Сладкий кошмар

Вечер 31 октября за окном был промозглым и ветреным, срывающим последние пожухлые листья с деревьев. Но в гостиной Минхо и Джисона царило тепла, уюта и намеренно созданной жути. Воздух был густо пропахшим тыквой — сладковатой и пряной. Источником запаха был не до конца остывший тыквенный пирог на кухне и два больших фонаря-тыквы, вырезанные накануне и теперь установленные по бокам камина, вернее, его цифровой проекции на экране телевизора. Внутри них мерцали безопасные светодиодные свечи, отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие оранжевые блики. Джисон заканчивал наводить последние штрихи. Он, сконцентрировавшись и высунув кончик языка, вешал на книжные полки искусственную паутину, к которой приклеивал мохнатых, отвратительно правдоподобных пауков. Минхо, наблюдая за ним с дивана, не мог сдержать улыбки. В своей мешковатой кофте с принтом скелетов Джисон выглядел не страшно, а до невозможности мило, как большой взъерошенный птенец. — Левое колено твоего скелета съехало, — лениво заметил Минхо, отхлебывая из кружки ароматный латте с щедрой порцией взбитых сливок. Джисон ахнул, отпрыгнул от полки и начал судорожно разглядывать свой костюм. — Где? Покажи! — Обманул, — Минхо рассмеялся, его белые волосы, сегодня особенно растрепанные, падали ему на лоб. — Расслабься, перфекционист. Иди сюда, фильм начинается. С этим он потянулся к пульту и запустил какой-то старый, заезженный хоррор про зомби — не самый страшный, но идеально подходящий для фона. Джисон, надувшись, плюхнулся на диван рядом, зарывшись в его бок. Минхо автоматически обнял его, большая ладонь легла на его плечо, и пальцы принялись бессознательно перебирать ткань пижамы. Они сидели так в тишине, нарушаемой лишь завываниями ветра за окном и криками актеров с экрана. Свет от тыквенных фонарей делал комнату таинственной и бесконечно уютной. Джисон, устроившись поудобнее, взял свою кружку с какао и зефирками и сделал глоток. — Ничего, что мы никуда не пошли? — тихо спросил он, глядя на экран, где зомби с грохотом выламывал дверь. Минхо фыркнул, и его грудь под щекой Джисона завибрировала. — Это лучший Хэллоуин за последние годы. Всё идеально. Никаких пьяных криков на улице, никаких навязчивых незнакомцев в костюмах. Только ты, я, твои ужасные пауки и этот отвратительный, но такой вкусный пирог. — Он не отвратительный! — возмутился Джисон, но его протест утонул в смехе Минхо. — Ладно, ладно, прекрасный. Как и его создатель, — он потянулся и взял со стола свою кружку, делая глоток более крепкого напитка. — Хотя, должен признаться, в твоем костюме скелета есть один серьезный изъян. Джисон насторожился. — Какой? — Он скрывает вот это, — Минхо провел рукой по его спине, чувствуя под тканью знакомые изгибы лопаток и позвоночника. — А мне нравится, как ты устроен. Придется его с тебя снять. Голос его звучал шутливо, но в глубине карих глаз, подсвеченных оранжевым светом тыкв, заплясали знакомые Джисону искорки. Это обещало, что тихий семейный вечер может перерасти в нечто гораздо более теплое и интимное, чем просто фильм ужасов под тыквенный десерт. И Джисон, прижимаясь к нему еще ближе, почувствовал, как по его телу разливается предвкушающая дрожь. Минхо не солгал — ему и правда было идеально. Непринужденная тяжесть Джисона у его бока, сладковатый запах специй, смешанный с его собственным, знакомым ароматом, глупые шутки на экране — все это складывалось в картину такого абсолютного покоя, которого ему так часто не хватало в его обычно строго распланированной жизни. Он уткнулся подбородком в макушку Джисона и с наслаждением вдохнул запах его шампуня, пробивавшийся сквозь аромат тыквы. Джисон, между тем, постепенно сдавался под натиском тыквенного спейса. Вторая кружка какао с щедрой порцией рома сделала свое дело. Его щеки порозовели, глаза стали влажными и немного несфокусированными, а речь — плавной и беспечно-откровенной. — А помнишь, — он запрокинул голову, упираясь затылком в грудь Минхо, и посмотрел на него снизу вверх, — тот Хэллоуин, когда мы только познакомились, и ты пришел на вечеринку в костюме зомби-байкера? Ты был такой... громкий. И страшный. Я тогда подумал: «Боже, какой ужасный парень». А потом ты подошел и предложил мне кусочек своей пиццы-тыквы. И я подумал: «А может, и не такой уж ужасный». Минхо усмехнулся, его пальцы продолжали лениво водить по плечу Джисона. — А ты был зайчиком. Таким несчастным и промокшим, потому что шел дождь, и твои уши обвисли. Я подумал: «Если его сейчас не накормить, он растает». — Я не таял! — возмутился Джисон, но его протест был скорее сонным, чем искренним. Он прикрыл глаза, наслаждаясь поглаживаниями. — Просто... мне было холодно. А пицца была очень вкусная. И ты... ты был теплый. Его голос стал тише, задумчивее. — Ты всегда теплый. Как будто внутри у тебя маленькое солнце. Даже когда ты ворчишь и хмуришься... ты все равно греешь. От этих простых, пьяных слов у Минхо неожиданно сжалось сердце. Он знал, что Джисон в таком состоянии мог нести сентиментальную околесицу, но в его словах всегда была капля удивительной, детской правды. Он притянул его ближе, просто чтобы ощутить его вес и тепло. — А ты, — парировал Минхо, стараясь сохранить насмешливый тон, но у него плохо получалось, — как кошка. Ты греешься обо меня, когда тебе нужно, а потом уходишь, когда тебе надоедает. — Неправда, — Джисон протестующе заурчал и прижался к нему еще сильнее, будто пытаясь опровергнуть его слова физически. — Я никогда не ухожу. Ты мое любимое место для сна. Ты кот. Они замолчали, и несколько минут в комнате царила тишина, нарушаемая лишь диалогами с экрана. Минхо увлекся сценой погони, его взгляд был прикован к телевизору, пальцы лишь на автомате продолжали ласкать Джисона. Но Джисону, размягченному алкоголем и теплом, быстро наскучило такое пассивное внимание. Ему хотелось большего. Сначала он просто повернул голову и прижался губами к его груди, прямо через ткань пижамы, оставляя влажное пятно. Минхо провел рукой по его волосам, не отрывая взгляда от экрана. Тогда Джисон, с легким недовольным ворчанием, приподнялся. Его движения были медленными, ленивыми, лишенными всякой грации. Он перевалился через Минхо, заблокировав ему обзор телевизора, и устроился прямо у него на коленях, лицом к лицу. — Минхо-я, — прошептал он, его дыхание пахло какао, ромом и чем-то безмерно родным. — М-м-м? — Минхо попытался заглянуть за него, все еще цепляясь за сюжет фильма. — Погоди, сейчас главного злодея... Но Джисон уже наклонился и поймал его губы своими. Это был не страстный, требовательный поцелуй. Это было медленное, сладкое, чуть неуверенное исследование. Губы Джисона были мягкими и слегка липкими от зефира. Он целовал его с такой нежностью и полным отсутствием спешки, словно у них была целая вечность. Он водил губами по его губам, потом перешел к уголку рта, затем к щеке, потом снова вернулся к губам, словно пробуя его на вкус и наслаждаясь каждым мгновением. Игривое раздражение Минхо по поводу прерванного фильма растаяло за доли секунды. Он вздохнул — глубоко, сдавленно — и закрыл глаза, полностью отдаваясь этому пьяному, нежному нападению. Его руки сами собой обхватили Джисона за талию, прижимая его ближе. Телевизор, зомби, тыквы — все это перестало существовать. Остался только вес Джисона у него на коленях, тепло его губ и этот сладкий, ленивый поцелуй, который растягивался во времени, обещая, что все самое интересное только начинается. Поцелуй длился вечность, лишенную всякой спешки. Джисон, словно пчела, опьяненная нектаром, медленно и тщательно исследовал каждую деталь — форму губ Минхо, легкую шероховатость кожи у уголков рта, едва уловимый привкус тыквенного латте. Его движения были плавными, почти сонными, но в них читалась настойчивая потребность в близости, в подтверждении того, что он здесь, а не в вымышленном мире на экране. Минхо позволил ему вести. Он отвечал на его поцелуи с такой же ленивой нежностью, его большие ладони лежали на его бедрах, лишь изредка слегка сжимая их в такт каким-то особенно глубоким вздохам. Он был якорем, спокойным и неподвижным, в то время как Джисон был мягкой, теплой волной, накатывающей на него. — Ты сегодня такой... мягкий, — прошептал Джисон, отрываясь на сантиметр, его дыхание смешивалось с дыханием Минхо. Он прикоснулся кончиком носа к его носу в нежном жесте. — Это ты весь такой мягкий, — тихо парировал Минхо, его губы растянулись в улыбке. — И пьяный. — Я не пьяный, — обиженно пробормотал Джисон, снова принимаясь целовать его, на этот раз смещая акцент на линию челюсти. — Я... расслабленный. И ты мне нравишься. Очень. Его губы спустились ниже, к шее Минхо. Он не оставлял страстных следов, а просто прижимался к коже, ощущая ее тепло и ритм пульса под ней. Его пальцы, неуверенные и плавные, начали расстегивать пуговицы на пижаме Минхо, одну за другой. Процесс занял несколько минут — пальцы скользили, пуговицы не поддавались, и Джисон тихо ворчал, но упорствовал. Минхо не помогал ему, но и не мешал. Он откинул голову на спинку дивана, и его взгляд снова на мгновение уплыл к телевизору, где в это время происходила особенно напряженная сцена. Он даже непроизвольно задержал дыхание, следя за действием. Джисон заметил это. Он прекратил свои попытки расстегнуть пижаму и, надув губы, легонько укусил Минхо за основание шеи. — Ай! — Минхо флегматично вздрогнул, отводя взгляд от экрана. — Что? — Ты не смотришь на меня, — голос Джисона звучал как капризное бормотание, но в глазах читалась настоящая, детская обида. — Ты смотришь на этих... этих глупых зомби. Минхо рассмеялся, коротко и глухо. Его сердце сжалось от нежности. Он обхватил его затылок ладонью и мягко притянул обратно к своим губам. — Извини, — прошептал он между поцелуями. — Ты, конечно, гораздо интереснее. И вкуснее. И кусаешься больнее. — Вот, — Джисон удовлетворенно вздохнул и с новыми силами вернулся к своей миссии. На этот раз ему удалось расстегнуть все пуговицы. Он раздвинул полы пижамы и приник губами к обнажившейся груди Минхо, оставляя легкие, влажные поцелуи на коже. Минхо снова закрыл глаза, на этот раз уже полностью отдаваясь ощущениям. Его руки наконец пришли в движение. Они скользнули под балахон Джисона, ощупывая его горячую, гладкую кожу спины. Каждое его прикосновение было тяжелым, медленным, утверждающим. — Вот так, — тихо направлял он, его голос был низким и немного хриплым. — Не торопись. У нас вся ночь. Джисон послушно замедлился. Его ласки стали еще более томными, почти гипнотическими. Он целовал его грудь, живот, водил кончиком языка по линии пресса, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются от его прикосновений. Он был полностью поглощен этим процессом — медленным, ритуальным поклонением телу человека, которого он любил. И Минхо, наблюдая за ним сквозь полуприкрытые веки, чувствовал, как последние остатки напряжения покидают его. Этот пьяный, неспешный допрос был лучшей терапией, которую он только мог представить. И он был готов подчиниться ему до самого конца. Джисон, ведомый пьяной, но удивительно четкой в своем желании настойчивостью, медленно сполз с колен Минхо на мягкий ковер. Движения его были лишены всякой грации, он скорее обрушился, чем сошел, но Минхо лишь протянул руку, мягко направляя его, чтобы он не ударился. Оранжевый свет тыквенных фонарей отбрасывал длинные, пляшущие тени, окутывая Джисона у его ног в таинственный, интимный полумрак. Он устроился между расставленных ног Минхо, его руки легли на его бедра, пальцы впились в ткань пижамных штанов. Он смотрел снизу вверх, его глаза, блестящие и немного затуманенные, были полны такого обожания и сосредоточенности, что у Минхо перехватило дыхание. Казалось, весь мир для Джисона в этот момент сузился до него одного. Он начал так же медленно, как и целовал его губы. Сначала он просто приник лицом к внутренней стороне его бедра, оставляя там горячий, влажный след от щеки. Его дыхание, прерывистое и теплое, обжигало кожу через тонкую ткань. Минхо откинул голову на спинку дивана, его веки сомкнулись, но он не мог заглушить другие чувства. Он ощущал каждое движение Джисона, каждый его вздох. Затем Джисон принялся за пуговицы на его штанах. Его пальцы снова были неуверенными и непослушными, он ворчал что-то неразборчивое, но упрямо продолжал. Минхо не помогал, позволяя ему возиться, наслаждаясь этим моментом растянутого, сладкого ожидания. Наконец, щелчок, и пояс расстегнулся. Джисон, с торжествующим видом, стянул с него штаны и боксеры одним медленным движением. Он снова замер, теперь уже глядя на его обнаженное возбуждение. В его взгляде не было жадности, лишь тихое, благоговейное любопытство. Он протянул руку и коснулся его сначала тыльной стороной ладони, затем кончиками пальцев, словно проверяя его реальность. Его прикосновение было таким же легким и невесомым, как мушка. — Джисон-а... — имя сорвалось с губ Минхо низким, хриплым стоном, больше похожим на мольбу. В ответ Джисон лишь улыбнулся той своей, пьяной, блаженной улыбкой и наклонился. Он не взял его в рот сразу. Сначала он прикоснулся к нему губами — просто прижался к самой чувствительной части — к головке, — и замер, позволяя Минхо прочувствовать лишь тепло и влажность своих губ. Затем кончик его языка провел по ней снизу вверх, медленно, смакуя, собирая каплю влаги, и Минхо не смог сдержать сдавленный крик, его бедра непроизвольно дернулись. — Тише, — прошептал Джисон, его голос был густым и немного сонным. — Мы никуда не торопимся. И он продолжил. Его ласки были воплощением ленивой чувственности. Он не совершал резких движений, не стремился к глубокому проникновению. Он исследовал его миллиметр за миллиметром — губами, языком, легкими поцелуями, которые он оставлял по всей длине. Он то полностью брал его в рот, погружаясь медленно, заставляя Минхо чувствовать каждую пульсацию в этом влажном, тугом тепле, то отступал, чтобы ласкать и сосать только головку, закручивая вокруг нее язык. Звуки были тихими, интимными, почти неприличными в своей откровенности — мягкое чавканье, прерывистое дыхание Джисона, сдавленные стоны Минхо, которые он пытался заглушить, закусывая губу. Руки Джисона не оставались бездействующими. Одна продолжала лежать на его бедре, пальцы время от времени сжимались, а другая ласкала его мошонку нежными, поглаживающими движениями, которые сводили с ума. Минхо больше не пытался смотреть на экран. Его мир сузился до этого ковра, до горячего света тыкв и до невыносимо нежного рта, что медленно, но верно лишал его рассудка. Он запустил пальцы в волосы Джисона, не направляя и не подталкивая, а просто касаясь их, ощущая их шелковистость, чувствуя каждое движение его головы. — Вот так... — выдохнул он, его голос был чужим, разбитым. — Боже, Джисон... Джисон в ответ лишь глубже взял его, и на этот раз его горло сжалось вокруг него, вызывая короткий, спазматический стон. Он ускорился, но лишь чуть-чуть, его ритм оставался томным, гипнотическим, будто он растягивал этот момент, желая, чтобы он длился вечно. И Минхо, полностью отдавшийся ему, чувствовал, как волна наслаждения нарастает где-то глубоко внизу живота — медленная, тяжелая, неумолимая, как прилив. Он был готов утонуть в этом океане, зная, что его держат самые надежные в мире руки. Волна наслаждения уже смывала последние барьеры, подбираясь к самой грани, когда Джисон внезапно замедлился, а затем и вовсе отпустил его, оставив Минхо в подвешенном состоянии с глухим, отчаянным стоном разочарования. Он лежал, раскинувшись на диване, грудь тяжело вздымалась, а все тело горело. Джисон поднял на него взгляд, его губы и подбородок блестели в свете тыкв. В его глазах, помимо пьяного блеска, читалась внезапная, хитрая осознанность. — Не-а, — выдохнул он, качая головой, и его голос звучал хрипло, но твердо. — Так быстро нельзя. Ты же не хочешь, чтобы все закончилось так скоро, правда? Минхо, все еще пытаясь отдышаться, мог только беззвучно закатить глаза. Желание было слишком сильным, чтобы злиться по-настоящему. — Можно? — вдруг спросил Джисон, его тон стал удивительно серьезным, хотя его пальцы уже лениво бродили по внутренней стороне его бедра, приближаясь к новой цели. — Я хочу... большего. Этот вопрос, заданный в такой момент, с такой смесью наивности и дерзости, обезоружил Минхо окончательно. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, давая тем самым свое молчаливое, безоговорочное согласие на все, что угодно. Джисон улыбнулся, довольный, и с новой энергией принялся за дело. Он потянул Минхо, помогая ему перевернуться на живот, а затем устроился на диване рядом с ним, вновь оказавшись в доминирующей позиции. Его движения были по-прежнему лишены грации, но в них появилась уверенность человека, осознавшего свою власть. Он начал так же медленно и трепетно, как и с минетом. Сначала просто ладонью оглаживал ягодицы, затем кончиками пальцев нарисовал несколько кругов вокруг ануса, заставляя Минхо вздрагивать от каждого прикосновения. Потом он наклонился и... плюнул. Просто, без затей, прямо на нежную кожу. Звук был грубым, но в контексте их пьяной, откровенной интимности он казался лишь частью игры. — Прости, — без тени сожаления пробормотал Джисон, растирая слюну пальцем, используя ее как примитивную, но эффективную смазку. — Нормально? Минхо, уткнувшись лицом в подушку, мог только крякнуть в ответ. Это было более чем «нормально»; это было до неприличия возбуждающе. Джисон, воодушевленный молчаливым одобрением, продолжил. Он начал с одного пальца, вводя его с невероятной, мучительной медлительностью. Он наблюдал за каждой реакцией Минхо — как напрягаются мышцы спины, как слышится прерывистый вздох, — и его собственное возбуждение от этого только росло. Ему нравилось это. Нравилось быть тем, кто контролирует, кто решает, как глубоко и как быстро. Вдруг его взгляд скользнул по телевизору. На экране герои, наконец, нашли убежище. — О, смотри, — лениво прокомментировал Джисон, не останавливая движений пальца, — они вроде в безопасности. Хотя ненадолго, я уверен, — он добавил второй палец, и Минхо резко вдохнул, его пальцы впились в диван. — Видишь? Я же говорил. Зомби уже у ворот. Он говорил это все тем же пьяным, беспечным тоном, словно обсуждал погоду, в то время как его пальцы медленно, методично растягивали тугую мышечную ткань. Этот контраст между бытовым комментарием и невероятно интимным действием сводил Минхо с ума. Он пытался следить за сюжетом, чтобы отвлечься от нарастающего внутри давления, но это было безнадежно. Каждое движение пальцев Джисона, каждый его небрежный комментарий о действиях на экране только сильнее затягивали его в водоворот ощущений, где боль и удовольствие переплетались в тугой, сладкий узел. И он, к своему удивлению, был полностью во власти этого пьяного, ласкового тирана. Убедившись, что его пальцевая подготовка достигла нужного, по его пьяному разумению, уровня, Джисон удовлетворенно кивнул. — Ну вот... вроде нормально, — выдохнул он, больше утверждая, чем спрашивая. — Теперь... теперь нужно кое-что. Он неуклюже поднялся с дивана, его ноги заплелись, и он едва не рухнул обратно, но сумел удержаться. Минхо, лежащий на животе с раздвинутыми ногами и пылающей кожей, смотрел ему вслед, его терпение медленно начало трансформироваться в знакомое, основанное на обожании раздражение. Джисон побрел в сторону спальни, но его путь прервался ровно на середине гостиной. Он замер как вкопанный, уставившись на телевизор. На экране как раз началась кульминационная сцена — герои сражались с ордой зомби. — Ого, — пробормотал он, полностью забыв о цели своего путешествия. — Смотри, они теперь... с фонарями... — Джисон! — голос Минхо прозвучал хрипло и терпеливо, как у человека, объясняющего что-то очень простое непонятливому ребенку. — Презервативы. Сейчас. — А? А, да! — Джисон вздрогнул и, пошатываясь, скрылся в спальне. Оттуда донеслись звуки падающих предметов и счастливый, ничего не значащий смех. Через пару минут он вернулся, гордо неся в одной руке коробку с презервативами, а в другой — почти полный флакон смазки. Он скинул с себя остатки одежды — процесс сопровождался борьбой с мешающими рукавами и падением на пол, — и приступил к главному. Надеть презерватив оказалось задачей космической сложности. Он то перекручивал его, то пытался натянуть не той стороной, и все это сопровождалось сосредоточенным сопением и хихиканьем. Минхо, стиснув зубы, смотрел в потолок, мысленно считая до десяти. Наконец, щелчок резинки возвестил об успехе. — Так, — торжественно провозгласил Джисон и взял флакон со смазкой. Он с силой надавил на него, и на тело Минхо, на его ягодицы и нижнюю часть спины, выплеснулась щедрая, холодная и очень липкая порция прозрачного геля. — Ай! Черт! Джисон! — Минхо вздрогнул от неожиданности и холода и попытался приподняться. — Ты что делаешь?! Диван новый! Ковер! Но Джисона было не остановить. С довольным видом он принялся растирать прохладную, скользкую массу по его коже, его ладони с наслаждением скользили по ягодицам, щедро смазывая и его собственный, уже одетый в презерватив член. Смазки было так много, что она тут же начала стекать липкими, блестящими ручейками по коже Минхо на ткань дивана. — Ничего... ничего страшного, — успокаивающе бормотал Джисон, занимая позицию сзади. — Постираем... Он приставил головку члена к растянутому входу и начал входить. Процесс был медленным и на удивление плавным, благодаря целому озеру смазки. Но с каждым его движением раздавался откровенно влажный, чавкающий звук, гораздо более громкий, чем прежде. И вот он вошел полностью, и они замерли на секунду. Джисон, пьяный и счастливый, обнял его за грудь, прижимаясь к его спине. И когда он сделал первый, ленивый толчок назад, чтобы начать движение, случилось то, о чем предупреждал Минхо. Избыток смазки, скопившийся между их тел, с противным липким звуком соединил их кожу на мгновение тонкими, блестящими нитями, прежде чем они разорвались. Каждое его движение внутрь и наружу сопровождалось этим влажным хлюпаньем и образованием новых липких мостиков между его животом и спиной Минхо. Картина была одновременно нелепой и невероятно эротичной. Минхо, стиснув зубы, смирился с неизбежной чисткой, потому что ощущения, которые дарило это скользкое, липкое, до абсурда медленное соединение, перевешивали все мысли о бытовых проблемах. А Джисон, полностью довольный, начал свой неторопливый, пьяный танец, упиваясь и близостью, и своей внезапной властью, и комичной стороной их положения. Изначально ленивый ритм начал меняться. Пьяное возбуждение Джисона, подпитываемое его внезапно открывшейся властью и отзывчивостью Минхо, искало выхода. Его медленные, томные толчки стали чаще, обрели более уверенную, хотя и все еще несколько разболтанную амплитуду. Внутри Минхо это отзывалось глубокими, ясными волнами нарастающего удовольствия, которые начинали перекрывать даже дискомфорт от липкой смазки, размазанной по всему его заду и спине. Руки Джисона, казалось, не знали покоя. Они скользили по груди Минхо, сжимая и пощипывая соски через тонкий слой кожи и мышц, заставляя того выгибаться и издавать хриплые, сдавленные звуки. Потом он наклонялся, прижимался губами к его позвоночнику, оставляя влажные, беспорядочные поцелуи, и шептал что-то бессвязное и нежное прямо в его кожу. — Ты... такой... — его дыхание было горячим и прерывистым. — Весь мой... липкий... Затем, в порыве пьяной игривости, он одной рукой обхватил его шею — не сжимая, а просто ощущая ее хрупкость и силу, — а другой громко и сочно шлепнул по его мокрой от смазки ягодице. Звук получился особенно звонким и влажным из-за обилия геля. — Да! — вырвалось у Минхо, больше похожее на стон, чем на протест. Его собственное тело, разгоряченное алкоголем и близостью, отвечало на эту грубоватую ласку новым витком возбуждения. Ему нравилась эта потеря контроля, эта странная смесь нежности и легкого доминирования в действиях Джисона. И самое нелепое и обаятельное во всем этом было то, что Джисон, не прекращая двигаться, умудрялся краем глаза следить за телевизором. Он то замирал на секунду, глядя на экран, то комментировал сквозь тяжелое дыхание: — О... смотри... тот в красной кепке... кажется, его съели... — он делал особенно глубокий толчок, как бы ставя точку в судьбе несчастного персонажа. — Жаль... а он был... симпатичный... Минхо, уткнувшись лицом в подушку, не знал, смеяться ему или стонать. Его мозг был перегружен — липкие ощущения, влажные звуки их тел, глупые комментарии, волны удовольствия, накатывающие с каждым движением Джисона. Все это сплелось в один тугой, горячий клубок где-то внизу живота. Темп становился все более хаотичным, но оттого не менее интенсивным. Джисон уже не просто толкался, а почти вбивал себя в него, его пьяные бедра хлопали по его ягодицам, разбрызгивая остатки смазки. Его пальцы впились в его бока, держась за них, как за якорь. — Минхо... я... скоро... — его голос сорвался на высокую, почти плачущую ноту, полную неконтролируемого удовольствия. И этого было достаточно. Признание Джисона, его потерянный тон, ощущение его тела, готового взорваться, стали последней каплей. Волна, копившаяся так долго, нахлынула, сметая все на своем пути. Минхо крикнул — глухо, сдавленно, зарывшись лицом в подушку, его тело затряслось в мощных судорогах оргазма, беззвучно выкрикивая его имя. Этот спазм, это судорожное сжатие внутри стало сигналом для Джисона. С еще одним, диким стоном он достиг пика сам, его движения стали резкими и беспорядочными, прежде чем он окончательно обмяк на его спине, тяжелый, липкий и полностью опустошенный. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь оглушительным стуком сердец, тяжелым дыханием и довольным, пьяным бормотанием Джисона. На экране титры, а они лежали в луже смазки, счастливые, нелепые и абсолютно единые в этот странный и прекрасный Хэллоуин. Джисон с тихим, липким хлюпаньем вышел из него и тут же рухнул на свободный край дивана, как подкошенный. Его дыхание почти сразу стало глубоким и ровным, веки сомкнулись, а по лицу бродила блаженная, пьяная улыбка. Он был в отключке, целиком и полностью утопая в послесвечении оргазма и алкоголя. Минхо лежал еще несколько секунд, приходя в себя и с сожалением констатируя масштабы катастрофы. Он, его спина, диван — все было в липкой, застывающей смазке. Но когда он вспомнил, что в самый последний момент ему удалось вывернуться и кончить в свои же смятые на полу пижамные штаны, а не на дорогую обивку, в его душе воцарилась странная, гордая благодарность. Маленькие победы. С титаническим усилием он поднялся. Его тело ныло от непривычной активности и выпивки, но привычка к порядку и ответственность оказались сильнее. Он не мог заснуть в таком хаосе. Первым делом он добрался до ванной, смыл с себя основную липкость под теплым душем и накинул чистый халат. Вернувшись в гостиную, он с обреченным взглядом собрал разбросанную одежду, липкие носки, кружки с остатками напитков и отнес все на кухню. Остатки пирога были героически убраны в холодильник. Выключая телевизор, он заметил, что какой-то романтический сериал сменил хоррор — видимо, Джисон успел переключить канал в одном из своих пьяных порывов. Вернувшись к дивану, он мягко растолкал Джисона. — Эй, принцесса. Подъем. Нужно немного прийти в себя. Джисон застонал и беспомощно потянулся к нему, его движения были вялыми и разболтанными. — Минхо-я... — его голос был хриплым и плаксивым. — Я тебя так люблю... Ты самый... самый лучший на свете. Правда-правда. Мы всегда будем вместе, да? — Да, да, всегда, — Минхо помог ему подняться, с трудом удерживая на ногах это расслабленное, доверчивое тело. — Пьяный дурачок. Он почти на руках отнес его в ванную, помог умыться и почистить зубы, терпеливо выслушивая бессвязный поток признаний и восхищений. Он натянул на него свою старую, мягкую футболку и теплые носки, потому что Джисон всегда мерз после душа. Тот почти засыпал стоя, пока Минхо одевал его, безропотно поднимая руки и ноги, как послушный ребенок. Наконец, Минхо уложил его в постель. Джисон моментально свернулся калачиком на своей стороне, уткнувшись носом в подушку, и погрузился в глубокий сон с тихим, довольным вздохом. Минхо еще раз обошел квартиру, выключил свет на кухне, погасил мерцающие тыквенные фонари. В квартире воцарилась тишина, пахнущая тыквенным пирогом и чистотой. Он скинул халат и устроился в кровати рядом с Джисоном, притянув его теплое, мягкое тело к себе. Тот во сне что-то пробормотал и прижался к нему еще ближе. И лежа там, в тишине, слушая ровное дыхание Джисона, Минхо чувствовал не усталость от уборки, а глубочайшее, безмятежное удовлетворение. Их Хэллоуин, начавшийся с тыкв и ужастиков, прошедший через пьяный, липкий хаос, завершился вот этим — тишиной, теплом и абсолютной уверенностью, что лучшего места во всей вселенной для него просто не существует. Он закрыл глаза, и на его губах застыла усталая, но самая счастливая улыбка.