Зависимость

Всё началось со случайности. Кажется, такие вещи всегда начинаются со случайности.

Июль в этом году выдался необычайно жарким. А день обещает быть особенно знойным — ещё даже полудня не было, а градусник на кухне показывал семьдесят семь градусов. Каменные стены поместья превратились в раскалённую печь. Даже распахнутые окна не помогали. Именно поэтому граф приказал переместиться в сад, поближе к озеру — от блестящей поверности всё ещё тянулись нотки ночной прохлады. Алоис не спеша бродил по гравиевым тропинкам среди пышных роз. Ему нравилось рассматривать каждый лепесток, как цвет перетекал от глубокого в серединке до бледного на краях. Он аккуратно протягивает ручонку, стараясь не зацепить воинственные шипы, срывает молочный бутон и вставляет за чёрную ленту канотье. Скромно и изящно. Сегодня он не стал наряжаться, как обычно — воскресенье, да и жарко для любимого твидового пальто. Он выбрал льняную рубашку с пышным воротничком, свободные хлопковые шорты, шёлковые чулки с рюшами по краям и короткие сапоги. Идеально для летнего выходного. Но это не помогало. Редкие порывы ветра всё равно нагоняли горячий воздух. Но даже так ему нравилось больше, чем зябкая, промозглая, леденящая зима. Он остановился и задумчиво всмотрелся в сверкающую гладь. Глаза резали блики, но он не мог оторваться от их игривого танца. Когда смотреть стало совсем невозможно, он перевёл взгляд на одинокий столик на берегу. Тёмной фигуры нигде не было, значит, Клод ещё готовил штрудель. Его уже долго нет — солнце почти в зените. Порыв ветра отвлекает Алоиса, и он чувствует, как с головы срывается шляпа. Мальчик заторможено смотрит, как она плавно делает петлю в воздухе и взмывает всё выше. Очнувшись, он понял, что нужно скорее её ловить. Ветер словно играет с ним в салки: он гоняет шляпу по всему саду и насмешливо опускает её прямо над ним, а затем резко поднимает, как только граф почти касается полей кончиками пальцев. Так они успели сделать несколько кругов вокруг фонтана. Алоис пыхтел и едва передвигал ногами — в последний раз он так бегал, когда Лука ещё был рядом. Да и тяжело носиться на каблуках по гравию — ноги так и норовят вывернуться. Голова начинала кружиться, к горлу подступал завтрак. Но он отказывался сдаваться, особенно после такого унижения — нужно вернуть своё. Ветер резко ослабевает. Алоис прицеливается и подпрыгивает, и победно вскрикивает — добыча поймана. Чувство невесомости и удовлетворения окрыляют — кажется, что ветер сейчас подхватит и его и унесёт куда-то далеко, за лес, за реку, к солнцу. Но этого не происходит, и он со свистом в ушах летит вниз. Хватает миллисекунды, чтобы осознать ошибку, и ещё меньше, чтобы приготовиться к столкновению с кустами. В первое мгновение он ничего не чувствует. Он открывает глаза — он не понял, когда успел зажмуриться — и видит перед собой сломанные ветки и раздавленные бутоны. Жалко, он очень любил белые розы. Алоис решает наконец встать. Он собирается с силами и на трясущихся руках и ногах поднимается на четвереньки. Боль всё же догоняет его. Он чувствует острые уколы и жжение по всему телу — больше всего на подбородке, ладонях и коленях. Он откидывается назад и усаживается на поджатые ноги. Вся рубашка в мелких порезах, любимые чулки разодраны. Алоис начинает выдёргивать колючки — сначала из правой руки — и наблюдает, как из многочисленных дырочек подступает кровь. Он упрямо обтирает их о шорты, но остановить поток всё равно не получается. Он шипит и мычит от боли, особенно когда выдёргивает самые глубокие. Алоис дёргается, когда на него беззвучно ложится высокая тень. Он стыдливо поворачивает голову и смотрит через плечо, как нашкодивший школьник, на строгую фигуру в чёрном. На обычно безэмоциональном лице было странное выражение. Янтарные глаза расширились, а зрачки сузились до маленьких зёрнышек. Было видно, как напряглись плечи. Клод в этот момент напоминал ястреба, нацелившегося на свою добычу, готовый нырнуть к земле и точным ударом обездвижить Алоиса. Граф не знал, что думать. Это выражение завораживало своей чужеродностью. Он так смотрит на Алоиса, словно желает его. Дыхание перехватывает, но уже не от боли. Как же Транси хотел, чтобы дворецкий смотрел на него так всегда. Он готов валяться в шипах розы хоть каждый день, если наградой станет прикованный взор дворецкого. — Я… ветер сорвал мою шляпу, и я… — зачем-то начал неловко оправдываться мальчик. С каких пор граф оправдывается перед слугами? Тем более демоном. Но ответ на жалкое блеяние не последовал. Тогда Алоис понял, что Клод смотрит не на него, а на окровавленную кожу. И словно отражение, золотая радужка тоже окрашивается в алый. — Клод? — шелестит одними губами мальчик. Снова ноль реакции. — Клод! — в этот раз уже требовательно и звонко. Как он смеет пялиться на него, как на кусок мяса, пока его хозяин ранен?! Крик всё-таки выводит дворецкого из ступора. Он моргает и достаёт белоснежный платок из нагрудного кармана. — Ваше Высочество, Вам стоит быть аккуратнее, — он рассеянно проговаривает и садится перед ним. Он аккуратно, почти нежно, берёт правую ладонь в руки и бережно стирает красные дорожки. Алоис съёживается — что-то в этом жесте настолько интимно, что ему не по себе. Платок быстро окрашивается в пунцовый. Транси выжидающе наблюдал за плавными движениями. Когда Клод глубоко вдыхает и розовый язык пробегает по тонким губам, Алоис пытается выдернуть руку. Но мягкое касание мгновенно превращается в стальные оковы, и мальчику остаётся только простонать от боли и зажмуриться. — Мне больно, — сквозь зубы цедит Алоис. — Прикажите мне отпустить. Граф молчит. Хватка всё-таки слегка разжимается, но не отпускает. Внутри всё горит. Клод сворачивает пропитавшуюся ткань и кладёт обратно в нагрудный карман. Затем он помогает подняться Алоису и, видя, что граф еле стоит на ногах, подхватывает его, и они возвращаются в поместье, чтобы обработать ранки и сменить одежду. Алоис утыкается носом в ткань пиджака и улыбается. Сегодня он понял, что Клоду нравится его кровь. И ему это нравится.

И что один раз было случайностью, становится привычкой.

Это было неделю назад. Жара начала потихоньку спадать, так что граф приказал вернуться в поместье. Всю неделю он проходил с забинтованными предплечьями и коленями. Раны долго не хотели затягиваться, поэтому он с трудом держал столовые приборы и писал. После завтрака он удалился в кабинет, попросив дворецкого его не беспокоить. Один раз к нему постучалась Ханна и предложила чай, но Алоис молча швырнул в неё чернильницу, испачкав фартук и юбку. После этого его и правда никто не беспокоил. Он тяжело вздохнул, распечатывая очередное приглашение. Постукивая золотым письменным ножиком по столу, он пробежался по витиеватым строчкам, поняв только половину слов. Но этого ему было достаточно, чтобы вынести вердикт: автор — напыщенный сноб. Бумажка небрежно летит в «отказную» стопку — к слову, единственную, — чтобы Клод потом изящно вывел глубочайшие извинения, а Алоис поставил кривую подпись. Он уже с час сидит за этим дурацким столом, но горка конвертов меньше не становится. Граф устало откинулся на мягкую спинку и повернулся к окну. Голубое небо так и манит на улицу. Уже который день у него не выходит из головы тот инцидент в саду. Это воспоминание было настолько странным, что Алоис воспринял бы его за сон, если бы не забинтованные конечности. Ещё и Клод ведёт себя, будто ничего не произошло. Это одновременно расстраивает и успокаивает. Но, Боже, как же он скучает по тем будоражащим прикосновениям. На что он готов ради них… В голове что-то щёлкнуло, и рука дёрнулась к ножу. Он с минуту рассматривал лезвие, притуплённый кончик. Печати он, конечно, разрезать может, но кожу..? Алоис провёл остриём вдоль среднего пальца, но ничего не произошло — появилась белая линия, но никакой царапины. Он попробовал ещё раз, нажав сильнее. Опять ничего. Глупая затея. Но ему так нужен Клод. Он так хочет ощутить расплавленное золото на своей коже. Он готов утонуть в нём, лишь бы ещё раз коснуться его. Покрутив нож пару минут, он решается. Он кладёт руку тыльной стороной к прохладному дереву и заносит нож над головой. Его трясёт, и нож чуть не выскакивает из неверной хватки. Он закусывает губу. Неужели он сейчас это сделает? Да. Лезвие с трудом протыкает кожу, разрывает связки и в итоге упирается в кость. Алоис воет от боли. Кабинет померк. Воздух не доходит до лёгких, но мозг не даёт провалиться в небытие. Он откидывает окровавленный нож. Ладонь пульсирует, разнося по сосудам боль. Он сжимает руку между бёдер, словно пытается перекрыть поток. Не помогает. Но когда он видит струи крови, которые уже испачкали ноги, манжет рубашки и обивку кресла, что-то внутри облегчённо надламывается. Словно он только что сорвал корочку с ранки. Он не уверен, сколько прошло времени. Но между очередной волной боли и глотком воздуха он вспоминает, для чего это всё было сделано. — К-Клод, — он еле слышно хрипит. Но этого достаточно. Дверь приоткрывается, из щели выглядывает тёмная голова. — Вы звали, Ваше Высочество? Дворецкому хватает меньше секунды, чтобы сложить два и два: нож в крови, красное лицо графа, знакомый металлический запах. На губах промелькнула тень усмешки. Он беззвучными шагами — он всегда так тихо ходит, словно хищник подкрадывается к жертве, — проходит по комнате, огибает стол и садится на колено справа от мальчика. Алоис всё это время смотрит на него. Видит пылающий взгляд. Да, это было не зря. Они молчат. Клод не отрывается от его руки, но и не делает ничего. Он напоминает охотничью собаку, готовую сорваться с места при малейшем приказе. — Тебе нравится? Моя кровь, — выдавливает Алоис. — Да. Алоису кажется, что сейчас в нём прожгут новую дырку. — Хочешь? Он протягивает трясущуюся кисть прямо ко рту демона и сглатывает стон, когда боль с новой силой прокатывается по телу. Но Клод не двигается с места. — Вы играете с огнём. Он ждёт. Он давно понял замысел Алоиса. Мальчик любит называть себя пауком, хитрым и беспощадным. Клоду хочется расхохотаться в такие моменты, но это будет слишком щедро. Поэтому он стоически молчит. Люди так тщеславны, его хозяин не исключение. Он не позволит даже иллюзию контроля. Алоис чертыхается, когда замечает, что бордовые блики пропали из очков и лицо Клода снова стало невыразительным. Нет, нет, нет, нет. Слёзы с новой силой наворачиваются, готовые сорваться с белёсых ресниц. Неужели всё зря? Неужели он больше не увидит тот взгляд? Он отчаянно вжимается в кресло. Ему нужно, чтобы Клод его хотел — как цветам нужно солнце, чтобы цвести, как земле нужен дождь, чтобы пыхать зеленью. Остаётся единственный выбор, но неужели по-другому нельзя? Почему с ним никогда по-другому нельзя? — Это приказ: выпей моей крови. Печать на языке жжёт, и он уверен, что Клод испытывает то же на своей руке. Дворецкий снимает очки и кладёт их на стол. Без них его лицо выглядит более утончённо. слишком утончённого для простого слуги. Алоис иногда думает, что судьба отпустила злостную шутку, перепутав их жизни. Клод наклоняется. Время замедлилось, пока шершавый язык не коснулся раны. Всё внутри вспыхивает и загорается. Дыхание замирает. Живот сводит в сладкой судороге. Пальцы сжимают подлокотник до скрипа ткани. Волосы на затылке встают дыбом. Мягкий язык лениво и не спеша слизывает кровь, оставляя прохладные дорожки. Иногда за кожу цепляются клыки, и у Алоиса бегут мурашки. Граф замечает, что радужка из золотого переходит в бардовый. Кто-то очень умный когда-то сказал: «Глаза — зеркало души.» Интересно, что отражают глаза демона? Алоис неотрывно следит за каждым движением. Агония исчезает — её застилает эйфория. Он даже не дрогнул, когда Клод перешёл от запястья к самой ране и впился в неё, капаясь языком в связках и мышцах. Алые капли катились по подбородку и падали на рубашку, рисуя маки на снегу. Но демон не замечает этого. Клод насытился только к обеду. Блаженство закончилось: они теперь не одичавший хищник и жертвенный агнец, а снова — покорный слуга и уважаемый граф. Дворецкий выпрямляется, берёт со стола очки и надевает маску скучающего безразличия. Он ещё раз смотрит на открытую рану, на раскрасневшееся лицо мальчика, на подрагивающие губы, на испачканную мебель. Он хочет тяжело вздохнуть, но сдерживается. Он разворачивается и идёт к двери, кинув будничное: — Я позову Ханну. Уже в проёме он напоследок поворачивает голову и встречается с диким, детскими глазами. В них разгорается безудержный синий пожар. Насколько хватит этого пламени?

И тогда начинает казаться, что случайности не случайны.

Последние два месяца Алоису приходилось учиться писать левой рукой. И так неуверенные буквы становились совсем неразборчивыми каракулями. Дыру не стали зашивать, Клод после внимательного осмотра сказал, что рана сама затянется. Первые несколько недель граф мучился от боли; особенно невыносимо было в дождливую погоду или когда он забывал, что ему нельзя шевелить пальцами. По вечерам, когда Ханна перевязывала рану и смотрела на него с такой жалостью, на него накатывало отвращение. И он не знал, что его больше отталкивало — выражение лица бестолковой горничной, или серая, размякшая кожа вокруг тёмной затягивающейся впадины, или собственные слёзы, когда перекись нещадно жгла. Наверное, всё вместе. Это было невыносимо. Хотя даже это было несравнимо с апатией Клода. Уже привычная, но после того дня нестерпимая. Первое время Алоис стыдился смотреть ему в глаза, но дворецкий не сказал ни единого слова о случившемся. Всё вернулось на круги своя. Клод снова играл в строгого, отрешённого дворецкого, Алоис снова играл в взбалмошного, обаятельного графа. Но искушённый зритель почувствует фальш. Транси был убеждён — он был уверен, — что больше таких наваждений с ним не произойдёт. Последствия были слишком отрезвляющие. Он вообще старался меньше пересекаться со своим дворецким — его каждый раз душили воспоминания о разорванной дыре и алых глазах, — поэтому он всё чаще стал обращаться к Ханне, хоть он и не особо был этому рад. Но что-то в ней заставляло тиски на его горле ослабиться. Клод всё ещё готовил его утром к грядущему дню, проводил с ним занятия (хоть они и шли тяжело, когда ты едва можешь держать перо: Алоис в ярости несколько раз чуть не разорвал тетрадь, когда он с трудом выводил дату), в то время как Ханна услужливо ожидала его, пока он закончит трапезничать, купала его, помогала обработать раны и укладывала спать. Дворецкий ничего на это не говорил, но Алоис пару раз замечал, как он кидает долгие взгляды на Ханну. Но даже по ним мальчик не мог понять, о чём думает Клод. Но казалось, что избегание только ухудшило ситуацию. Графа чаще стали мучать кошмары: про кровь, оторванные конечности и море пауков, пожирающих его плоть. Синяки под его глазами с каждым днём становились темнее и глубже. Клод принял правила: он всё реже замечал его в коридорах, всё реже ловил его золотые глаза. Паучки, обычно ютившиеся в тёмных углах, пропали. Бывали дни, когда Алоис видел дворецкого всего раз — утром: он молча растворял шторы, молча одевал графа и молча выходил из спальни. Во время этих процедур мальчик с надеждой заглядывал в скучающее лицо, но Клод упорно делал вид, что его не существует. Алоиса бросало в дрожь от этих мыслей. Неужели он больше не интересен Клоду? Неужели он больше не хочет его душу? Сегодня его особенно терзали эти страхи, и он с трудом слушал Клода, монотонно рассказывающего о кельтском населении Британии. Он нервно перебирал страницы учебника, смотря на текст стеклянными глазами. Алоис слишком резко провёл пальцем по странице, и острый край сумел прорезать кожу. Он не сразу замечает, что из царапины начинают вылазить красные капельки, и он с непониманием смотрит на Клода, когда тот неожиданно замолкает. Он смотрит вниз. Ах, вот оно что. — Клод, — кажется, он впервые за неделю обращается к нему напрямую, — почему тебя так привлекает моя кровь? Я думал, это удел кровососов. Он смыкает пальцы, кругами размазывая по ним кровь. — Кровь — это сок человеческой души, господин. — Как поэтично. Какова же на вкус моя кровь, Клод? — Как первородный грех. Эти слова со звоном скакали в голове, пока с гулом не осели у него в душе. Алоис не знал, что ответить. Да и нужно ли было что-то говорить. Ему было достаточно снова почувствовать голод, желание — они придавили собой весь мир. Но он наконец обрёл свою опору.

***

Разодранные коленки, расцарапанные пальцы, изрезанные запястья, кучи испорченной одежды — всё это такая мелочь. Как это может остановить его, когда Клоду нравится. Демон не говорит об этом, но он всегда деликатно молчит, когда Алоис показывает ему новое увечье. Когда на теле появляются укусы, он довольно улыбается. Он с гордостью носит эти следы. Даже взволнованность Ханны его не пробивает. Он просто откидывает её от себя, как надоевшую игрушку. И даже впалые щёки, и даже тёмные круги под глазами, и даже побледневшие щёки, и даже видневшиеся вены в отражении зеркала его не пугают. Ему нечего бояться, ведь Клоду нравится.