ней голову, и на его губах расцвела легкая, вежливая, почти ласковая улыбка. Она не достигала его глаз. — Конечно, — его голос был тихим, но идеально слышимым сквозь музыку. Он позволил им сесть рядом, одна из них тут же налила ему свежего виски. Он взял бокал, его пальцы ненадолго коснулись ее руки — мимолетно, без намека на настоящий интерес. Он мог поддерживать легкий, флиртующий разговор, кивать, улыбаться в ответ на их смех. Он был вежлив, даже обаятелен в своей сдержанной манере. Но внутри он был пуст. Эти женщины, их натянутая игривость, их наигранное восхищение — все это было частью декораций, скучным и предсказуемым ритуалом. Они были последним, что могло его заинтересовать в этот душный, бесконечно длинный вечер. Его взгляд, скользя по их идеальным лицам, искал хоть что-то настоящее. И пока не находил ничего. Клиент, мистер Хидака, появился с опозданием, что было частью его дешёвой демонстрации мнимой значимости. Он был полноватым мужчиной лет пятидесяти, с проседью на висках и глазами-щелочками, в которых читалась усталость от жизни и привычная жадность. Его сопровождала своя небольшая свита. Увидев Минхо, он едва сдержал раздражённую гримасу. Молодой. Слишком молодой, чтобы вести дела такого уровня. Светлые волосы, холодные глаза — вылитый мальчишка-гангстер из какого-нибудь фильма. Минхо видел это раздражение, видел снисхождение в его взгляде, и его это забавляло. Люди всегда смотрели на оболочку. Они не видели тех лет, что он провел, выбивая долги в подворотнях, пока его костяшки не покрылись шрамами. Они не видели холодного расчёта в его голове, который позволил ему подняться из грязи и стать тем, кем он стал — не просто солдатом, а стратегом. Такимото доверял ему не за кулаки, а за ум. Именно поэтому он был здесь. Потому что старые волки вроде Хидаки могли пренебречь грубой силой, но их всегда пугала непредсказуемость и острый ум, скрытые за молодым лицом. — Ли-сан, — буркнул мужчина, плюхаясь на диван напротив. Его руки тут же обняли за талию двух девушек, подсевших к нему. Один из молодых хостов тут же начал массировать его плечи. — Не ожидал увидеть здесь вас. Думал, Такимото-сама пришлёт кого-то... более опытного. Минхо ответил ему лёгкой, ничего не значащей улыбкой. — Такимото-сама ценит ваше время, Хадака-сама. Поэтому прислал того, кто уполномочен принять решение без лишних проволочек. Переговоры пошли своим чередом. Всё было решено заранее. Хидака проиграл, и он это знал. Эти встречи были лишь формальностью, финальным актом унижения, где проигравшая сторона должна была публично согласиться с условиями победителя. Минхо вёл диалог чётко, холодно и безэмоционально. Он отхлёбывал свой виски, его бархатный голос был спокоен, но каждое его слово было обточенным лезвием. Пока Хидака с наслаждением упивался вниманием окружавших его тел, жадно ел с их рук закуски и громко смеялся своим пошлым шуткам, взгляд Минхо снова начал блуждать. Он скользил по полумраку зала, выхватывая силуэты танцоров. Красивые девушки, мускулистые парни — все они были на одно лицо. Продукт. Товар. Часть этого унылого спектакля. И тогда его взгляд, скользящий по дальнему шесту у стены, вдруг замер и зацепился. Там был... другой. Не просто танцор. Там было видение. Это был не танец соблазна. Это было что-то иное — медленное, почти ленивое вращение вокруг холодного металла шеста. Движения парня были грациозными, но лишенными всякого старания понравиться. В них сквозила отстраненность, даже легкое пренебрежение к происходящему вокруг. Он не бросал вызывающих взглядов в зал, его глаза, казалось, смотрели куда-то внутрь себя, полные скуки и тихого отвращения к этому месту и людям в нем. И в этом была его магия. На фоне старательных, сияющих фальшивыми улыбками танцоров, он был глотком ледяной, чистой воды. Его тело было не таким, как у других — не мускулистым и выпуклым, а хрупким, почти андрогинным, подтянутым, но изящным. Обтягивающий костюм из темного, переливающегося атласа подчеркивал каждую линию, каждый изгиб, делая его похожим на странную, прекрасную птицу, запертую в клетке. И будто чувствуя тяжесть чужого, пристального внимания, он вдруг поднял взгляд. И поймал его. Прямо через полумрак зала, поверх голов Хидаки и его свиты, его глаза встретились с холодным, изучающим взглядом Минхо. Минхо не отвел взгляд. Не смутился. Не улыбнулся. Он просто смотрел. Словно рассматривал диковинный артефакт, внезапно обнаруженный среди привычного хлама. Его пальцы медленно вращали бокал с виски, он машинально кивал в такт унылому монологу Хидаки, но все его внимание было приковано к тому, кто кружился у шеста. Парень сначала попытался сделать вид, что не заметил, но под этим тяжелым, неотрывным взглядом его танец стал чуть более напряженным, в нем появилась едва уловимая дрожь вызова. Не отрывая глаз от танцора, Минхо легким движением коснулся руки девушки, сидевшей рядом. — Кто это? — его голос был тихим, но в нем не было вопроса. Это был приказ. Девушка посмотрела в указанном направлении, и на ее лице мелькнуло легкое раздражение. — А, это Ханни, — сказала она, брезгливо поморщившись. — Грубиян. Вечно всем недоволен. Вечно опаздывает и сбегает первым. Работает спустя рукава. Очередной иностранец, умудряющийся отнимать работу. — Из какой же страны этот грубый иностранец? — Из Кореи, Ли-сама, — ответила девушка, наблюдая с каким неподдельным интересом горели его глаза. Минхо тихо хмыкнул, и в уголке его губ заплясала тень улыбки. Он наконец понял. Понял, почему тот привлекал внимание. В этом мире притворства и подобострастия его откровенная, почти дерзкая нежеланность была самой ценной валютой. Он был вызовом. И Минхо, сытый по горло покорностью, всегда ценил вызовы. За его внимание действительно стоило побороться. И Минхо уже чувствовал, как в нем просыпается азарт охотника. Когда дверь за упивающимся своей «победой» Хидаки захлопнулась, Минхо позволил себе тяжело выдохнуть. Воздух, наконец, снова стал его. Финал вечера был предрешен — роскошный номер, пара красивых, безликих тел и несколько часов притворной страсти, чтобы закрепить «успешные» переговоры. Мысль об этом вызывала у него тошноту. Он ленивым жестом достал толстую пачку купюр и, не считая, начал вкладывать их в руки окружавших его девушек. — Вы великолепны, — сказал он, и его голос звучал устало, но не грубо. — Но я сегодня не лучшая компания. Не хочу портить вам вечер. Считайте это комплиментом за ваше время. Их удивление было искренним. Отказываться от таких клиентов было не в правилах заведения. Но деньги говорили громче любых слов. С почтительными поклонами и недоуменными взглядами они удалились. Минхо поднялся, ощущая приятную тяжесть в конечностях от виски и давящую скуку в душе. Игнорируя испуганно склонившихся сотрудников, он направился не к выходу и не к лифтам в номера, а туда, где у шеста, словно призрак, все еще кружился тот самый парень. Он заказал у бара самый приторный, розовый и сладкий коктейль с зонтиком — полную противоположность своему собственному виски. Взяв бокал, он неспешной, уверенной походкой подошел к его сцене и опустился на низкий диванчик в первом ряду, заняв всю его ширину своей внушительной фигурой. Джисон заметил его приближение с самого начала. Его танец не изменился, но в уголке его губ играла едва заметная, насмешливая усмешка. Когда Минхо уселся, он медленно, с кошачьей грацией, сполз со сцены и устроился на ее краю, так что их колени почти соприкасались. — Что, большой босс, всем девушкам разонравился? Пришел к самому «необщительному»? — его голос был тихим, хрипловатым и полным неподдельного безразличия. Минхо, очарованный, изучал его вблизи. Очаровательный акцент, когда он говорил на японском. Хрупкость его запястий, длинные ресницы, падающие на щеки, и этот вызывающий блеск в глазах. — Купил тебе выпивку, — Минхо протянул ему розовый коктейль, отвечая на родном языке  — Ты выглядишь так, будто тебе нужно что-то сладкое. Джисон лениво взглянул на бокал, но не взял его. Немного удивившись, услышав знакомые слова, он даже не подал виду. — Сахар портит кожу. И фигуру. А это мой единственный капитал, разве нет? — он парировал, его взгляд скользнул по дорогому костюму Минхо. — Твой капитал... несколько иного свойства, — мягко ответил Минхо, его глаза загорелись азартом. — Ты танцуешь так, будто презираешь каждого в этом зале. — Может, и так, — Джисон пожал плечом, отводя взгляд. — А ты смотришь так, будто хочешь всех здесь придушить. Мы друг друга стоим. Эта откровенная, почти дерзкая отстраненность не злила Минхо. Она сводила его с ума. Впервые за долгие годы он чувствовал не просто желание обладать, а жгучую потребность разгадать. Заставить эти равнодушные глаза блеснуть настоящим интересом. И он только начинал свою игру. Диалог тек лениво, как дым от сигары Минхо. Он не давил, не торопил, наслаждаясь каждым мгновением этой странной беседы. Он был тем, кто задавал вопросы, но чувствовал себя допрашиваемым, и это странное ощущение было пьянящим. Джисон все же взял предложенный коктейль. Он сделал пару маленьких глотков, его лицо скривилось от приторной сладости, и он без церемоний вернул бокал Минхо. — Ужасно, — констатировал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. Минхо мягко улыбнулся, принимая бокал обратно. Его пальцы коснулись места, где только что были губы Джисона. — Скажи, что ты хочешь. Я закажу тебе всё, что угодно. — Водку. Со льдом, — коротко бросил Джисон, и в его глазах мелькнул огонек. Он изучал Минхо, как редкий экспонат. — А ты кто вообще такой? И что этот жирный кит, — он кивнул в сторону, куда ушел Хидака, — тут делал? Увел половину персонала, должно быть, разорился. Минхо покорно сделал заказ официанту и ответил, откинувшись на спинку дивана. Он говорил о бизнесе, о скучных переговорах, о Хидаке, опуская кровавые детали, но не скрывая своей роли. Он чувствовал себя странно — будто он хост, отчаянно пытающийся заслужить внимание этого капризного, равнодушного создания. И он наслаждался этой ролью. Когда водку принесли, Джисон взял стопку, залпом опрокинул ее и беззвучно выдохнул, поставив стакан на столик. Его щеки слегка порозовели. И вот тогда Минхо, выдержав паузу, задал свой вопрос. Его голос стал тише, интимнее. — Я забронировал комнату наверху. Пойдем? Джисон фыркнул, отводя взгляд. — Я не сплю с клиентами. Это не в моих правилах. — Я не про секс, — Минхо покачал головой, его взгляд был тяжелым и пристальным. — Я хочу, чтобы ты станцевал. Только для меня. Так, как ты танцевал сейчас, когда никто не смотрел. Без притворства. Джисон замер. Смущение пробежало по его лицу, сменяясь недоверием. Он искал в глазах Минхо насмешку, подвох, но нашел лишь неподдельный, глубокий интерес. Этот могущественный, опасный мужчина с холодными глазами просил его не о теле, а об искусстве. О его искусстве. Он хотел отказаться. Сказать, что это глупо. Но что-то было в этом взгляде, в этой тихой, но железной вере... Он колебался секунду, другую, глядя на свои руки, а потом медленно кивнул. — Ладно, — выдохнул он, поднимаясь. — Но только танец. И водка остается здесь. Я принесу свою. Минхо не стал спорить. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке победы. Но это была не победа над Джисоном. Это была победа над скукой, над фальшью, над всем этим вечером. Он получил то, чего хотел — исключительное право стать зрителем. И он чувствовал, что это только начало. Расставание внизу было исполнено странной церемониальностью. Минхо осторожно пожал тонкую, почти хрупкую кисть Джисона, а затем, словно касаясь редкого фарфора, провёл ладонью по его талии, ощутив под тканью тёплый, упругий изгиб. Этот мимолётный контакт оставил в воздухе след напряжения. Он назвал номер двери, и цифры прозвучали как пароль в другой мир. Они разошлись — Джисон, чтобы забрать свою водку, Минхо — чтобы подняться в номер. Войдя в просторный, стилизованный под будуар номер, Минхо сбросил пиджак и сел на край огромной кровати. Пальцы сами нашли узел галстука и развязали его. Шёлк соскользнул, обнажив шею. Он чувствовал усталость, давящую на виски, и глухой гул алкоголя в крови. Но поверх этого — живое, трепещущее ожидание. Он ждал. Стук в дверь был тихим, но уверенным. Джисон вошёл, бутылка дорогой водки в его руке казалась инородным предметом. Он закрыл дверь и медленно обвёл взглядом комнату, его лицо оставалось невозмутимым. — Я здесь впервые, — произнёс он, и в его голосе не было ни смущения, ни восторга. — Некоторые комнаты для нас... остаются загадкой. — Мне лестно, — тихо ответил Минхо, не вставая с кровати. — Что я первый, кто привёл тебя сюда. Джисон лишь фыркнул в ответ, открутил крышку и поднёс бутылку к губам. Он сделал длинный глоток, его горло плавно двигалось. Затем, не вытирая горлышко, протянул бутылку Минхо. Тот принял её, их пальцы снова едва коснулись. Не отрывая тёмного, пристального взгляда от Джисона, Минхо повторил его жест — долгий, обжигающий глоток. — Танец, — снова попросил Минхо, его голос был уже без барьеров вежливости, в нём звучала голая, жгучая потребность. Джисон взял бутылку обратно и поставил её на мини-бар. — И что я получу взамен? — его тон был вызывающим, но в глубине глаз читалось любопытство. — Очевидно, деньги, — парировал Минхо. — Но если ты попросишь что-то ещё... я отдам всё, что у меня есть. Лишь бы увидеть, как в твоих глазах снова вспыхнет тот огонь. Эти слова, столь прямые и лишённые привычного пафоса, заставили Джисона на мгновение замереть. Лёгкая краска тронула его скулы. Он молча отвернулся и подошёл к проигрывателю. Пальцы пролистали плейлист, ему было всё равно. Ему подошло бы что угодно. Он остановился на треке — томный, чувственный бит, гитарная партия, пронизанная меланхолией и скрытой страстью. И тогда он начал. Это не был танец соблазнения. Это было нечто большее. Его тело стало продолжением музыки. Движения были плавными, но полными скрытой силы, отстранёнными, но невероятно интимными. Он не смотрел на Минхо, он танцевал для себя, позволив тому лишь стать свидетелем. Свет от торшера выхватывал из полумрака линию его спины, изгиб шеи, дрожь напряжённых мышц на животе. Он был прекрасен в своей подлинности, в этой странной смеси грусти, вызова и абсолютной, животной грации. И Минхо, затаив дыхание, понимал, что проиграл, ещё не начав. Он был очарован, пленён, и никакие деньги в мире не могли сравниться с этим моментом. Музыка продолжала свой томный, гипнотический поток, но для Минхо она теперь была лишь фоном для настоящей симфонии — ритма дыхания Джисона и шелеста ткани. Он видел, как тот поймал его взгляд, и в глазах танцора, обычно таких отстранённых, мелькнуло не просто понимание, а отражение того же очарования. Это был не односторонний гипноз, а взаимный. Минхо смотрел на него не как на вещь, которую можно купить. В его взгляде было восхищение искусством, почти благоговейная покорность перед этой красотой и что-то ещё, тёплое и неуловимое, что заставляло сердце Джисона биться чаще. Джисон сделал ещё один глоток из бутылки. Огонь, разлившийся по жилам, притупил остроту стыда и сомнений, оставив лишь смутную, томную смелость. Его пальцы нашли пряжку на брюках. Движение было медленным, нарочито неспешным, растягивающим каждый миг. Минхо замер, его взгляд прилип к этим рукам. Он следил, как ткань, послушная и шелковистая, медленно сползает вниз, открывая сначала линию бедер, затем — сами смуглые, гладкие бедра. Он видел, как свет играет на медовой коже, выхватывая изящные линии татуировок, что извивались по боку, будто тени от невидимых лоз. Его взгляд скользнул по плоскому, упругому животу, задержался на тёмных сосках, уже твёрдых от возбуждения и прохлады в комнате. Рука Минхо непроизвольно дёрнулась, ему до физической боли хотелось прикоснуться, ощутить эту кожу, эти чернильные узоры под своими пальцами. Но он сжал простыню в кулак, впиваясь в неё так, что костяшки побелели. Он позволял вести себя взглядом, полностью отдаваясь власти этого зрелища. Джисон, наконец, подошёл вплотную. Он встал между его расставленных ног, его полуобнажённое тело оказалось в сантиметрах от лица Минхо. Воздух между ними зарядился статикой, став густым и тяжёлым. И вот тогда Минхо не выдержал. Его руки, больше не способные к послушанию, медленно поднялись и легли на голые бёдра Джисона. Прикосновение было одновременно твёрдым и невероятно бережным, будто он касался чего-то хрупкого и бесценного. Его большие ладони почти полностью обхватили узкую талию. Затем он наклонился вперёд. Его губы, обожжённые водкой, коснулись кожи на животе Джисона. Сначала это был просто тёплый выдох, затем — один-единственный, влажный и медленный поцелуй чуть ниже пупка. В этом прикосновении не было животной жадности. В нём было преклонение. Обещание. И начало чего-то, что уже давно вышло за рамки простой сделки между клиентом и работником. Это была тихая капитуляция могущественного человека перед красотой, которая оказалась сильнее любой его власти. Признание, рождённое в затуманенном алкоголем сознании, было самым честным. Да, он бы согласился. Не за деньги, не из долга, а потому что этого хотело его тело, пьяное от музыки, этого тяжёлого взгляда и собственной раскрепощённости. С лёгкостью, подаренной выпивкой и внезапной уверенностью, Джисон приподнялся и опустился сверху, оседлав бёдра Минхо. Тот лишь глухо застонал в ответ, его большие ладони мгновенно обхватили его ягодицы, прижимая к себе так плотно, что между ними не осталось и намёка на дистанцию. В этом властном жесте не было грубости — лишь жажда максимальной близости. И тогда Минхо закрыл последнюю дистанцию. Его губы нашли губы Джисона в поцелуе, который не был вопросом или просьбой. Это было утверждение. Глубокое, томное, безрассудное. Вкус дорогой водки смешался с остатками сладкого коктейля и собственным, уникальным вкусом Джисона. Язык Минхо скользнул в его рот, настойчивый и опытный, выискивая каждый уголок, выбивая тихие, прерывистые стоны, которые Джисон уже не пытался сдержать. Эти звуки, такие искренние и развратные, ласкали слух Минхо лучше любой музыки. Он чувствовал, как тело в его объятиях полностью расслабилось, отдалось, стало податливым и отзывчивым. Они потеряли счёт времени, слабо покачиваясь в такт всё ещё играющей музыке, их движения были ленивой, чувственной имитацией секса, обещанием того, что должно случиться. Минхо чувствовал собственное возбуждение, тяжёлое и настойчивое, и ответный жар, исходящий от Джисона, который теперь, отбросив всё притворство, целовал его в ответ с той же жадностью. Пальцы Джисона вплелись в его белые волосы, то сжимая их, то нежно перебирая пряди, и каждый раз от этого прикосновения по спине Минхо пробегала дрожь. В этом не было места сделке. Была только музыка, темнота и двое людей, нашедших в объятиях друг друга то, чего так отчаянно искали — один — забвение, другой — чувство, что он снова жив. Их поцелуй был морем, в котором они тонули, и Минхо, ложась на спину, увлёк Джисона за собой, как течение. Тот оказался сверху, всё так же оседлав его бёдра, их губы не размыкались, а руки исследовали тела под одеждой с жадным, пьяным любопытством. Воздух в комнате стал густым и сладким, как сам секс. Джисон, ведомый инстинктом и алкогольной смелостью, опустил руку между их тел, его пальцы потянулись к ширинке Минхо. Но прежде чем он успел прикоснуться, его запястье перехватила сильная, твёрдая ладонь. Минхо оторвался от поцелуя, его дыхание было тяжёлым и прерывистым, а глаза — тёмными-тёмными от желания. — Нет, — его голос прозвучал хрипло, но это было не отказ, а усилие воли, граничащее с болью. Он боролся с собой, и это было очевидно. — Я... я так тебя хочу, что, кажется, сойду с ума. Прямо сейчас. Но я не хочу этого. Не здесь, — Джисон, сбитый с толку, замер, его разум с трудом обрабатывал эти слова. Минхо видел его недоумение. — Не в этой пыльной комнате для утех, — прошептал он, его большой палец нежно провёл по внутренней стороне запястья Джисона, которое всё ещё держал. — Ты заслуживаешь большего, чем это. Ты заслуживаешь... моего полного внимания. Джисон фыркнул, попытавшись высвободить руку. — Ты... джентельмен? Сейчас? — его слова слегка заплетались. — Ты еле сдерживаешься, я это чувствую. — Именно поэтому, — Минхо прикусил губу, заставляя себя отстраниться ещё на дюйм. — Я хочу, чтобы ты был трезв. Чтобы ты чувствовал всё. Каждое моё прикосновение. Каждое движение внутри тебя. Чтобы ты запомнил это не как пьяный туман, а как... — он замолчал, подбирая слова. — Потому что я хочу не одну ночь. Я хочу ещё один танец. И ещё, — он говорил это прямо, без стеснения, его взгляд был таким же обжигающим, как и его слова. — Поверь мне, — его голос опустился до интимного, тёмного шёпота, — я с огромным удовольствием взял бы тебя прямо сейчас. Но не так. Джисон медленно сполз с него и откатился на спину, уставившись в потолок. Эти слова — такие смущающие, такие нелепые на устах мафиози в борделе — вызывали в нём странную смесь непонимания и... благодарности. Благодарности за то, что им не воспользовались, когда он был слаб. — Ты сразу понял, зачем я пил, да? — тихо спросил Джисон, глядя в темноту. — С первого глотка, — так же тихо ответил Минхо, поворачиваясь к нему на бок. Его белые волосы падали на лоб. — Пользоваться пьяным телом — низко. А я... я так не хочу. С тобой — не хочу. Они лежали молча, слушая, как их дыхание выравнивается, а музыка снаружи доносится приглушённым гулом. Сделка была сорвана, но что-то другое, более хрупкое и ценное, только что родилось в этой комнате, пахнущей дорогим парфюмом, водкой и обещанием. Остаться на ночь в клубе было решением, продиктованным усталостью, алкоголем и нежеланием отпускать этот странный, вырванный из реальности миг. Минхо, привыкший к роскоши и стерильности пятизвездочных отелей, с непривычкой устроился на простынях, которые всё ещё пахли чужим парфюмом и сигаретным дымом. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спал парень, который всё ещё был ему незнакомцем. Но в этом была своя, извращённая прелесть. Пьяное отупение и тепло чужого тела в полумраке зашторенного номера стали тем самым забвением, которое он искал. Он уснул почти мгновенно, окутанный смесью дорогого одеколона и простого, чистого запаха кожи Джисона. Утро в «Обсидиане» было похоже на похмелье после грандиозной вечеринки. Воздух был спёртым и пустым, приглушённый свет выхватывал из полумрака следы вчерашнего разгула. Оставшийся персонал, тихий и невыспавшийся, косился на них с немым вопросом и подобострастным страхом. Минхо дождался Джисона снаружи. Он стоял, прислонившись к чёрному лимузину, и курил, глядя на предрассветное небо, окрашенное в грязно-серые тона. Асфальт блестел от ночной влаги, и воздух пах зимней свежестью, снегом и выхлопными газами. Когда Джисон вышел, Минхо чуть не поперхнулся дымом. Исчезла вся та театральность, весь гламурный лоск. Перед ним стоял парень в поношенной чёрной худи, мешковатых джинсах, потрёпанных кедах и простой тёмной куртке, накинутой наскоро. За спиной болтался рюкзак. Этот настоящий, неприкрытый образ добил Минхо сильнее, чем мог бы любой стриптиз. — Тебе идёт, — проговорил Минхо, и в его голосе не было и тени насмешки. — Выглядишь... настоящим. Джисон фыркнул, подошёл ближе и жестом попросил сигарету. Минхо с наслаждением протянул пачку, прикурил ему от своей и наблюдал, как тот затягивается, щурясь от утреннего света. Он предложил подвезти, кивнув на лимузин. Джисон поморщился. — Метро в разы привлекательнее этого вычурного гроба на колёсах. Минхо вздохнул, но не стал настаивать. Единственное, на чём он настоял — так это на номере телефона. Настоящий. Личный. Джисон усмехнулся и кивнул на телефон в руке Минхо. — Там уже есть мой номер. Подписан. Минхо поднял бровь, достал телефон и нашёл его. Не «Ханни», а «Джисон». — Мне очень приятно, — он посмотрел на него, и в его глазах вспыхнула искра. — Не Ханни. Джисон. — Хан Джисон, — поправил тот, делая очередную затяжку. — Ханни — это первое, что пришло в голову. Всё-таки Хан. — Ли Минхо, — ответил он, уже без тени шутки. — Старший советник Такимото. — Он протянул руку для официального, делового рукопожатия, понимая всю абсурдность ситуации. Джисон протянул свою правую, все ещё держа в левой сигарету. Минхо пожал её, а затем, не отпуская, поднёс к губам и коснулся губами его костяшек. Кожа пахла табаком и холодным утром. — Я буду ждать следующего танца, — тихо сказал Минхо. — Но уже без водки. Джисон смущённо фыркнул, пытаясь скрыть дрожь, пробежавшую по спине от прикосновения. Он резко дотянулся до сигареты, затянулся так, что щёки втянулись, и внезапно подошёл вплотную. Встав на цыпочки, он выдохнул тёплый дым ему в чуть приоткрытые от удивления губы, быстрым движением коснулся его губ своими и тут же отпрянул, поправляя рюкзак на плече. — До встречи, синьор Минхо, — бросил он через плечо, используя слегка ироничное обращение к мафиози, услышанное в итальянских фильмах, и зашагал прочь, в сторону станции метро, помахав рукой на прощание. — Я тоже буду ждать. Минхо, ошарашенный, с губами, всё ещё хранившими вкус дыма и мимолётного поцелуя, не смог сдержать улыбки. Он смотрел, как худая фигура растворяется в утреннем городе, и поднял руку в ответном прощании. Да, он обязательно позвонит. Первым. Потому что впервые за долгие годы он чувствовал не обязанность, а жгучее, нетерпеливое желание. Желание снова увидеть, как в этих насмешливых глазах вспыхивает огонь.