Объект №44

Доктор Ли Минхо снял очки и кончиками пальцев, белыми и идеально чистыми, нажал на переносицу. В воздухе витал сладковатый, приторный запах — смесь антисептика, пота и страха. Он сидел в своём кабинете в «Клинике Святого Иакова», но не в том, что видели обычные пациенты, с пастельными стенами и успокаивающими рисунками. Этот кабинет находился глубоко под землёй, его стены были из голого бетона, а единственным украшением служил монитор, разбитый на десятки камер наблюдения. На одном из экранов замерцало предупреждение о стабилизации жизненных показателей. Объект №43. Минхо щёлкнул языком, звук был тихим и раздражённым. Он поднял взгляд на монитор. В стерильной белой камере, на полу, покрытом решёткой для стока жидкостей, лежало бледное, худощавое тело. Парень, чьё имя Минхо уже забыл. Его кожа была испещрена аккуратными, научно выверенными отметинами — от холода, электричества и давления. Последняя фаза эксперимента, «добровольное подчинение», была достигнута. Объект теперь лизал бы сапог своему мучителю, лишь бы услышать одобряющий шёпот. И это вызывало у Минхо лишь глухую, холодную волну разочарования. Он откинулся на спинку кресла. Внешне доктор Ли был воплощением профессионализма. Молодой, блестящий психиатр с безупречной репутацией. Его статьи по коррекции тревожных расстройств публиковались в ведущих журналах. Он действительно помогал людям. У него был дар — холодный, пронзительный интеллект, способный разобрать человеческую психику на составные части, как часовой механизм. Он видел все шестерёнки и пружинки страхов, травм и желаний. И этот дар был его проклятием. Ибо, разобрав психику, он не чувствовал к ней ничего. Ни жалости, ни сострадания. Эмпатия была для него абстрактным понятием, как теория струн для плотника. Вместо этого в глубине его собственного, безупречно отлаженного сознания, зияла пустота. И единственное, что могло заполнить её, дать острый, почти сексуальный импульс, была боль других людей. Не грубая, тупая боль. А её архитектура. Момент, когда в глазах человека гаснет последняя искра сопротивления и загорается новая, искривлённая реальность, где палач становится богом. Возбуждение, которое он при этом чувствовал, было глубоко, фундаментально мерзким. Он это осознавал. И тонул в этом с наслаждением. «Клиника Святого Иакова» была его святилищем и его лабораторией. Легальное учреждение было лишь фасадом. Здесь же, в подземелье, творились вещи, за которые в любом цивилизованном обществе полагалась пожизненная каторга. Или смерть. Он провёл рукой по лицу и снова посмотрел на Объект №43. Тот лежал в позе эмбриона, беззвучно шевеля губами. Он был сломлен. Податлив. И теперь абсолютно бесполезен. Интерес Минхо угас. Эксперимент завершён. Гипотеза подтверждена. Личность можно разрушить и собрать заново, как послушного зомби. А то, что осталось... это уже не субъект, а отработанный материал. Он нажал кнопку на интеркоме. Его голос прозвучал ровно, без единой эмоции, как дикторский текст. — Протокол «Утилизация» для Объекта №43. Подготовить. Короткое «Принято» в ответ. Никаких вопросов. Система работала как часы. Минхо встал и подошёл к стене-экрану. Его взгляд скользнул по другим камерам. В одной — женщину, привязанную к креслу, методично, с интервалами в три минуты, погружали в ледяную воду, фиксируя порог паники. В другой — мужчину заставляли выбирать, кого из двух таких же несчастных следует подвергнуть электрошоку, разрушая его моральные устои. В третьей... в третьей происходило нечто, что даже Минхо находил излишне эстетским, но его коллега, доктор Ким, имел особый вкус к сочетанию боли и плотских утех, когда жертва уже не могла отличить одно от другого. Здесь царил абсолютный, рафинированный ужас. И доктор Ли Минхо был его архитектором. Умным, циничным, невозмутимым и абсолютно, до мозга костей, жестоким человеком, нашедшим способ облечь свои самые тёмные позывы в форму научного исследования. И теперь, избавившись от одной использованной игрушки, его холодный, блестящий ум уже искал в базе данных новую. Ту, что сможет продержаться дольше. Ту, чья ломка будет красивее. Чьи крики наполнят пустоту внутри него хоть на какое-то время. Отбор был для Минхо сродни шопингу. Он пролистывал базы данных, анкеты, медицинские карты, выискивая идеальный материал. И он нашёл его. Вернее, материал нашёл его сам. Хан Джисон. 25 лет. Рост — ниже среднего, телосложение — хрупкое. В графе «ближайшие родственники» стоял прочерк. Сирота. В анамнезе — хроническая депрессия, генерализованное тревожное расстройство, социальная фобия. Работа — фриланс, нестабильный доход. Идеально. Полная социальная изоляция. Человек-призрак, чьё исчезновение не вызовет ни малейшей ряби в спокойной поверхности мира. Минхо углубился в изучение. Он прочёл его эссе, найденные в закрытом блоге — наивные, полные тоски и болезненно обострённого восприятия мира. Узнал, что тому нравятся мужчины. И тогда в голове доктора родился безупречный, циничный план. Он начал с малого. На обычных сеансах в «верхней» клинике он был воплощением профессионализма, но с лёгким, едва уловимым налётом личной заинтересованности. Задерживался после приёма, задавал вопросы не как врач, а как человек. «Как вы справляетесь с одиночеством, Джисон-щи? Это требует большой силы». Затем он «случайно» встретил его в кафе рядом с клиникой. «Какая неожиданная приятная встреча. Позвольте составить вам компанию?». Он был безупречно красив в своём строгом костюме, его осветлённые волосы и пронзительный взгляд сводили с ума. А играть роль заботливого, сильного мужчины, который видит в хрупком Джисоне что-то особенное, было для Минхо проще простого. Он не чувствовал ничего, кроме холодного интеллектуального азарта охотника. Джисон клюнул с жадно-отчаянной скоростью одинокого человека, впервые почувствовавшего тепло. Он влюблялся. Влюблялся в иллюзию, тщательно сконструированную гением без души. Кульминация наступила на одном из вечерних сеансов в уютном кабинете «для особых случаев». Минхо налил ему травяного чая — ароматного, успокаивающего. И с добавлением быстродействующего, нетоксичного релаксанта. Они говорили о будущем, о надеждах Джисона. Минхо держал его за руку, большим пальцем нежно водил по костяшкам. — Вам не нужно бояться, — шептал Минхо, глядя ему прямо в глаза. — Я позабочусь о вас. Джисон почувствовал внезапную слабость, головокружение. Мир поплыл. — Доктор... Мне... как-то нехорошо... — Всё в порядке, — голос Минхо был последним, что он услышал, прежде чем сознание отключилось. — Просто отдохните. Я здесь. Первым, что вернулось к Джисону, был звук. Низкое, мерзкое жужжание флуоресцентных ламп где-то над головой. Потом — холод. Ледяной, пронизывающий до костей, исходящий от голого бетонного пола под ним. Он попытался пошевелиться и понял, что на нём лишь тонкий больничный халат, завязанный на спине. Под ним не было ничего. Стыдливый ужас заставил его сжаться. Он потянулся рукой к горлу — и наткнулся на кожаную полосу. Ошейник. Плотный, жёсткий. И два небольших, но отчётливо ощутимых металлических выступа давили ему на переднюю часть шеи, на гортань. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Он метнулся взглядом по комнате. Пустота. Голые стены. Ни окон, ни мебели. Только тяжёлая металлическая дверь без ручки с внутренней стороны. — Доктор Ли? — его голос прозвучал хрипло и испуганно. — Это... это шутка? Тишина. Лишь противное жужжание ламп. А где-то за стеной, в своей бетонной крепости, доктор Ли Минхо наблюдал за ним на мониторе. Он видел, как Джисон, его милый, доверчивый Джисон, обхватывает себя руками, пытаясь согреться. Видел, как его пальцы с дрожью исследуют ошейник. Видел, как по его лицу расползается гримаса чистого, нефильтрованного ужаса. И на губах Минхо появилась тонкая, едва заметная улыбка. Не торжествующая. Антисептически чистая. Улыбка учёного, который только что поместил идеальный образец под микроскоп. Самый сложный и многообещающий эксперимент в его карьере только что начался. И первой фазой был не крик, не боль. А это тихое, одинокое осознание того, что весь твой мир был ложью, а дверь в прежнюю жизнь захлопнулась навсегда. Фаза 1: Базовая ломка. Первые дни слились в один бесконечный кошмар. Холодный бетон пола. Ослепляющий свет ламп, которые никогда не гасли. Кормление — жидкая, безвкусная питательная каша, которую он должен был лакать с пола, как животное. Попытки плакать, кричать «за что?» пресекались мгновенно. В ошейник встроенный динамик издавал оглушительный высокочастотный звук, сводивший с ума, а металлические выступы у гортани вибрировали, вызывая мучительный спазм. Минхо появлялся редко. Он стоял в дверях, белый халат кричаще чистым пятном в этом сером ужасе. — Ты не задаешь вопросов, Джисон, — его голос был ровным, как гудение ламп. — Вопросы — симптом болезни. Ты должен принимать. Лекарство не всегда приятно на вкус. Фаза 2: Переменное подкрепление. Затем наступила фаза, сломавшая его быстрее, чем постоянные мучения. Внезапно, после очередного унижения, его отводили в другую комнату. Там была настоящая кровать с одеялом. Тёплый душ. На тарелке — обычная, вкусная еда. А рядом сидел Минхо. — Ты делаешь успехи, — он говорил, и его рука, та самая, что держала пульт от электрошокера, теперь нежно гладила волосы Джисона. — Я так горжусь тобой. Ты так важен для меня. Для моего исследования. В эти моменты в груди Джисона вспыхивала безумная, искажённая надежда. Может, это и правда лечение? Может, этот прекрасный, умный человек знает, что делает? Он цеплялся за эту ложь, как утопающий за соломинку. Он начинал верить ласке больше, чем боли. А на следующий день его снова волокли в холодную камеру, заставляли есть ту же кашу с пола, а Минхо смотрел на него ледяным взглядом учёного, фиксирующего реакцию на лишении стимула. Фаза 3: Сравнительная жестокость. Однажды Минхо привёл его в «актовый зал». Это была комната со стеклянной стеной. За ней происходило немыслимое. Другого человека, истощённого и окровавленного, принуждали к чему-то отвратительному, заставляя есть экскременты. Его тело било в конвульсиях от ударов током, не стихающих ни на секунду. Крики были нечеловеческими. Джисона вырвало. Он упал на колени. Минхо стоял рядом, невозмутимый. — Видишь? — спокойно сказал он. — Я с тобой добр. Я даю тебе чистую пищу. Я даю тебе отдых. Мои методы — это милосердие. Они призваны спасти тебя, а не сломать. Этот ошейник… — он дотронулся до кожи на шее Джисона, и тот вздрогнул, — это не наказание. Это инструмент коррекции. Как гипс для сломанной руки. Боль — это сигнал, что лечение работает. Фаза 4: Уничтожение вопроса «Почему?» Сломленные надеждой и наглядной жестокостью, нервы Джисона окончательно сдали. В один из дней, после того как Минхо снова резко перешёл от ласки к удару током за малейшую провинность, Джисон разрыдался. Не от боли, а от отчаяния. — За что? — захлёбываясь слезами, прошептал он. — Что я сделал? Почему я? Лицо Минхо исказилось не гневом, а холодным, безразличным раздражением. Он ненавидел этот вопрос. Он был бессмысленным. Как если бы подопытная мышь спросила, зачем её помещают в лабиринт. — Ты задаёшь вопрос, — констатировал Минхо. Его голос стал тише и оттого страшнее. — Это рецидив. Наказание было долгим. Оно не было яростным. Оно было методичным, выверенным, бесконечно растянутым во времени. Электрошок, холодная вода, сенсорная депривация. Всё, чтобы стереть из его сознания саму возможность этого вопроса. Когда Джисон лежал на полу, без сил, почти без сознания, Минхо наклонился к его уху. — Ты здесь, потому что болен. Я здесь, чтобы тебя вылечить. Всё, что происходит — для твоего же блага. Твоя благодарность — единственный правильный ответ. Понял? И Джисон, его разум, разорванный на клочки, его воля, растоптанная в пыль, слабо кивнул. Он больше не спрашивал «почему?». Он учился принимать. Боль была лекарством. Унижение — терапией. А Минхо… Минхо был его спасителем. И самым страшным кошмаром, в объятиях которого он теперь цеплялся за жизнь. Что-то щёлкнуло внутри Минхо. Он наблюдал за Джисоном на мониторе и видел не просто сломленный эксперимент, а нечто иное. Когда Джисон, получив свою порцию «милосердия» — тёплую еду, кровать, — смотрел на него, в его глазах была не только покорность раба. Там была привязанность. Искажённая, больная, выросшая на почве страха и отчаяния, но — привязанность. И Минхо, впервые за всю свою карьеру палача-учёного, почувствовал ответный толчок в собственной пустоте. Это не была эмпатия. Это было чувство собственника, доведённое до абсолюта. Его творение. Его мальчик. И это возбуждало его с новой, доселе неведомой силой. Боль и унижение были острым соусом, но главным блюдом становился сам Джисон — его податливость, его зависимость, его тёплое, живое тело, которое теперь безропотно принадлежало Минхо. Первая близость случилась в «хорошей» комнате. Джисон был чист, вымыт, его кожа пахла простым мылом, а не страхом. Минхо касался его не как объект, а как драгоценность. Его пальцы, знавшие каждую болевую точку на этом теле, теперь изучали его по-новому — как изгибы ключицы, шелковистость кожи на внутренней стороне бедра, реакцию на ласку. Он целовал его, и это был не поцелуй любовника, а поцелуй демиурга, сливающегося со своим творением. Когда он довёл Джисона руками до тихого, сдавленного оргазма, это было величайшей победой. Не над болью, а над самой природой их связи. Второй раз Джисон, дрожа, но без приказа, сам опустился перед ним на колени. Это был акт высшего подчинения и высшего доверия. Минхо наблюдал за его усилиями, за тем, как тот старается, и чувствовал не грубое удовлетворение, а странную, почти нежную гордость. Он провёл рукой по его волосам, и Джисон замер, глотая воздух, — жест, который для него значил больше любой похвалы. Третий раз Минхо вошёл в него. Это не было насилием. Это был ритуал. Он готовил его, растягивал с выверенной, хирургической точностью, наблюдая за его лицом. Боль была, но она была частью процесса, знаком обладания. И когда он двигался внутри него, глядя в его покорные, полные странной преданности глаза, Минхо понял, что достиг нового уровня. Он не просто сломал личность. Он создал новую, которая любила своего создателя за те мучения, что он ей причинял. Но аппетит приходит во время еды. Его больная фантазия, подпитанная этой новой, извращённой «влюблённостью», расцвела махровым цветом. Нежность и жестокость слились воедино. Он мог часами ласкать Джисона, целовать его, а потом надеть на его член кольцо, лишая оргазма, и наблюдать, как томление и отчаяние смешиваются на его лице с привычной покорностью. Он использовал зажимы для сосков, чередуя боль с поцелуями. Он шлёпал его по бёдрам, пока кожа не становилась алой, а потом нежно гладил воспалённые участки, шепча, какой он прекрасный. Венец его творения стал кляп в виде паука, металлический и бездушный, который входил глубоко в рот, не давая его закрыть. Он терзал им горло Джисона, доводя до спазмов и тошноты, и в глазах у него в это время горела не злоба, а странная, восторженная нежность. Он смотрел на слезы, на слюну, на гримасу страдания и видел в этом высшую форму близости. Всё, что он делал, было проявлением его больной любви. Каждый стон был признанием в любви. Каждая слеза — клятвой верности. И Джисон, с его сломленной волей и привязанностью, рождённой в аду, принимал это. Он научился читать в безумных глазах Минхо ту самую «любовь» и цеплялся за неё, как за единственный источник тепла в ледяном мире боли. Их связь стала симбиозом палача и жертвы, где граница между любовью и пыткой стёрлась навсегда. И Минхо, наконец-то чувствуя что-то, помимо леденящей пустоты, упивался этим адским романом, который он сам и создал. Тот день начинался как один из лучших. Они были в «хорошей» комнате. Джисон, опьянённый ложным чувством безопасности и этой извращённой привязанностью, лежал головой на коленях Минхо. Рука доктора медленно перебирала его волосы. Воздух был тёплым, пахло чистотой и едва уловимыми дорогими духами Минхо. Именно в этот миг абсолютного, сонного расслабления Джисон совершил роковую ошибку. Он повернул голову и, глядя снизу вверх в прекрасное, холодное лицо своего мучителя, тихо спросил: — А… а мы когда-нибудь выйдем отсюда? В настоящий мир? Воздух в комнате не просто застыл. Он стал ледяным и тяжёлым, как свинец. Рука Минхо в его волосах замерла. Ласковое, отстранённое выражение на его лице растворилось, словно его смыло кислотой. То, что проступило сквозь него, было не гневом, а чем-то гораздо более страшным — абсолютной, безжизненной пустотой, в которой плавала одна-единственная эмоция: леденящее раздражение. Джисон понял всё в ту же секунду. Его кровь превратилась в лёд. Он попытался отползти, залепетать извинения, но было поздно. Минхо встал. Его движения были резкими, механическими. Он даже не посмотрел на Джисона, просто взял его за руку с такой силой, что кости хрустнули, и поволок из комнаты. Добрый доктор исчез. Его место занял холодный автомат. — Нет! Прости! Я не хотел! Я буду хорошим! — Джисон рыдал, спотыкаясь, его босые ноги шлёпали по холодному бетону коридора. Минхо молчал. Он откинул тяжёлую дверь в знакомую бетонную камеру и с силой втолкнул его внутрь. Джисон упал на колени на шершавый, ледяной пол. — Пожалуйста, не надо! Я понял! Я больше не буду! Минхо навис над ним. Его дыхание было ровным. — На четвереньки. Джисон послушно встал на четвереньки, его тело сотрясала мелкая дрожь. Минхо грубым движением сорвал с него больничный халат. Обнажённый, жалкий, дрожащий от холода и страха, Джисон был готов принять свою участь. Он почувствовал, как слюна Минхо, холодная и влажная, коснулась его центра. Потом — грубый палец, без смазки, без подготовки, с силой вошёл в него, растягивая, причиняя острую, разрывающую боль. — Повтори правила, — голос Минхо был низким и безразличным, как у диктора, зачитывающего инструкцию. — Причину наказания. — Я… я не должен задавать вопросы о внешнем мире, — выдохнул Джисон, сжимая зубы от боли. — Я нарушил правило. Я заслужил наказание. Второй палец присоединился к первому. Джисон вскрикнул. — Я… я должен принимать твою волю без вопросов. Я… я был непослушным. Минхо вынул пальцы. Джисон услышал, как он плюёт на ладонь, смазывая свой член. Затем — тупое, давящее ощущение в том же месте. И резкая, разрывающая боль, когда Минхо грубо, безжалостно вошёл в него. Это было не соединение, не ритуал. Это было наказание в чистом виде. Каждый толчок был ударом. Минхо молчал, и его молчание было оглушительным. Он шлёпал его по ягодицам, оставляя алые отпечатки на бледной коже. Его рука обхватила шею Джисона, сдавливая, не давая дышать, и в глазах поплыли тёмные пятна. И тогда, в разгар этого насилия, рука Минхо скользнула вперёд и сжала его член. Джисон ахнул от неожиданности. Его тело, преданное и выдрессированное, откликнулось на знакомое прикосновение даже сквозь боль и унижение. Возбуждение, грязное и нежеланное, смешалось со страхом. Минхо, чувствуя это, наконец заговорил, его голос прозвучал прямо у уха, хриплый от усилий: — Кончай. Это был приказ. И Джисон, разрываясь между стыдом и физиологией, подчинился. Его тело затряслось в оргазме, одновременно сладком и отвратительном. Только тогда Минхо позволил себе кончить, с глухим стоном выпуская в него своё семя. Он вышел из него так же резко, как и вошёл. Несколько секунд в камере стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Джисона. — За что наказание? — снова спросил Минхо, его голос вернул себе ровность. — За… за вопросы, — прошептал Джисон, прижимаясь щекой к холодному полу. — Я не должен был спрашивать. Прости. Прости, я буду хорошим. И тогда случилось новое чудо. Минхо наклонился, поднял его на руки — легко, как перо. Его прикосновения снова стали бережными. Он отнёс его обратно в «хорошую» комнату, в тёплую ванну, сам омыл его тело, смывая следы насилия. Он уложил его в чистую постель, укрыл одеялом и сел рядом, снова гладя его по волосам. — Всё хорошо, — прошептал он, и в его голосе снова звучала та самая, обманчивая нежность. — Ты всё понял. Ты мой хороший мальчик. Я позабочусь о тебе. Джисон смотрел на него затуманенным взглядом и верил. Верил, что боль — это урок, а ласка — награда за усвоение этого урока. Он прижался к его руке, благодарный за прощение, за заботу, за то, что его снова «любят». Цикл замкнулся. Урок был усвоен раз и навсегда. Решение пришло к Минхо с кристальной ясностью, как вывод математической теоремы. Избавляться от Объекта №44 было бы... иррационально. Неэффективно. Глупо. Джисон больше не был просто объектом. Он стал постоянной величиной в уравнении жизни Минхо. Его самым удачным и ценным экспериментом. Он оставил его при себе, превратив в нечто среднее между личным рабом, живым трофеем и извращённым суррогатом партнёра. Для Джисона началась новая, странная жизнь. У него была своя комната в подземном комплексе — не камера, а нечто вроде студии. С кроватью, книгами, даже небольшим телевизором. Он стал неприкосновенным. Другие «врачи» и охранники клиники, проходя мимо, лишь бросали на него быстрый, ничего не выражающий взгляд. Все знали — это вещь доктора Ли. Трогать запрещено. Он сидел у ног Минхо, пока тот работал с отчётами, положив голову ему на колени. Рука Минхо автоматически перебирала его волосы, как гладят собаку. И Джисон чувствовал при этом странное, глубинное удовлетворение. Он был на своём месте. Их секс мог быть разным. Иногда Минхо был ласков и методичен, растягивая удовольствие, как будто исследуя новые грани реакции своего творения. Иногда он был жесток, возвращаясь к старым, проверенным методам боли и унижения, чтобы напомнить Джисону, а заодно и себе, о природе их связи. И Джисон принимал и то, и другое как данность. Боль была языком, на котором его любили. Нежность — наградой за хорошее поведение. Иногда Минхо выводил его во внутренний двор клиники — забетонированный колодец между корпусами, куда никогда не попадал настоящий солнечный свет, но где можно было увидеть кусок неба. Для Джисона это было величайшей свободой. Минхо начал приносить ему подарки. Книги по искусству, которые Джисон любил когда-то. Фильмы, которые он упоминал в давних, почти стёршихся разговорах. Это были не акты доброты, а скорее, коллекционирование. Минхо собирал элементы личности Джисона, как бабочек, и закреплял их в новом, созданном им самим мире. Всё, что было «до», могло существовать только с его позволения и только в этих стенах. Единственное, что не прощалось, — это малейшие попытки неповиновения. Взгляд, полный вопроса. Микросекунда промедления перед выполнением приказа. Этого было достаточно, чтобы холодная маска снова сползла с лица Минхо, и Джисон снова оказывался на холодном полу, с болью, напоминающей ему о его месте. И он благодарил за эти уроки. Они упорядочивали его реальность. Однажды, лежа в своей комнате после особенно изощрённого сеанса, который странным образом перетёк в нечто, отдалённо напоминающее нежность, Джисон поймал себя на мысли. Чёткой, ясной, как никогда. А ведь это... даже неплохо. Мысль не вызвала ни ужаса, ни протеста. Она была констатацией факта. Вспомнился детский дом — вечный голод, холод и унижения. Вспомнилась взрослая жизнь — долги, отчаяние, съёмные каморки, бесконечное одиночество и страх перед будущим. Мир «наверху» был жестоким, равнодушным и несправедливым местом. А здесь... Здесь был порядок. Здесь был смысл. Его смысл — быть объектом №44, извращённым любовником Минхо. Его существование было наполнено ясными правилами: боль за ошибки, ласка за послушание. Ему не нужно было думать, не нужно было бороться, не нужно было бояться завтрашнего дня. За него всё решали. Его кормили, поили, давали кров. И его... любили. Такой извращённой, чудовищной любовью, какая только могла существовать, но это была любовь. Он был нужен. Он был важен для самого прекрасного человека, которого он когда-либо знал. Джисон перевернулся на бок и закрыл глаза. На его лице не было улыбки. Не было и гримасы страдания. Было лишь пустое, безмятежное спокойствие полностью сломленного и нашедшего в этом сломе свой личный, ужасающий покой человека. Он был дома.