Ночь

«Я знаю, ты понимаешь, как мне плохо сейчас

И я почти себя убил, но ты пришел в нужный час

Ты знаешь больше обо мне, чем я сам представляю

И лишь тебя я как хорошее воспринимаю»

Дазай ненавидел зиму. Стенки контейнера, в котором он жил, не были предназначены даже для минимального сбережения тепла, ровняя температуру внутри к температуре снаружи. Некоторые части железа были особо тонкими, отчего тело содрогалось после каждого дуновения ветра, будто тот проходился по коже ледяным лезвием. Дазаю приходилось скручиваться в позу эмбриона каждый раз, как это случалось и ненавистным взглядом пилить стену напротив, чтобы не чувствовать судорогу в конечностях.  Это утомляло. Если до этого было просто никак, то сейчас было плохо.  Так проходила уже вторая неделя, и как бы Дазай пытался на начале, от обморожения умереть не получалось.  Пару раз удалось «переночевать» в офисе, занимаясь бумажной волокитой, но сидеть в ненавистном здании совсем не хотелось. Хоть там и было тепло и совсем не сыро. И не одиноко.  Обычно он проводил ночь на матрасе, тупо смотря перед собой, потом вырубался на каких-то жалких пару часов и просыпался с первыми лучами солнца, как можно скорее собираясь на работу. Все конечно же смотрели на его бледное, куда больше чем обычно, лицо, расчерченное венозной сеточкой, и ему приходится злобно скалится, заставляя других отвернуться. Но только не Мори.  Он знал, что Дазай не использует деньги на своем счету. Знал, где тот живет. Знал абсолютно все о своем подопечном и ничего не делал. Его не волновало ничего, пока Дазай был жив и выполнял свою работу. Это пожалуй и есть его наилучшее качество - он не драматизировал. Никогда.  В отличие от одного очень надоедливого рыжего, который каждый день ярким пятном маячил перед глазами Осаму, мешая жить и так неудавшуюся жизнь. 

//«Ты похож на живой труп.»//

//«Высморкайся наконец-то, иначе я засуну тебе эту ручку в нос.»//

//«Срань господняя, да что с тобой не так?! Какого хуя ты больной прешся в офис?»//

И еще с десяток таких фраз, которые успевали промелькнуть всего за один робочий день. Если обычно ему было тошно, то после непрекращающихся криков еще и начинала болеть голова.  Следом, когда напарник понял, что крики и пинки как обычно не действуют, на столе Дазая начали появляться блистеры таблеток, теплый чай и иногда даже домашняя еда. 

//«Не хочу чтобы ты подох раньше времени, жри.»//

Не то чтобы Дазай игнорировал все эти попытки помочь(он это и делал), но и разбираться со своим состоянием тоже не спешил. Ему просто не хотелось чувствовать себя лучше. Поэтому все это оказывалось или в мусорке, или отправлялось уличным котам.  Половина декабря прошла довольно быстро, Дазаю становилось хуже. Он все так же пытался делать свою работу, чтобы не оправдываться перед Огаем, пытался не засыпать за бумагами и не валиться с ног после каждой миссии. Удавалось неплохо, учитывая что у него уже несколько дней не было стабильной температуры, но также неимоверно тяжело. Его постоянно знобило, синяки под глазами выросли до вселенских масштабов, а острая боль в горле и зеницах не прекращалась ни на минуту.  Была надежда, что однажды он все-таки просто не проснется.  До поры до времени, пока градус на улице не понизился еще ниже. До такой степени, что становилось просто больно дышать, находясь на открытом воздухе дольше десяти минут.  Вот тогда Дазай и понял, что не хочет умирать в холоде. Он больше не хотел чувствовать эту боль в легких и покалывания по всему телу. Он хотел туда, где тепло.  Окоченевшие ноги, в одних лишь тонких брюках и туфлях, тут же понесли его в направлении к одному очень знакомому месту. Не к высотке мафии, где новомодными кондиционерами можно было крутить температуру как душе угодно, но и не к его излюбленному бару. Но там было очень тепло и уютно.  Метель на улице не прекращалась, затрудняя дорогу еще больше. Черный плащ совсем не защищал ни от холода, ни от снега, а белая рубашка намокла и липла к тем участкам тела, которые не были покрыты бинтами. Он не помнит каким чудом ему удалось добраться к подъезду новостройки, так еще и подняться на самый верхний этаж и мертвым грузом упасть под нужную дверь.  Он не слышал шаги, чей-то испугавшийся крик, стук в дверь, и не ощутил как той самой дверью его чуть не убили. В себя он пришел лишь после того, как кто-то сильно встряхнул тело за плечи и ударил по лицу.  Разлепив глаза и поморщившись от головной боли, Дазай увидел перед собой Чую. Очень злого, раздраженного и…встревоженного? Он что-то бормотал, пока пытался привести Дазая в чувство, но тот не мог разобрать ни слова кроме «обмудок», «тупая рыбина» и «безмозглый переросток».  В конце концов они оба оказываются на полу в гостиной, и, о боги, он с подогревом. С Дазая снимают мокрую одежду и отсыревшие бинты, откидывая их куда-то в сторону, а на замену обматывают каким-то очень мягким пледом. И только после этого у него наконец-то получается разлепить глаза и посмотреть на Чую.  — Пришел в себя, наконец-то? — съязвил рыжий, садясь на колени и скрещивая руки на груди.  Дазай отвел взгляд в сторону.  — О, так еще и молчать будем. — Чуя всплескивает руками. — Заебись.   Его будто спускают с цепи.  — Сейчас пол третьего ночи, Дазай! И ты, — он тычет пальцем тому в грудь, — приперся ко мне домой, на грани смертельного обморожения, так еще и больной! — Накахара отстраняется и продолжает пилить напарника взглядом. — Я всю неделю пытался тебе помочь, но ты, о Великий мученик, решил, что тебе это нахуй не нужно! Так что изменилось сейчас? А? Дазаю нечего ему сказать.  — Если решил подохнуть у меня дома, то избавь меня от этой участи. — уже тише произнес Чуя и принялся подниматься, — У меня нет желания смотреть на твое бездыханное тело.  Взгляд рыжего тут же стал куда печальнее, чем Дазай когда-либо видел. Ему хотелось схватить того за руку и остановить, сказать очередную колкость, отшутиться, но отчего-то не получалось.  Провожая Чую взглядом из гостиной, он понимал, что не хочет, чтобы тот уходил. И это было первое ясное желание за очень долгий период. — Прости, — хриплым голосом, вдруг говорит Дазай, тут же сглатывая из-за боли в горле.  И тот и вправду остановился.  Что-то в голосе Дазая заставило его замереть и повернуться, встречаясь с бесконечной пустотой в чужом взгляде. Он знал что не сможет долго злиться, но когда Осаму смотрит вот так, будто и вправду сожалеет… Что ж, ему остается лишь томно вздохнуть и уйти в свою комнату, чтобы позже вернуться с полотенцем и сменной одеждой. Молча кинуть их парню на полу и пройти на кухню, чтобы включить чайник.  — Иди уже, - махнув рукой в сторону ванной, Чуя начал копошиться в полках.  И Дазай смиренно поднялся.  ***  Дым из чашки приятно обволакивал руки, которые не хотели согреваться даже после теплого душа. На кухне было тепло, лампа над столешницами светила приглушенным желтым цветом, а в воздухе витал приятный мятный аромат. Одежда, которую Чуя дал Дазаю была слегка маловата, но ему было все равно, ведь сверху он накинул тот самый мягкий плед.  Они молчали, но молчание их было разным - Дазай впервые не знал, что сказать, лишь успел пожалеть о том, что вообще пришел, а Чуя просто…ждал. Ждал и надеялся, что не ошибочно впустил парня в свой дом. Накахаре казалось, что не постучи бы ему в дверь какая-то перепуганная женщина, Дазай бы до самого утра провалялся на полу. Тогда бы точно пришлось везти его в больницу, еще и выслушивать по дороге, как у него все болит. Почему он пришел - не понятно, и что-то подсказывает Чуе, что он не хочет знать причину. Как и не хочет знать то, где и как долго пришлось просиживатся Дазаю, чтобы довести себя до такого состояния.  Тишина сводила с ума, всего наполовину выпитый чай уже успел окончательно остыть, а начинать разговор никто не спешил.  — Жрать будешь? — вдруг предложил рыжий и, не дожидаясь ответа, поднялся - знает ведь, что Дазай ни хрена не ест.  На слова о еде желудок Осаму заурчал. Он вообще не помнил когда последний раз ел, поэтому нехотя кивнул. И пока Чуя рылся в холодильнике, доставая те скромные запасы, что имел, брюнет с интересом наблюдал за каждым движением рельефных рук. Рыжий конечно же не видел того, что происходит за спиной, но чувствовал пронзительный взгляд, прикованный к спине.  — Если не прекратишь пялиться и не начнешь говорить, эта сковородка окажется у тебя во лбу. — пригрозив железной тарой, Чуя принялся нарезать овощи на доске.  За спиной послышался вымученный вздох.  — Чуя жестокий. — наконец-то пробурчал Дазай.  — А ты кусок идиота.  — И злой.  — Дазай. — низким тоном рявкнул Накахара. — Или ты говоришь зачем приперся, или выметаешься вон.  Все это время Чуя не отвлекался от готовки, чтобы всякие мысли не посещали голову. У него ведь «сложные чувства», видите-ли, с которыми разобраться сложнее, чем с вооруженной группировкой из тридцати человек. Из-за них он впустил этого придурка внутрь, приютил, раздел, напоил, так еще и готовит ужин как какой-то влюбленный дурак. Из-за них он до сих пор не прогоняет, не орет и не колотит руками, лишь бы услышать что-то стоящее. Из-за них он никогда не уходит.  И за этими раздумьями и шумом сковороды, он совсем не слышит, как позади с глухим ударом плед падает на землю, а стул отодвигается от стола. Не слышит как босые ступни шлепают по плитке и как шуршит ткань домашней футболки, когда чужие ладони тянутся к нему. Лишь когда холодный нос утыкается ему в промежность между плечом и шеей, а руки обвивают подтянутый живот, он приходит в себя. Цепенеет.  — Мне… — Дазай нервно сглатывает, — мне больше некуда идти.  Время будто останавливается.  Яичница в сковороде продолжает шкварчать, чужое, едва теплое дыхание обжигает кожу, за окном все та же темнота. Лопатка в руках Чуи вываливается на стол, когда он чувствует, как костлявые пальцы дрожат на собственном животе. Чувствует, как худое тело прижимается к нему ближе, будто хочет согреться чужим теплом.  Осаму был похож на сплошной комок дрожи, которая не унималась, пока Чуя молча, будто в трансе, не протянул ладонь выше - к волнистым, все еще мокрым после душа, волосам. Кончиками пальцев, провел сначала у основания челки, а потом зарылся глубже, чувствуя судорожный выдох в свою шею.  «Мягкие» - подумал рыжий, продолжая массировать.  Бабочки в животе Чуи устроили самую настоящую пляску, стоило губам Осаму едва ощутимо прижаться к основанию шеи. Это было смазано, неуверенно, будто тот боялся, что чуть что и его тут же оттолкнут.  Но Чуя и не собирался. Не сейчас. Никогда.  Наоборот, он откинулся спиной на Осаму и прошептал самую неожиданную в мире вещь. По меркам самого Дазая.  — Можешь приходить когда хочешь.  Когда промокший до нитки парень шел сюда, он был уверен, что его прогонят. Так что сейчас картина их объятий на кухне казалась почти что сюрреалистичной.  Они простояли так еще несколько минут, пока Чуя не почувствовал запах горелого. Дазай вздрогнул, услышав неожиданный вскрик. — Черт!  *** Предыдущая попытка приготовить что-то обернулась сгоревшим омлетом и Чуе пришлось готовить наново, только уже для двоих - спать больше не хотелось, а вот есть очень даже.  Спустя полчаса они наконец-то уселись на диване в гостиной, сытые и согретые.  Чуя с особым удовольствием наблюдал за нервозностью напарника, как тот искал в голове способ оправдаться, отшутиться, совсем не понимая как пояснить внезапный прилив нежности.  Дазай с ужасом осознавал, что сделал то, чего не нужно было. Единственным инстинктом было убежать, отдалиться, но что-то не давало этого сделать. Те самые «сложные чувства», которые засели глубоко в груди. Он понял, что напарник не оттолкнул и теперь хотелось большего.   Хотелось все.  Но в то же время Осаму понимает что у них ничего нормального не выйдет. Только не с ним.  — Дазай. — зовет ласковый голос.  Но, всегда же можно попытаться? — Мм..? — они встречаются глазами.  Чуя сидит с распахнутыми руками.  — Перестань думать и иди сюда.  Прямо сейчас Дазай был похож на изголодавшегося зверя, который в течении секунды прильнул к чужим рукам, будто годами не ощущал тепло человеческого тела.  Они повалились на подушки.  Руки сплелись за спинами, ноги запутались между собой. Тяжело вздымающаяся грудь Накахары была прямо перед лицом Дазая и он мог услышать стук чужого сердца. Спокойный, равномерный. Осаму прижимался настолько сильно, что казалось, будто Чуя мог исчезнуть, если он отпрянет хоть на миллиметр. Шумно вдыхал полюбившийся ему запах, и с упоением выдыхал, когда пальцы рыжего проходились между его прядей. Впервые за долгое время он почувствовал самый настоящий покой.  — Спасибо, — все, что успевает прошептать Дазай, перед тем как они оба проваливаются в сон.