Подношение

Гранат даже в его ладонях выглядел большим и тяжёлым. Кахир держал его так, как будто он вот-вот треснет сам, если схватить сильнее. В саду было тихо. Лишь редкие голоса слуг, убирающихся на другом конце, тонули в зелени. Кахир сидел, сгорбившись над тарелкой между ног. — Чем фрукты так провинились что ты их игнорируешь? Ануша, присев рядом, разложил перед собой свои фрукты, нож, деревянную тарелку. — Кошмарю, перед тем как полакомиться, — со слабой усмешкой выдал Кахир, бросая короткий взгляд на брюнета. Он ждал его. Гранат вдруг треснул под пальцами — сухо, звонко, протяжно. Красная внутренность мелькнула из трещины, по которой он провел большим пальцем. Он не пользовался ножом — хотел сам. Кахир ввел пальцы под жёсткую кожуру, обнажая под хруст рубиновые камеры, теснящиеся друг к другу. Ануша нарезал инжир, старался смотреть на руки, на лезвие, но взгляд то и дело ускользал. Ему казалось, что всё вокруг вдруг стало тише, будто даже улица затаила дыхание, и остался только треск чужого граната. Он наблюдал краем глаза. Зерна блестели, а белые, горькие перегородки держали их, как переполненный сосуд. Пальцы Кахира, грубые и покрытые мозолями, трешинами, вдруг обрели несвойственную им бережность. Он не выковыривал их — он лишь слегка, почти ласково подталкивал их, заставляя с глухим стуком падать в деревянную миску. Каждое движение было похоже на прикосновение к чему-то живому, интимному, и Ануша почувствовал, как по его собственной коже бегут те же самые, невидимые пальцы — это начинало затягивать узел в его животе. Сок тёк по запястьям Кахира, собирался в ложбинках между сухожилиями, оставлял на коже следы — алые, почти кровавые. Он смахивал их тыльной стороной руки, но пятна только расползлись сильнее, что вынуждало его в конце концов подносить подтёки ко рту и слизывать, не отвлекаясь от процесса. Губы Кахира касались собственной кожи с такой сосредоточенной нежностью, что Ануша невольно облизнул свои, ощутив их внезапно сухими. Лезвие ножа в его руке дрогнуло. Ануша наблюдал. Сначала без мысли — просто смотрел. А потом понял,что дыхание стало прерывистым, будто ему что-то стянуло грудь. Живот скрутило — не от страха, а от того, какое чувство вселяло это зрелище. Казалось, что он наблюдает за чем-то личным, точно то был не гранат, а тело, которое эти грубые руки так запросто обнажили. Это сравнение пронеслось у него в голове, жаркой и нелепой мыслью, от которой стало стыдно. Юбка — белая, чистая — впитывала эти капли и подтеки. Кахир задрал её чуть выше, открывая бедро, чтобы не испачкать лишнего, и гранатовый сок стекал по коже. Ануша не мог оторвать взгляда от обнаженных крепких мышц, по которым медленно, так медленно ползли алые капли. Ему вдруг до боли захотелось остановить их, почувствовать под языком солоноватый вкус кожи, смешанный со сладким соком. Он работал с какой-то странной бережливостью, чтобы не повредить ни одному зёрну, и вразрез с тем, как грубо он прежде вскрыл фрукт, силой, как будто вывернул наружу его самого. Это было похоже на насилие, обернувшееся поклонением, и Ануша чувствовал себя и оскверненным, и загипнотизированным. Фрукты в его руках были просто предлогом, чтобы не сидеть без дела, пока мир сузился до пространства, которое отделяло его от желаемого. Миска постепенно заполнилась. Зёрна сверкали, словно маленькие камни. Кахир сидел, глядя на идеальную кучку рубиновых слез, которые он выплакал своими руками. Это была плоть его чувств, такая же яркая и запретная. Это был акт обладания, на который он мог себе позволить пойти. Единственный способ прикоснуться, при этом не прикасаясь. Единственный способ войти, не будучи изгнанным. Кахир сдвинул тарелку ближе, потом не выдержал и сам взял горку зёрен, липких от сока. Кахир поднёс ладонь к нему, раскрытую, как чаша. Пальцы блестели алым, капля сбежала вниз по запястью и упала между ними. —Возьми, — сказал он как обычно прямо, точно отдавал приказ, а не молил о принятии. — Это тебе. Он не отводя держал руку. Алые зерна перекатывались между пальцев, как если бы он предлагал не фрукт, а кусок себя — вывернутый, свежий, ещё бьющийся. В сгибы кожи скатился сок, и запах граната стал сладко-горьким, пряным, как запах кожи после близости. Ануша замер. Он пытался делать вид, что продолжает чистить, но руки двигались машинально. Он видел эту ладонь, видел, как она раскрыта. Достаточно было протянуть руку и взять. Он даже представил, как наклоняется и берет зерна прямо губами с его ладони, как чувствует на языке шершавую кожу его пальцев, соленый вкус пота и сладость граната. Он почти потянулся, кончиками пальцев едва задел горячую кожу, но тут же остановился. Он вдруг осознал, что это не просто фрукт. Понял, что перед ним что-то большее, какой-то выбор. Принять этот дар — значило принять все, что стояло за ним. Но он испугался. Боялся, что понял не правильно, а времени думать было катастрофически мало — рука уже у горсти. Ануша поторопился. Он отвёл взгляд и тихо, почти шёпотом, сказал, сжимая свою в кулак: —Ты же для себя его брал, да? Так и ешь сам, раз так старался, чистил. Глаза Кахира на мгновение застыли. Он не увидел в отказе ни страха, ни кокетства. Он увидел лишь то, что его дар не приняли. Что его сердце, которое он держал в окровавленной руке, оказалось ненужным. И это было больнее, чем любое физическое отторжение. Воздух между ними натянулся, как нитка, на которой всё держалось, а затем эта нить оборвалась — когда зерна упали обратно в миску. "Он не понял. Ничего не понял." Кахир не любил гранат. Он любил Ануша. А это было одно и то же.