рядом со мной твои часы остановятся

      Назар обожает прикосновения. Он ластится, как кот, подставляется под ладони всем телом, — Никиту это удивляет каждый раз, как в первый.       Тогда, в первый раз, ему просто вышибло все пробки. После клэша они бухали на какой-то убитой хате на Соколе: он вышел покурить на балкон, Назар сидел там на корточках, привалившись к стене спиной, лицо почти закрыто узким светлым козырьком. Он подкурил Никите, затянулся сам. Дым лениво, акварельными разводами, полз в щель между створками балконных окон, цеплялся за кепку. Они оба были ужасно пьяными; адреналин и азарт занимали всё место внутри, как гелий — в шарике, даже через несколько часов после баттла. Кажется, это Никита первым выдохнул дым прямо Назару в рот — и охуел по всей длине от того, что тот ответил: залез языком чуть ли не в гланды, прохладные пальцы оказались под Никитиной футболкой, и он торопливо положил свою ладонь на плечо — чуть не застонал от того, как Назар всем собой подался в руку. В гостиницу к Никите они тогда уехали вместе. И он подумал, что это будет одноразовая, пьяная история, но как-то вышло, что нет.       Никита ведет ладонью по предплечью, прослеживает сухой рельеф плеча и выступающие на бицепсе вены, мягко, едва касаясь. Назар фыркает и привычно ошеломляюще жмётся к руке, тянется ближе. Никита обводит большим пальцем линию челюсти и скулу: эти ёбаные скулы всё ещё царапают пол, но теперь они царапают и Никиту тоже — почти физически, подушечки пальцев и где-то внутри живота, где сидит горячий плотный комок. Назар прикусывает его палец: зубы острые, как у кота; втягивает в рот, там тепло и влажно. Никита шумно выдыхает, другую руку подсовывает под поясницу, прижимает ближе к себе, под ладонью — гладкая, чуть влажная кожа, напряжённые мышцы, ложбинка позвоночника; Назар горячий, как печка, он дышит часто и тяжело, Никита ловит выдохи губами.       Назар снова фыркает, на этот раз — нетерпеливо: «Ну что ты лижешься», — ему мало поцелуев, мало рук, всегда мало: он быстрым и сильным движением переворачивает Никиту, усаживается сверху на бедра, так плотно, с ума сойти, прижимается, сам облизывает шею, там, где под ключицей выступил пот, уголок губ, толкается внутрь рта языком, Никита не может — не хочет — ему противиться, только сжимает крепче ладони на пояснице, притягивает ближе, проталкивает пальцы под пояс джинс, сжимает крепкие ягодицы; Назар стонет ему в рот.       Ремень, кстати, на нём совершенно идиотский, как обычно — на любом другом смотрелось бы смешно, а Назару идёт: крупные бляхи, цепочечный обвес, к цепочкам пристёгнуты чехол от наушников и ключи — холодные, они обжигают Никите живот. И с пряжкой приходится сражаться, потому что оторваться от его губ невозможно, и всё время хочется бросить металлический холод, почувствовать тепло кожи. У Назара горячий язык, чуть шершавый, Никита чувствует его под челюстью, там, где колотится в стенки сосудов пульс, — он проходится широким движением, шипит что-то неразборчиво, кусает, — Никиту как электричеством прошивает, разрядом от шеи до паха, как будто напряжение и без того не зашкаливает — не снизишь никаким регулятором.       — Вечно возишься, — обжигает ухо выдохом, пальцы никак не могут разобраться с ремнём и пуговицей, Назар со смешком выпрямляется, ещё плотнее прижимаясь к бёдрам, член у Никиты стоит так, что больно; упирается в плотную джинсовую ткань. Назар быстро раздевается сам и стаскивает штаны с Никиты, садится на пятки, разглядывает, склонив голову набок — глаза ледяные, как обычно, но в зрачках горит тёмное пламя, Никиту от этого плавит, как шестнадцатилетку. Он порывается их перевернуть, оказаться сверху, но Назар кладёт на грудь ладонь властным движением, ему невозможно сопротивляться — прикосновение обжигает, кажется, на коже должен остаться красный след ожога — Никита был бы совсем не против, если бы каждое прикосновение оставляло на нём клеймо.       Никита разглядывает его снизу вверх: Назар весь состоит из прямых линий и острых углов. Взглядом гладит линию челюсти, тени под скулами, поджарый торс, линии рёбер, крошечные напряжённые соски, — коснулся бы, проследил пальцами, но призрак ладони всё ещё лежит на груди невесомым, невозможным грузом. Назар тянется за тюбиком на тумбочке, зубами открывает крышку, выдавливает в ладонь смазку: капля вылетает мимо, падает Никите на живот холодным поцелуем; он вздрагивает. Ему, в целом, всё равно, кто будет сверху, он с Назаром вообще на всё согласен, но когда тот тянется к себе, вдоль позвоночника пробегает горячая волна. И руки сами тянутся к нему, помочь, подготовить, но Назар выдыхает: «Лежи!», — и Никита остаётся смотреть, как Назар вставляет в себя палец, другой рукой опираясь на кровать; смотрит на вены, обвивающие его предплечья змейками, на кадык, который ходит под кожей, когда он сглатывает и выдыхает. Ни одна порнуха не может быть более развратной, думает Никита. Кажется, он мог бы кончить, просто глядя на это.       — Вообще ничего не дашь мне сделать? — выдыхает он. Получается почти без голоса и как-то жалобно, и Назар хитро улыбается, бросает на него тёмный взгляд из-под полуприкрытых ресниц, выдыхает, наклоняется, кусает за нижнюю губу — но поцеловать не даёт, приподнимается на коленях и медленно, мучительно медленно садится сверху. У Никиты темнеет в глазах, и кажется, что он проваливается в жерло вулкана, так это обжигающе, и тесно, и невыносимо хочется больше. Он всё-таки кладёт ладони на бёдра, придерживает, хотя ужасно хочется потянуть вниз, — и ждёт, что Назар снова начнёт шипеть, но тот только упирается ему в плечи руками, и приходится напрячь их, чтобы не подломились локти.       Наконец Назар начинает двигаться: сначала всё так же медленно, а затем быстрее и быстрее — и упирается локтем в матрас рядом с Никитиным лицом, прижимается грудью. Никита ловит его губы, горячие выдохи, сдавленные стоны, и бесконечно гладит спину, широкие плечи, напряжённую шею, выбритый затылок. Он знает, что Назар любит быть сверху, чтобы всё контролировать, но сил сдерживаться больше нет, и он сам двигается навстречу, ещё сильнее, ещё плотнее. У Назара вырывается стон, Никита слизывает его с губ со смешком, под ладонями ходят лопатки, — он сжимает пальцы, влажная кожа скользит под подушечками. Жар разворачивается внутри, раскатывается из живота по телу, и Никите кажется, что он больше не продержится и секунды; он чувствует, как напрягаются все мышцы и что-то внутри дрожит, готовое порваться. Он проталкивает руку между их телами, касается члена, обхватывает рукой — Назар задушенно рычит и кусает его в плечо. Никита в ответ замедляется, пытается одновременно двигать бёдрами и ладонью, целует Назара, прикусывает его губу, крепче цепляется пальцами за спину — всё равно кончает первым, и мир вокруг перестаёт существовать, потому что Назара слишком много; он всегда, всегда делает это с ним.       — Так и оставишь меня, мудила? — выдыхает в ухо Назар, и Никита коротко смеётся в ответ, ускоряет движения руки, обводит большим пальцем головку, — Назар прикусывает ему мочку, обжигает кожу выдохом, кончает со стоном и скатывается с него, вытягивается рядом.       — Ты невозможный, — говорит Никита, вытирая ладонь о простыни; Назар удовлетворённо хмыкает и подползает ближе, под бок. Никита поглаживает его под челюстью, как кота, и думает, что это какое-то сумасшествие. Но ему всё нравится.