Поцелуй шелкового дракона

Последние несколько месяцев жизнь Джисона напоминала бег по замкнутому кругу, где каждый виток был чуть уже и больнее предыдущего. Учеба на факультете дизайна, которая когда-то казалась билетом в будущее, превратилась в источник постоянного стресса. Родители, жившие в другом городе, присылали ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но не чтобы жить. Фраза «сынок, ты же взрослый, пора бы и самому подрабатывать» звучала в телефоне с завидной регулярностью. Он пытался. Официантом в кафе — уволили после двух недель, потому что он засыпал на ходу, перепутав заказ. Раздатчиком листовок — ушёл сам, поняв, что стоять восемь часов на ветру за копейки — это медленное самоубийство. Каждая попытка совмещать работу с учебой заканчивалась одинаково: он проваливал сессию, потом неделю отсыпался, ненавидя себя, и снова бросался на поиски. Идея бросить университет витала в воздухе, тяжелая и густая. Какой смысл мучиться, если вся жизнь уходит на то, чтобы просто выжить? Он наблюдал за одногруппниками, чьи главные заботы заключались в выборе вечеринки на выходные, и чувствовал себя инопланетянином. Его мир сузился до размеров крошечной комнаты в общежитии, заваленной эскизами, и бесконечного чувства усталости, въевшегося в кости. Отчаяние — плохой советчик, но единственный, кто оставался рядом. Мысли о том, чтобы продать хоть что-то, кроме своего времени и сил, начали казаться все менее абсурдными. Эскорт. Слово звучало грязно и опасно. Мужчины на вебкаме, как он вычитал на форумах, зарабатывали нестабильно и были вынуждены идти на унизительные вещи для своей, в основном, мужской аудитории. Мысль о том, чтобы идти в клуб и с кем-то переспать, вызывала леденящий душу страх. Это было слишком физически, слишком откровенно, слишком… по-животному. Однажды ночью, в состоянии полного бессилия, он зарегистрировался на одном из тех сайтов. Делал это с циничной усмешкой, почти как над самим собой. Заполнил анкету с предельной простотой: «Джисон, 22, 169 см, 68 кг. Учусь на дизайнера. Люблю тишину, кофе и старые фильмы. Ищу… взаимовыгодное общение». Фотографию выбрал нейтральную — селфи в свитере, где он смотрел чуть исподлобья, без улыбки. Отклики посыпались почти сразу. Большинство повергали в тоску. Сообщения от мужчин за пятьдесят, пестревшие похабными намеками и предложениями «снять номер на ночь». Женщины, чьи профили пахли дорогими духами и одиночеством, интересовались, «любит ли он доминировать» или «готов ли носить то, что ему скажут». Он сходил на пару встреч. Одна дама, элегантная и молчаливая, за ужином в дорогом ресторане попросила его описать ей, каково это — быть мужчиной. Другой, упитанный бизнесмен, после пары бокалов вина прямо заявил: «Ну что, поехали в мой мотель, поработаешь ртом». Джисон уходил с этих свиданий с чувством глубокой, разъедающей душу грязи. Это было не просто унизительно. Это было обесчеловечивающе. Он был не Джисоном, а набором функций: молодое тело, симпатичное лицо. Он решил забить. Удалил приложение. Лучше голодать, чем так. И вот, спустя неделю, когда он уже смирился с мыслью о новом раунде поисков работы, пришло новое сообщение. От нового аккаунта. Имя: Ли Минхо. Возраст: 31. Тон был другим. Вежливым, почти деловым: «Здравствуйте, Джисон. Прочел вашу анкету. Вы выглядите умным и спокойным парнем. Меня зовут Минхо. Мне 31 год. Я владею небольшим фитнес-бизнесом. Ищу постоянные, предсказуемые и уважительные отношения на условиях взаимной выгоды. Если вам интересно, предлагаю встретиться на нейтральной территории, скажем, в кофейне в центре, чтобы обсудить детали. Без обязательств, просто разговор». Никаких «котик», никаких намеков. Прямота и уважение к личным границам. Это было так непохоже на все предыдущее, что Джисон, уже наученный горьким опытом, с недоверием прочел сообщение трижды. Последний шанс. «Да я просто посмотрю, что это за человек», — подумал он с усталой покорностью судьбе. И написал в ответ: «Хорошо. Я свободен завтра вечером». Кофейня, которую выбрал Минхо, была тихой и дорогой, с мягким светом и запахом свежемолотых зерен. Джисон пришел заранее, нервно теребя рукав своего старого свитера, и заранее приготовился разочароваться. Он не был готов. Когда в дверь вошел Минхо, воздух в помещении, казалось, сгустился. Он не просто вписывался в пространство — он его заполнял. Ему действительно был тридцать один год, но в его осанке, в спокойной уверенности каждого движения была тяжесть и грация, казавшиеся ему не по годам. Он был одет просто — темные брюки, свитер, но каждая вещь сидела на его теле безупречно, подчеркивая мощь широких плеч и узкую талию. Его черные волосы были коротко стрижены, но несколько прядей у лица были выкрашены в ослепительный серебристый цвет, создавая поразительный контраст с кожей и темными, по-кошачьи внимательными глазами. Он был пугающе красив. Не как модель с глянца, а как нечто первозданное и сильное. Он подошел к столику, его взгляд быстро оценил Джисона — без наглости, но с пристальным интересом. — Джисон? Я Минхо. Приятно познакомиться. Его голос был таким же, как в переписке — мягким, ровным, лишенным притворства. Он заказал для них обоих эспрессо, не спрашивая, и Джисон, обычно ненавидевший, когда за него решают, на сей раз лишь кивнул. Разговор был не похож на собеседование или торг. Минхо задавал прямые, но не грубые вопросы. Слушал, не перебивая, пока Джисон, запинаясь и краснея, объяснял свое бедственное положение. Он говорил не о деньгах на развлечения, а о долгах за общежитие, о проездном, о том, что последнюю неделю питался в основном дошираком. — Я понимаю, — сказал Минхо, когда тот закончил. Его взгляд был серьезным. — Мои условия просты. Я предлагаю финансовую поддержку. Взамен я хочу… твое общество. Время. Внимание. Ничего из ряда вон. Свидания. Разговоры, — он сделал небольшую паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Физическая близость… не является обязательным стартовым условием. Я не тороплюсь и не требую. Но я надеюсь, что со временем, если между нами возникнет взаимная симпатия, наши отношения могут перерасти и в это. Мне нравится заботиться. И мне нравится, когда эта забота… ценится. Это было так далеко от всего, с чем сталкивался Джисон. Не «поехали в мотель», а «давай поговорим». Не «сколько стоишь», а «чего ты боишься?». Это сбивало с толку. — Я… согласен, — тихо сказал Джисон, сам не веря себе. Минхо кивнул, и на его губах тронулась едва заметная улыбка. В конце встречи, когда они вышли на улицу, он достал телефон. — Давай обменяемся контактами. И… дай мне номер своей карты. Джисон, ошеломленный, продиктовал. Через минуту на его телефон пришло уведомление о переводе. Сумма была достаточно крупной, чтобы покрыть его долги и прожить несколько месяцев без стресса. — Это аванс, — спокойно сказал Минхо. — За твое время сегодня. Спасибо за ужин. И он ушел, оставив Джисона на тротуаре с горящими щеками и вихрем противоречивых чувств — облегчения, стыда, любопытства и какого-то странного, щемящего предвкушения. Так началось их странное сосуществование. Минхо не был навязчив. Он писал ему ровно столько, чтобы поддерживать связь. Спрашивал, как дела, как учеба. Их свидания были простыми — ужин, прогулка, иногда кино. Минхо был прекрасным собеседником. Он мог говорить об искусстве, о бизнесе, слушал Джисона, когда тот с жаром рассказывал о своих проектах. Разница в девять лет ощущалась не как пропасть, а как надежная опора. Минхо давал советы, которые работали. Он не читал нотаций, а предлагал решения, и Джисон начал ему доверять. И начались подарки. Сначала это были книги, которые они обсуждали. Потом — коллекционная фигурка из аниме, о котором Джисон как-то обмолвился, что обожает. Потом букет дорогих, странных на вид цветов. «Просто так», — говорил Минхо. Затем пошли вещи. Свитер, который, как оказалось, был на размер больше — Минхо объяснил, что любит, когда на его партнере вещи свободного кроя. Пиджак. А потом, тонкая шелковая рубашка. — Примерь, — мягко просил Минхо, когда они были у него дома. — И сфотографируйся. Я хочу посмотреть. Джисону было неловко. Он чувствовал себя манекеном. Но в то же время… ему нравилось внимание. Нравилось, как Минхо смотрит на него — не как на вещь, а как на что-то ценное, что он собирает по крупицам. Он медленно раскрывался, как бутон под уверенными руками садовника. Начал рассказывать Минхо о своих страхах, не только финансовых, но и о страхе не состояться, о неуверенности в своем таланте. И Минхо слушал. Всегда. И в его ответах не было пустых утешений, была лишь твердая, ободряющая вера. Джисон ловил себя на том, что ждет их встречи. Что улыбается, увидев его имя на экране телефона. Их отношения все еще висели в странном подвешенном состоянии между договором и настоящей привязанностью. Но Джисон уже понимал, что для Минхо это никогда не было просто сделкой. Это было вложение. Вложение в него. В его будущее. И в нечто большее, что медленно, но верно начинало прорастать между ними — нежная, трепетная и очень, очень опасная зависимость. Их свидания стали наполняться новым, электрическим напряжением. Каждый поцелуй, который начинался как нежная проба, теперь длился вечность. Минхо был не просто участником — он был исследователем. Он мог часами, казалось, просто целовать Джисона, сидя в машине, припаркованной у темного парка, или на его диване в квартире. Его губы были мягкими, но настойчивыми, а язык скользил, изучая каждый изгиб, каждый вкус, выбивая из Джисона воздух и заставляя его голову идти кругом. Он целовал его так, будто это был единственный способ коммуникации, который имел в данный момент значение. Тот вечер в общежитии стал переломным. Тесная, заставленная книгами и эскизами комната, пахнущая дешевым кофе, казалась святилищем. Минхо, такой чужеродный в этом пространстве, был здесь хозяином. Их поцелуи быстро сошли с рельсов невинности. Они стали глубже, отчаяннее. Руки Минхо, обычно такие сдержанные, начали свой медленный, методичный путь под одеждой Джисона. Он не рвал ее, а снимал с такой неспешной, почти ритуальной торжественностью, что у того перехватывало дыхание. Каждый новый открытый участок кожи встречался его губами. Он целовал его шею, оставляя горячие, влажные следы, которые потом будут гореть под футболкой на лекциях. Он целовал его ключицы, тонкие запястья, ладони. Он спускался ниже, к плоскому, напряженному животу, и каждый его поцелуй был обжигающим клеймом. Джисон лежал, раскинувшись, его тело было одной сплошной струной, натянутой до предела, а разум плыл в тумане удовольствия. И тогда Минхо остановился. Его взгляд, тяжелый и темный, упал на явную выпуклость на брюках Джисона. Он видел его возбуждение, видел, как тот подавленно стонет, бедра непроизвольно подрагивают. Но вместо того, чтобы удовлетворить его, Минхо медленно покачал головой. Он мягко положил ладонь на его напряженный член, не сжимая, а просто ощущая его пульсацию. — Нет, — тихо сказал он, и его голос был хриплым от сдерживаемого желания. — Еще рано. И он ушел. Оставил Джисона одного в холодной, внезапно огромной комнате, изнывающего от неудовлетворенности, смущенного и с совершенно новым, жгучим пониманием: Минхо не просто хотел его тела, напротив же, хотел полного контроля над его желанием. Именно тогда Джисон интуитивно нашел ключ. В слегка дрожащем сообщении, прося о чем-то незначительном, он впервые написал: «Папочка, можно?» Ответ пришел почти мгновенно. Не просто согласие, а нечто большее — ощутимое удовлетворение, исходившее даже через текст: «Для тебя всё, что угодно, малыш». Это стало их кодом. Их игрой. Слово «папочка», произнесенное шепотом в поцелуе или написанное в сообщении, было магическим заклинанием, которое растворяло последние остатки дистанции, которую Минхо так тщательно выстраивал. Он позволял Джисону проявлять инициативу — садиться к нему на колени, целовать его первым, брать его сильную руку и прижимать к своей щеке. И каждый раз, когда Джисон это делал, он видел в этих кошачьих глазах не просто похоть, а нечто гораздо более глубокое — одержимость, гордость, нежность. И только когда Минхо окончательно убедился, что во взгляде Джисона, живет не расчет и не благодарность, а настоящая, трепетная влюбленность, он позволил случиться неизбежному. Это произошло в его квартире. Все было подготовлено с той же тщательностью, с какой он вел бизнес. Приглушенный свет, чистое белье, терпение. Он был его первым мужчиной. И Минхо сделал это не как захват, а как посвящение. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение было выверено и направлено на одно — убедиться, что Джисону это нравится. Он читал его тело, как открытую книгу, и останавливался при малейшем намеке на дискомфорт, шепча вопросы и лаская его, пока тот снова не расслаблялся. И когда все закончилось, и они лежали, сплетенные конечностями, в комнате повисла не неловкость, а глубокая, оглушительная тишина понимания. Что-то сдвинулось. Навсегда. Теперь, когда Минхо переводил ему деньги, это было не платой за услугу, а жестом заботы о любимом человеке. Когда Джисон называл его «папочкой», это было не игрой в подчинение, а ласковым прозвищем, полным доверия и обожания. Сделка растворилась, как сахар в горячем кофе, оставив после себя лишь насыщенный, сложный и бесконечно сладкий вкус чего-то настоящего. Это была уже не история «папика и содержанца», а история простых, настоящих Минхо и Джисона. И она только начиналась. Джисон ждал этот вечер с трепетом, который был куда сильнее, чем в их первые, неловкие свидания. Пять месяцев. Пять месяцев с того дня, как он, дрожа от страха и надежды, вошел в ту самую кофейню. Теперь он отмечал каждый их месяц с трогательным упорством, и Минхо, к его удивлению и восторгу, никогда не отмахивался от этого. Напротив, в его глазах загоралась та самая, редкая и потому бесценная искорка — смесь умиления и гордости. Сегодня все было идеально. Минхо, как всегда, оплатил такси до его роскошной квартиры. На столе ждал доставленный ужин из любимого ресторана Джисона, а рядом скромно стоял маленький, изящный букет — не розы, а какие-то нежные, похожие на звезды, голубые цветы, которые Джисон как-то обмолвился, что любит. Но главным событием вечера стала джакузи на просторном, застекленном балконе с видом на ночной город. Горячая вода, пузырьки воздуха и близость Минхо в полумраке быстро сделали свое дело. Страсть, всегда тлеющая между ними, вспыхнула ярко и стремительно. В пылу поцелуев, пытаясь стянуть с Джисона мокрые, обтягивающие шорты, Минхо не рассчитал силу. Резкий звук рвущейся ткани прозвучал неожиданно громко. На секунду они замерли, а затем Минхо тихо рассмеялся, его грудь вибрировала у самой щеки Джисона. — Кажется, я был слишком нетерпелив, — прошептал он, и в его голосе не было досады, лишь горячее торжество. Он с легкостью сорвал с него остатки ткани и отбросил в сторону, его руки сразу же вернулись на свое «законное» место — на бедра Джисона, прижимая его еще ближе. Позже, когда они, обмякшие и довольные, вышли из воды, Минхо мягко завернул Джисона в большой, пушистый халат. — Подожди тут, — сказал он, и его пальцы на мгновение задержались на его мокрых волосах. Джисон ожидал, что он принесет ему какие-нибудь свои спортивные штаны или старую футболку. Но когда Минхо вернулся, в его руках был не комок ткани, а нечто, свернутое с почти церемониальной аккуратностью. Он развернул его, и Джисон замер. Это было кимоно. Не просто халат, а изделие из тяжелого, узорчатого шелка цвета слоновой кости, с вышитым на спине драконом. Оно выглядело старинным и безумно дорогим. — Мне его шили на заказ, — тихо объяснил Минхо, отвечая на его немой вопрос. — Я его почти не носил. Он был… слишком ценен. Теперь он надевал эту ценность на Джисона. Его движения были медленными, почти благоговейными. Он расправил шелк на его плечах, его пальцы бережно задевали кожу. Он завязал пояс на его тонкой талии, но не туго, позволив полам кимоно мягко расходиться, открывая длинную линию смуглой кожи, худые ноги и намек на то, что оставалось совершенно обнаженным под струящейся тканью. Джисон почувствовал прилив смущения. Шелк был невероятно нежным, но его крой, его аура — все в нем казалось таким… женственным. Он посмотрел на свое отражение в темном стекле балконной двери, его собственное лицо, его короткие волосы, его угловатые плечи в этом изысканном, восточном одеянии. Контраст был поразительным. Но затем он посмотрел на Минхо. И все сомнения ушли. Тот смотрел на него с таким обожанием, с таким немым благоговением, словно видел перед собой не парня в чужом кимоно, а самое драгоценное свое сокровище, которое наконец обрело достойную оправу. Его большая, теплая ладонь легла на шелк на его груди, ощущая биение сердца. — Боже, — выдохнул Минхо, и его голос дрогнул. — Ты выглядишь… потрясающе. Как будто оно всегда должно было принадлежать тебе. И в этот момент, под его пылающим взглядом, в этом шелке, что пахло ими обоими — дорогим парфюмом Минхо и простым гелем Джисона, — любое неловкое ощущение растворилось. Оно сменилось странным, головокружительным чувством власти. Власти быть тем, ради кого хранимая годами вещь была наконец извлечена на свет. Власти быть тем, чья красота, пусть и нетрадиционная, заставляла такого сильного человека смотреть на него с таким трепетом. И когда Минхо наклонился, чтобы поцеловать его, его губы касались уже не просто Джисона. Они касались произведения искусства, которое он сам создал и которым бесконечно восхищался. Вечер плавно перетек в ленивую, уютную фазу. Остатки ужина стояли на столе, а они сами утонули в мягких подушках дивана, полулежа перед большим экраном. Какой-то старый, атмосферный фильм с томной музыкой и красивыми кадрами, но казалось, Минхо вообще не слышал диалогов. Весь его мир сузился до Джисона, закутанного в его шелковое кимоно. Его рука не покидала Джисона. То он медленно проводил ладонью по его голени, ощущая под шелком очертания кости и мышц, то перебирал пальцами складки ткани на его бедре, шепча что-то вроде: «Шелк... он был создан для такой кожи, как у тебя». Он был очарован. Очарован этим образом, который сам же и создал, и который, к его восторгу, начал нравиться и самому Джисону. Тот уже не съеживался, а лишь слегка краснел, принимая этот странный, феминный комплимент как нечто само собой разумеющееся. Джисон сидел, подперев голову рукой, делая вид, что смотрит фильм, но все его существо было сосредоточено на прикосновениях Минхо. Кимоно было коварным — оно то и дело расходилось, соблазнительно обнажая медовую кожу ключицы, часть груди, длинную линию бедра. В один такой момент, когда ткань сползла, открыв упругий, темный сосок, Минхо не выдержал. Он наклонился и прильнул к нему губами, оставив быстрый, обжигающий поцелуй. Джисон ахнул и смущенно потянул ткань обратно, пытаясь прикрыться. — Минхо! — его протест был скорее ритуальным, в его голосе звенел смех. Минхо в ответ лишь тихо рассмеялся, низкое, довольное мурлыканье, исходившее прямо из его груди. Он не отстранился, а лишь прижался щекой к его плечу, продолжая смотреть на него тем же пожирающим, обожающим взглядом. На экране в это время главные герои, охваченные внезапным порывом, начали медленный, страстный танец под тихую музыку. Минхо внимательно посмотрел на экран, потом на Джисона. Без лишних слов он поднялся с дивана и протянул ему руку. Приглашение было в его глазах — темных, серьезных и полных обещания. Джисон, сердце которого забилось чаще, положил свою руку в его и позволил поднять себя. Они встали посреди гостиной, в мягком свете торшера. Минхо положил одну руку ему на талию, ощущая под шелком ее тонкий изгиб, а другой взял его ладонь, закружившись тотчас в медленном, импровизированном танце. Это был не танец, а продолжение их разговора, их игры. Минхо прижимал его к себе, его губы снова находили его шею, его плечо, оставляя поцелуи везде, где шелк предательски сползал. Его шепот был горячим и пряным, как специя. — Ты представляешь, как ты выглядишь? — дышал он ему в ухо, пока они медленно кружились. — Шелк скользит по тебе, как вода... а под ним... вся эта красота, которая принадлежит только мне. И тут Джисон, поймав его взгляд, понял, какую власть он имеет. Желание снова закипело в нем, острое и настойчивое. Он знал, какая кнопка приведет этого могущественного, контролирующего человека в полное подчинение. Он притянулся ближе, так что его губы почти касались уха Минхо, и прошептал, вкладывая в слово всю ту дразнящую, соблазнительную нотку, которой научился у него: — Папочка... а разве твой малыш не заслужил большего внимания? Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Минхо замер на середине движения. Его пальцы сжали его талию почти болезненно, а в его глазах вспыхнул тот самый, дикий, одержимый огонь, который видел только Джисон. Вся его маска спокойствия и контроля рухнула в одно мгновение, сметенная этим единственным, волшебным словом. Он не сказал ничего в ответ. Ответом был его низкий, сдавленный стон и то, как он резко, почти по-звериному, притянул Джисона к себе, прекращая танец. Страсть, всегда тлеющая между ними, вспыхнула яростным пожаром, подпитанная игрой в доминирование и полной капитуляцией. Минхо, чье спокойствие было сметено одним-единственным словом, больше не сдерживался. Он подхватил Джисона на руки — тот казался ему невесомым, хрупким свертком из шелка и податливого тела, и почти бесшумно унес в спальню, оставив мир с его фильмами и ужинами далеко позади. Он уложил его на широкую кровать, и его губы снова нашли его, но теперь в них не было прежней исследовательской нежности. Это был голод. Глубокий, властный поцелуй, в котором он захватывал его дыхание, его слюну, его волю. Его язык проникал глубоко, помечая, заявляя права. Он отрывался на секунду, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть его лицо — запрокинутое, с помутневшими от желания глазами и покрасневшими, влажными губами. — Открой ротик, — скомандовал Минхо, его голос был низким и не допускающим возражений. Джисон послушно приоткрыл губы, и тогда Минхо медленно, с наслаждением растягивая момент, плюнул ему в рот. Густая, теплая капля слюны упала на его язык. Это было грязно, унизительно и невероятно возбуждающе. — Проглоти, — приказал Минхо, не отрывая от него горящего взгляда. Джисон сглотнул, чувствуя, как по его телу разливается волна стыдливого жара. Он ненавидел и обожал это одновременно. Обожал, потому что даже в этом акте абсолютного доминирования он чувствовал бездонное доверие к Минхо. Он позволял ему все. — Хороший мальчик, — похвалил его Минхо, и в его голосе прозвучало глубокое удовлетворение. Его губы поползли вниз, оставляя влажные следы на его шее, ключицах. Он добрался до груди и снова принялся за свою изощренную работу. Один сосок он захватил губами, лаская его языком, то нежно, то с легким пощипыванием зубами, заставляя Джисона выгибаться и стонать. Другой в это время он терзал пальцами — грубо оттягивая, пощипывая, доводя до той грани, где боль смешивалась с наслаждением в один ослепительный коктейль. Он знал, что Джисону это нравится, знал каждую его реакцию, и использовал это знание как инструмент. Не развязывая пояс кимоно, он лишь раздвинул его полы, обнажив его тело. Он проигнорировал трепетавший живот и сразу опустился к его напряженному, готовому члену. Его ладонь сомкнулась вокруг него — сначала грубо, почти болезненно сжимая, заставляя Джисона вздрогнуть. Затем, после очередного шлепка по внутренней поверхности бедра, он сменил гнев на милость. Его губы обхватили головку, и он начал медленно, сладко сосать ее, его язык играл с уздечкой, а пальцы в это время осторожно, но настойчиво готовили его к тому, что должно было случиться позже. Он проверял его готовность, помогая мышцам расслабиться, растянуться, полностью принять его. Это был идеальный баланс — боль и наслаждение, жесткость и нежность, полный контроль и абсолютное доверие. И в центре этого урагана был Джисон, полностью отдавшийся волне, что поднимал его все выше и выше. Его пальцы, скользкие от смазки, двигались внутри него с выверенной, почти хирургической точностью. Сначала один, растягивая, подготавливая каждую складку. Потом второй, входя глубже, находя те самые чувствительные точки, что заставляли тело Джисона вздрагивать и издавать прерывистые, хриплые вздохи. — Хорошо? — его голос был низким и густым, как мед, ворвавшийся в оглушительную тишину спальни. — Готов для меня, малыш? Джисон, с трудом ловя дыхание, мог лишь кивать, его лицо было уткнуто в подушку. Но Минхо ждал слов. Всегда. — Да... — выдохнул Джисон. — Папочка, пожалуйста... я хочу тебя. Этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Минхо медленно извлек пальцы, и его руки мягко, но уверенно перевернули Джисона, придав ему позу на четвереньках. Он поправил шелковое кимоно, сбившееся на его спине, пальцы скользнули по позвоночнику, обнажив на мгновение линию плеч, прежде чем ткань вновь мягко упала. Он смотрел, завороженный, как шелк струится по его изгибам, как контрастирует дорогая ткань с покрасневшей от стыда и возбуждения кожей. Затем его ладонь с силой, с гулким хлопком, опустилась на его ягодицу. За первым шлепком последовал второй, оставляя на медовой коже алые, жгучие отпечатки. Каждый удар выбивал из Джисона тихий, сдавленный стон, и его тело инстинктивно подрагивало, но не уворачивалось, а лишь сильнее выгибалось навстречу. Оставив его в этой позе полной уязвимости и доверия, Минхо на мгновение отступил. Звук рвущейся упаковки, шуршание латекса — все это было частью ритуала. Он вернулся, уже защищенный, с бутылочкой смазки в руке. Он выдавил холодную, прозрачную жидкость себе на ладонь и размазал ее по своему напряженному члену. Затем он поднес наконечник к самому центру Джисона и выдавил еще одну порцию, направляя струю прямо на сжимающееся от неожиданности мышечное кольцо. Он наблюдал, как тот вздрагивает от холода, как липкая жидкость стекает вниз, смачивая мошонку и основание его собственного члена. Зрелище было настолько откровенным и развратным, что у него перехватило дыхание. Только после этого он наклонился и, используя смазанную головку, как кисть, начал водить ею по его ягодицам, иногда с легким, звучным шлепком касаясь кожи. — Вот так, — прошептал он, его губы были у самого его уха. — Совсем скоро. Терпи для папочки. И тогда он вошел. Медленно. Неумолимо. С каждым сантиметром он чувствовал, как тело Джисона принимает его, как оно обволакивает его тугой, горячей влагой. Это не было грубым взятием; это было ритуальное соединение, где нежность граничила с животной интенсивностью. Его руки не забывали о нем. Одна ладонь легла на его грудь под шелком, сжимая ее, большой палец находил сосок и терзал его. Другая опустилась между его ног, обхватив его твердый, истекающий смазкой член, и начала двигаться в такт своим толчкам. Темп нарастал постепенно, синхронизируясь с его дыханием и стонами Джисона. Каждое «папочка», вырывавшееся у того в момент особенно глубокого проникновения, заставляло Минхо стонать в ответ и входить еще резче, еще властнее. Он был дирижером этой симфонии плоти, где каждое прикосновение, каждый звук был и вопросом, и ответом, подтверждением их странной, прекрасной и абсолютной связи. Он слушал его, читал его тело, как открытую книгу, и давал ему ровно то, что тот не мог вымолить словами, но так отчаянно жаждал всем своим существом. — Папочка... пожалуйста... сильнее, — вырвалось у Джисона, его голос был сорванным, полным отчаяния и желания, которое уже невозможно было сдержать. Минхо, чье тело было покрыто тонкой пленкой пота, замер на мгновение. Вместо того чтобы уступить, он, наоборот, замедлил и без того размеренный ритм до невыносимой, томной неги. — А ты уверен, малыш? — его губы прикоснулись к влажной коже между лопатками Джисона. — Ты же мой хороший, послушный мальчик. Ты точно готов принять папочку как следует? Это было пыткой. Сладостной, изощренной пыткой. Джисон застонал, бессильно уронив голову на простыни, его пальцы вцепились в ткань кимоно. — Да! Клянусь, да! — его слова почти перешли в рыдание. — Пожалуйста, не мучай... Мне нужно... нужно больше… В ответ Минхо лишь рассмеялся — тихим, счастливым смехом человека, держащего на ладони все сокровища мира. Он не спешил. Его руки снова поползли по телу Джисона, замедляя время. Ладони скользили по шелку, ощущая трепет мышц под ним, затем остановились на его талии. Его большие пальцы впились в выступающие тазобедренные косточки, цепко хватая его, будто желая ощутить самую его суть, самый хрупкий каркас. Он заставил его сделать глубокий, дрожащий вдох, а затем — медленный, прерывистый выдох. И только тогда, выдержав эту бесконечную паузу, он дал ему то, о чем тот молил. Его толчки стали совсем другими — грубыми, жесткими, почти яростными. Они были лишены прежней ритмичной нежности, это было прямое, животное взятие. Каждое резкое, глубокое вхождение выбивало из Джисона громкий, неприкрытый стон, заставляя его пальцы впиваться в простыни, а сознание мутиться от переизбытка ощущений. Это было слишком, это было больно и невыносимо хорошо, это стирало границы, оставляя только всепоглощающую физическую реальность. Джисон не выдержал и десяти таких толчков. С громким, сдавленным криком его тело затряслось в мощном оргазме, волны наслаждения выжигали все внутри, а Минхо, не останавливаясь, лишь глубже входил в него, наблюдая, как его спина выгибается, а пальцы судорожно сжимаются. Он продлил его оргазм, продолжая двигаться, и лишь когда почувствовал, как тело под ним окончательно обмякло, позволил и себе достичь пика, с низким, гортанным рычанием, в котором растворилось все его напряжение. Тишина, наступившая потом, была густой и сладкой. Минхо медленно, бережно вышел из него и рухнул рядом, его дыхание постепенно выравнивалось. Он повернулся на бок, и в его глазах не осталось и следа от недавней хищной ярости — только бесконечная, умиротворенная нежность. Он протянул руку и провел пальцами по взъерошенным волосам Джисона. — Все в порядке, малыш? — его голос снова стал тем самым, глухим и бархатным. — Ты был таким храбрым. Таким прекрасным. Джисон, все еще не в силах говорить, лишь мычал что-то в ответ и прижимался к его ладони, как котенок. — И знаешь, — продолжил Минхо, его пальцы коснулись шелка на плече Джисона, — это кимоно... оно твое. Я дарю его тебе. Джисон наконец открыл глаза и фыркнул, слабая улыбка тронула его губы. — Чтобы я носил его для тебя? — его голос был хриплым. — Чтобы ты носил его для себя. Потому что оно на тебе — самое красивое, что я когда-либо видел, — поправил его Минхо без тени насмешки. Потом он хихикнул. — Но, если захочешь надеть его для меня... я не буду против. Они полежали еще несколько минут в тишине, прежде чем Джисон, обретя дар речи, лениво потянулся. — Папочка... а мороженое можно? — он посмотрел на него с преувеличенно-жалостливым выражением лица. — Я же так хорошо себя вел и так... старался. Минхо рассмеялся, полный и счастливый. — Можно все, что угодно, глупыш. Тебе не нужно ничего выпрашивать, — он повернулся к нему, и его взгляд стал серьезным, хотя улыбка не сошла с губ. — Ты понял? Я даю тебе все это не потому, что это наша договоренность. Я даю тебе это, потому что я влюблен в тебя. Просто запомни это. Джисон замер, и его собственное сердце наполнилось таким теплым, ярким светом, что, казалось, могло осветить всю комнату. Он не сказал ничего в ответ. Он просто уткнулся носом в шею Минхо, в его безопасный, родной запах, и кивнул. Слова были уже не нужны. В этой тихой комнате, пахнущей сексом, шелком и обещанием мороженого, они нашли нечто гораздо большее, чем любая сделка. Они нашли дом.