Душа моя, кровь моя

      Курить или не курить? Вот, в чем вопрос.       Уже набитая табаком трубка дымилась между пальцами Ягера, но он все не решался поднести ее к губам. С одной стороны, ему нет дела до здоровья того отродья, что накрепко угнездилось под ребрами, а с другой... Что будет, если мир и правда увидит уродливое чудовище, покуда ему все - таки суждено родиться. Что он скажет Гиммлеру и прочим фанатикам из числа Аненербе, если на него возложена такая непосильная ноша?       И все же Клаус с упоением затянул в легкие дым, стараясь успокоить расшалившиеся мысли, которые все не желали приходить в порядок после сообщения прискорбнейшей для себя новости всему экипажу накануне. На удивление, фанатиков изысканий Аненербе среди них не нашлось, но легенды о «пламени» и «крови» знали все. Реакция была разная: водитель по - доброму усмехнулся в седые усы, как делают все старики, если их отпрыски вытворяют несусветную пакость, совсем зелёный наводчик едва сдержал порыв атаковать капитана целым потоком расспросов, а заряжающий молча осушил до дна бутылку вермута, погулявшую по рукам.       Как же сладка первая трубка за день - она всегда усмиряла бущующий после ночи огонь в желудке.       К его великому неудовольствию, отродье росло и крепло день ото дня вот уже четвертую луну подряд, не оставив и шанса на благополучное избавление. До этого момента прекрасный торс с буграми мышц теперь нелепо украшал едва заметный изгиб. Спасибо, что оно хотя бы перестало будить по утрам приступами тошноты, но благодарностей за пробудившуюся тягу к сладкому отродье вовек не дождется.       Клаус так и не решился написать матери: что скажет достопочтенная фрау Ягер на такую позорную новость? Будущее материнское горе можно понять: старший сын ее - отрада и надежда, дал слабину перед человеческими страстями.       Кабинет штандартенфюрера снова утонул в полумраке: тяжелые бархатистые портьеры проглотили отблески постепенно бледнеющего сентябрьского солнца, и только настольная лампа отгоняла мрак от наполированного дерева стола, за угол которого уцепился штандартенфюрер.       Дело осталось за самым малым - донести до Николая то проклятье, что он обрушил на них обоих одним вовремя несказанным «нет».       Интересно, как пленник отреагирует на новость о том, что обрюхатил не просто другого мужчину, пусть и «кровь», но главного своего мучителя? Того, кто оставил вечно кровоточащие шрамы как на спине, так и на душе? Фортуна и правда бывает блуднивее портовой шлюхи...       Всей своей поганой душой Клаус желал отгородиться от нелепости этого мира. Он застыл у бесчисленных пастей массивного дубового стола, спиной к пленнику, и побелевшими пальцами судорожно сжимал дымящуюся трубку.       Когда Ягер наконец обернулся, испещеренное шрамом лицо было искажено старой - доброй яростью, вытянутой из глубины души с примесью унижения. Он стиснул челюсти, стараясь не выговорить Ивушкину все, что думает и о нем, и его дрянной душонке.       Это Ягер должен был порешать Николая еще в 1941 - м году, пока была такая возможность, а не вот так нелепым изваянием маячить посреди кабинета.       Клаус всегда был прекраснейшим стратегом, вел взводы хитрейшими построениями, только бы выполнить боевую задачу, но теперь тактик попал в капкан собственных ошибок.       Штандартенфюрер что - то резко бросил в сторону не в пример ему достойно держащемуся узнику: слова посыпались частым потоком, и голос предательски дрогнул от из последних сил сдерживаемого гнева.       Все, что осталось Ивушкину, это глуповато хлопать глазами в непонимании, лишь улавливая в голосе надзирателя истеричные нотки. Он даже не помышлял, что бедная на эмоции горгулья по имени Николаус Ягер способна выдавить из себя хоть что - то помимо ядовитой злобы. Сам ненавистный Гитлер должен издохнуть, не меньше, раз Клаус не находит себе места. Так что же заставило штандартенфюрера, всегда держащегося с ледяным самообладанием, потерять контроль?       - Не ферштейн я тебя, - в сотый раз напомнил Николай, - совсем не ферштейн.       В ответ на бестолковое напоминание Клаус вздохнул с таким отчаянием, что казалось, сейчас вновь взорвется первозданным гневом. Ему до глубины души хотелось раскроить череп пленника об острый угол стола, но Николай должен подохнуть только после того, как узнает о своем самом богомерзком проступке.       В одной из двадцати пастей стола удачно обнаружился потрепанный русско - немецкий словарик - старый подарок от сослуживца, чье имя Ягер давно позабыл. Едва подрагивающими пальцами он, как в лихорадке, перелистывал страницу за страницей, и оторопь Клауса не укрылась от цепкого взора Николая.       Наконец, обнаружилось и искомое слово. Затем другое. Он устыдился поднять глаза на младшего лейтенанта, неловко выглядывающего из - за плеча.       «Я»              Далее пожелтевшие страницы зашуршали под пальцами в поисках слов настолько абсурдных и постыдных, что одно лишь их произнесение было бы попранием всего святого.       «Носить»       «Твой»       Сердце младшего лейтенанта пропустило удар от ужаснейшего предчувствия. Сколько бы Николай не пытался убедить себя, что имевшее место четыре месяца назад происшествие было лишь нелепой случайностью - оплошностью двух заблудших душ, если быть точнее, то сейчас до него, наконец, дошли ужасающие последствия.       Он - то прекрасно знал, что бывает при столкновении «пламени» и «крови», в отличие от Ягера.       Дрожащий палец штандартенфюрера скользнул к последнему слову - «ребенок».       Тишина обрушилась на кабинет обжигающей лавиной отчаяния. Как и всегда в минуты смятения Николай замер, не веря услышанному, и его лучившийся зеленью взгляд метнулся от словаря к застывшей фигуре штандартенфюрера и обратно.       Значит, в ту ночь не зря его дорогу до гаража штандартенфюрера освещал красноватый росчерк кометы. Сама судьба и невыполненный приказ Ани подвели его под тень немца.       Тот стоял, словно на эшафоте: гордый, сломленный, охваченный выжигающим изнутри стыдом, что неприменно бросился краской в уши. Позорная природа, кою Ягер старательно пытался скрыть под мундиром и железной дисциплиной, предала его. С этим человеком.       С унтерменшем.       С врагом.       В гробовой тишине Клаус сжал словарь с таким остервенением, что корешок переплета жалобно хрустнул. Он все так же не мог совершить над собою насилие и посмотреть вверх, ибо знал, что не увидит в глазах напротив ничего более отвращения или насмешки. Может, торжество над попраной честью врага промелькнет в этом лукавом взоре?... Все - таки Ивушкин лихо и бесстыже сорвал первый цвет штандартенфюрера на добрый десяток лет его старше, и таким трофеем войны можно гордиться до конца дней: далеко не над каждым заклятый противник будет извиваться подобием гадюки.       Но когда Ивушкин, наконец, осмелился прочистить горло, голос его надорвался от потрясения без капли злорадства.       - Правда?...       В ответ его ждал короткий утвержительный кивок от все еще полного безмолвия Ягера.       По юности лет младший лейтенант не успел прижить детей на гражданке, а когда война пришла и по его душу, о семье вообще не думалось. Но выходит, переменчивая Фортуна решила показать ему свой фавор щербатой улыбкой Ягера.       - Прости, Господи...       Никогда прежде Ивушкин не поминал бога в суе, оставляя религиозные присказки Серафиму.       Так вот, почему всегда улыбчивый и быстрый на расправу штандартенфюрер притих на добрые три месяца, сторонясь Ивушкина, как чумы, не давал уроков кроме учебной езды и сам почти забыл о пленниках. Выходит, выторговывал жизнь и для себя, и для них: все ради того, чтобы ошарашить Николая такой новостью посреди бела дня. И, видимо, душевное потрясение пошло перевоспитанию Ягера на пользу: пленников более не выгоняли на тяжёлые работы и принялись кормить на порядок лучше других заключённых.       Зачем оставил? Почему не избавился от виновника своего положения в лице Николая пораньше? Тысяча и один таких вопросов назойливыми мухами атаковали младшего лейтенанта.       И главный из них - почему не раскроил себе брюхо, лишь бы изничтожить Николаевское отродье?       Клаус, наконец, с небывалыми для себя мучениями поднял голову и встретился со взглядом, полным такого потрясенного, осторожного восторга, что от возмущения забыл сделать вдох. До чего этот щенок глуп! Готов вилять от радости хвостом даже там, где это смертельно опасно.       В свое время он забрал у Клауса дивизию, троичный нерв и честь впридачу - какие блага нужно отдать младшему лейтенанту еще, дабы вконец присытить его жадную душонку?! Между ними пропасть из двух непримиримых в природе режимов, званий, войны и ненависти, и хлипкий мостик из одной непрошенной жизни, связавшей их навсегда.       Штандартенфюрер исказил лицо в гневе, словно неуместная радость Николая обожгла его. Как он смеет улыбаться? Какое право имеет...       Но пленник уже тянулся к нему - неуверенно, осторожно, как к затравленному на охоте зверю. Такой же выверенной до шага поступью сам Ягер приближался к волчице, чучело которой стало невольной свидетельницей их примирения.       - Я... я знаю, ты меня не поймёшь...       Как и обещалось, он умолкнул, не найдя нужных слов, и понуро опустил голову перед отвернувшимся Ягером. Так даже лучше - в искрящихся небесной синевой глазах застыла жгучая, давно забытая слеза. Он не доставит узнику удовольствия наблюдать за тем, как предательски подрагивают его ресницы.       - Душа моя, - неловко начал Николай, - «кровь» моя... Мы оба знаем, что нас с тобой соединила отнюдь не любовь, - булатность покинула его перед согнутой тяжестью спиной немца, - но ты восхищался мной, ты оставил меня вживых, хотя другой давно убил бы да хоть за... - Николай подавился невысказанными сожалениями о той ночи, - я знаю, как сильно ты меня ненавидишь: и за шрамы, и за солдат своих, и за... это. Но от всего сердца... я тебе благодарен, правда. Спасибо тебе. Спасибо...       Ответной реакции он не дождался. Николаю хотелось, чтобы Ягер, как в былые времена, разразился давно привычным лаем и прогнал его из кабинета, а лучше пристрелил бы на месте как шелудивого - в кабуре и так без дела скучает уставной вальтер.       Но Клаус не спешил оборачиваться. Стараясь прогнать возмутительную влагу, он вновь выпустил из ноздрей дым, всем своим существом напоминая горделивого и непокорного дракона. Он утешал себя мыслью, что слеза эта застыла в глазу из - за горького дыма, только и всего. Николай узнал, что нужно: теперь пусть существует с мучительной мыслью, что породил ту неведомую тварь, взрастающую во чреве самого ненавистного человека. И когда ей все - таки будет суждено родиться, Клаус сам всучит Николаю это отродье, что в его представлении должно быть уродливым, как сам грех, обросшим шерстью или чешуей, с клыками и рогами: не было и не будет нормальных детей у «пламени» и «крови», у арийца и унтерменша. Доктрина ислючительности твердит, что арийцы берегут свою кровь пуще золота и не смешиваются со всяким зверьем: если только Ягер сам не является тварью не меньшей.       Не дожидаясь момента, пока собеседник вытворит нечто из ряда вон, Николай с мягким стуком опустился на колени. Перед штандартенфюрером. Перед дьяволововым порождением, что откусило от его жизни добрый кусок и прожевало с превеликим удовольствием.       - Встать! - Хрипло выдохнул Клаус, хватая пленника за плечи в порыве остановить эту ярмарку показного покаяния.       Ему нужны страдания и мука Ивушкина, а не демонстративное посыпание головы пеплом. Рывком Клаус поставил кающегося пленника на ноги: прежде ему льстило, когда враги падали ниц перед ним, но не теперь.       Чего можно ожидать от такого сумасбродного узника? Что еще он вытворит?       - Можно?... - Робко спросил Николай, протягивая к нему широкую, раздавленную тяжелыми трудами ладонь навстречу.       Как известно - молчание есть знак согласия.       Он очень осторожно, невероятно робко скользнул рукой, не знающей отказа, к накрахмаленному мундиру напротив. Прикосновение вышло аккуртаным, слегка пугливым и стеснительным. Теплая ладонь легла поверх безупречно выглаженной рубашки - туда, где под слоями ткани и непробиваемой чешуей еще неощутимо билось крохотное сердце.       Клаус поморщился, словно легкое касание оставило на коже сочащийся сукровицей ожог. Против собственной воли и всякой разумности его рука накрыла ладонь Ивушкина.       А Николай все улыбался: нелепо и глупо, с чистым, как январское небо сердцем. Сквозь потрясение, страх перед будущим, сквозь абсурдность всей ситуации - он улыбался, как будто ему только что вручили весь мир и свободу вкупе как подарок на именины.       - Das ist Wahnsinn, - шикнул Ягер, резко убирая ладонь, - хватит.       Он не знал, понял ли Ивушкин смысл сказанного до конца. Но тот качнул головой: может, согласился, а может, ушел в отрицание.       Их жизни все еще разделяли вытянутая рука и категоричные запреты. Весь тщательно выстроенный мир стремительно обращалось в прах: звания, долг, устав и неукоснительная служба. Все разбивалось о простую и до ужаса невозможную истину: под ребрами замерло то, чья плоть и кровь наполовину разбавлены природой злейшего противника по битве длинною в жизнь.       И этот младший лейтенант, скотина, одному Богу только известно, как сильно Ягер его ненавидел, смотрел на него так, словно Клаус был самым драгоцененным сокровищем на всей земле. Не он ли ворвался в его жизнь подобием шторма, что смел все на своем пути?       Вконец осмелев в обществе застывшего штандартенфюрера, Николай второй рукой потянулся к лицу, и навсегда замаранная маслом ладонь на мгновение замерла в воздухе в немой просьбе. И когда Ягер не воспротивился, крепкая пятерня, насколько это возможно, мягко коснулась глубокой борозды у глаза. Трижды сломанный палец с обкусанным ногтем аккуратно утер одинокую слезинку, что едва не сорвалась с белесых ресниц: Николай прежде не думал, что фриц способен плакать. Он вообще не подозревал, что остались осколки человечности в остуженном службой сердце штандартенфюрера.       За окном бушевала оголодавшая по смертям война. Но здесь, в полумраке кабинета, с потрепанным словарем между ними и крошечной жизнью, связавшей две опаленные души навсегда: здесь зародилось нечто большее, чем ненависть между двумя порождениями войны.       Штандартенфюрер неожиданно для самого себя шагнул навстречу. Его руки сами собой скрестились на спине Ивушкина. Это был жест странный, противоречащий всему, что происходило прежде. Тепло объятия, в котором читалось большее, чем просто власть и жажда контроля.       Объятие случилось почти случайно - порыв, который нкто из них вовек не смог бы объяснить. Ягер чувствовал под ладонями костлявые плечи пленника, ощущал его дрожь от холода - ли, от ужаса - ли, может, от чего - то иного.       Они стояли посреди кабинета единой каменной глыбой, впервые слившись в объятиях, будто старась согреть друг друга в несуществующем холоде. Клаус бы с удовольствием провел остаток своих дней в неге жилистых рук пленника, что намертво сцепились и за его спиной, но такой безвинный момент его слабости нарушил порыв чужого горячего дыхания у шеи.       Паскуда...       Непрошенно Ивушкин уткнулся в белесую шею Клауса, шумно втягивая запах душистого мыла и одеколона с горьким ароматом апельсинового цвета и амбры: неведомыми запахами для уроженца Союза.       Едва ощутимое прикосновение губами к коже стало неожиданным, как удар молнии.       Не в силах воспротивиться порыву похоти, Клаус замер, и пальцы непроизвольно сжались на плечах узника. Он не ожидал такого. Совсем. Все его тело напряглось в ожидании: намертво вбитая в голову доктрина вопила об отстранении, о том, что нужно пройтись плетью по шкуре такого своевольного наглеца. Но Ягер застыл, не способный пошевелиться, чувствуя, как горячее дыхание скользит по коже.       «Я - Дракон востока», - Клаус пытался усмирить ушедшие по кривой дорожке мысли, - «А драконам позволено больше, чем людям».       Порочная близость зависла между ними, наполненная тишиной и неразрешенным напряжением. Ивушкин явно провоцировал его на запретное, если между ними еще осталось хоть что - то, не вышедшее за грани приличий.       Всего через три удара сердца их губы встретились, позволив всему миру утонуть в грехопадении.       Поцелуй вышел отчаянным, голодным - как жадный глоток воды в пустыне. Пленники страстей человеческих прекрасно понимали, что добровольно совершают такой страшный грех, что за него их обоих ждут Египетские казни: военный трибунал для одного и немедленное повешение для другого.       Все, ради чего оба солдата служили, все принципы железной дисциплины и ненависти к врагу разрушились в ту же секунду. И самое ужасное, за что Клаусу хотелось выцарапать узнику глаза: стараниями младшего лейтенанта вырождению войны уже было наплевать на все устои.       Ивушкин отвечал на поцелуй с той же неистовостью, с которой и разорвал шрапнелью кожу на щеке, впиваясь пальцами в темную форму напротив, словно это был последний якорь, удерживающий его в реальности. В его голове забился беспорядочный фонтан мыслей: «Тварь. Фриц. «Кровь» моя...». Нужно лишь поглубже засадить в сердце фашисткой гадины покоящийся на поясе клинок, и дело с концом: пытка на двоих закончится, даже не начавшись. Николай буквально пожирал человека, на руках которого навечно застыла кровь его собратьев, аккуратно пытаясь нашарить пальцами рукоять застрявшего между ними баселарда. Увы, бдительность Клауса не знала границ, и он пресек порыв узника выдернуть из ножен тридцать сантиметров ледяной стали, и единственным образом, как он осмелился отомстить Ягеру за плен, искалеченную ногу и судьбу, так это в порыве злобы укусить разомлевшего в его объятиях немца за губу.       Руки явно спятившего штандартенфюрера скользнули по отросшей щетине на лице Ивушкина, чувствуя под кожей пульсацию крови, и пленник прерывисто выдохнул в поцелуй. Где - то на задворках сознания Николая еще теплилась мысль о том, что это лишь извращенная форма выживания и вся эта затея - фарс ради спасения. Но то была спасительная для души ложь, и Ивушкин вознамерился с ней смириться, ибо между ними не было расчета - только отчаянная жажда близости и распаленного жара.       Настольная лампа украдкой отсвечивала слившиеся тени на стене: две доктрины, два непримиримых мира, между которыми растворилась лишь минутная слабость, украденная у враждующих идеологий.       Но резкий стук в дверь разорвал блаженную тишину, как выстрел.       Они отшатнулись друг от друга, словно любое прекосновение сулило оставить на коже шрамы.       Штандартенфюрер мгновенно натянул на себя восковую маску беспристрастности, разглаживая китель дрожащими руками, и Ивушкин отступил к стене. На его лице вновь застыло давно заученное выражение настороженной покорности.       - Герр штандартенфюрер, - донесся голос адъютанта за дверью, - у меня срочное донесение.       - Минуту! - Тут же отозвался Ягер, и даже сам удивился ровности собственного голоса.       Он бросил быстрый взгляд на пленника. В его глазах читался тот же ужас осознания вместе с обреченностью. Они оба понимали: что произошло, более невозможно вернуть назад и повторить. Штандартенфюрер кивнул в сторону угла, и пленник послушно отошел в тень, стараясь стать максимально незаметным для посетителя.       - Войдите, - рявкнул Клаус, и неприветливые двери кабинета распахнулась.       Адъютант вошел с четким щелчком каблуков, вытянув руку в приветствии, и Клаус отсалютовал ему по старой привычке, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под безупречно отглаженным мундиром.       - Герр штандартенфюрер, рота разведки возвращается из захваченных территорий! - Радостный порыв адъютант угас так же быстро, как и появился, когда его взгляд на мгновение уцепился за фигуру в углу.       На глаза Тилике младший лейтенант попадал чаще положенного, и такая бездумная связь своего патрона с унтерменшем возмущала до глубины души: как кавалер Железного креста мог спеться с недостойнейшим пленником?!       - Что оно здесь делает? - Без задней мысли спросил Тилике, кивнув в сторону пленника.       Время замерло, и Клаус прочувствовал на загривке выжидающий взгляд младшего лейтенанта. Всего один взмах руки - и этот человек исчезнет из его жизни. Навсегда. Безопасно. Правильно. Так, как и должно быть.       - Не твоего ума дело, - собственный голос предупредительно звякнул сталью.       Адъютант оторопел от такого выпада в свою сторону, но спорить с раздраконенным начальником не стал.       - Слушаюсь, герр штандартенфюрер. Рота разведки прибудет в Ваше распоряжение через шесть часов.       Дверь за ним захлопнули караульные. Тишина вернулась в кабинет, но теперь она обернулась тяжелой, насыщенной невысказанными сомнениями болотом.       Пленник по - прежнему стоял в углу, прижавшись искалеченной шрамами спиной к холодку стены. Хоть природа еще дышала последними лучистыми днями сентября, осенние ветра в Богемии обещали вскорости принести ледяные дожди.       - Ты, - тихо, почти шепотом произнес штандартенфюрер с сильным выговором, - идти. Быстро. Гараж.

***

      Штандартенфюрер вновь наведался в свой гараж, когда большинство экипажей уже разошлись каждый по своим казармам. Последние блики сентябрьского солнца приятно напоминали о летних днях, наполненных для него одновременно и любимыми сочащимися сладостью яблоками, и тревогой за свою шкуру, пока в воздухе висела та особенная тишина, что вечно сопровождает клонящийся к долгожданному сну день. Геремунд Штейн, седовласый водитель с глубокими морщинами у глаз, с неописуемой аккуратностью перебирал гусеничные звенья, словно стриг когти любимой кошки.       - Штейн? - Голос Ягера прозвучал тише обычного и едва ли с уверенностью.       Заслышав своего капитана, старик повернулся. За годы службы он выучился читать любые эмоции штандартенфюрера лишь по одному его взгляду, и сейчас увидел то, чего никогда прежде не примечал - растерянность.       - Да, герр штандартенфюрер? - С большой неохотой водителю пришлось оторваться от кропотливой работы над перебором каждого звена.       - Не нужно... сегодня обойдемся без званий, - Клаус привалился к кормовой части танка, уже вконец замученный тяжелой службой и Николаем, и уложил ладонь на едва заметный изгиб живота под мундиром, - я... мне нужен совет.       Умудренный годами старик медленно кивнул, откладывая инструмент подальше. «Плясунья» может и потерпеть - от лишнего часа без перебора звеньев она не сильно обидится.       - Я не знаю, каково это... - Штандартенфюрер в напряжении сжал челюсти, - как можно полюбить того, что еще не знаешь? Как не разрушить жизнь, которая по сути даже не началась? И каждый раз... - он замолчал, стыдливо отводя глаза в сторону, - я проклинаю тот день.       Геремунд Штейн смотрел на него долго, чему - то улыбаясь, и легкие смешинки заискрились в его подернутых стариковской блеклостью глазах.       - А я знал с самого первого дня, герр Ягер, - старик улыбнулся в седые усы, - точнее, наша с Вами компаньонка нашептала по секрету, - не оборачиваясь, он тяжело поднялся со стула, хватаясь за услужливо подставленные танком гусеницы, - с того самого дня, когда она не захотела с Вами идти быстрее черепахи, мои догадки подтвердились.       Только сейчас Клауса догнала мысль - какой же он дурак... Было же столько признаков, вопящих о его положении, а он их все пропустил мимо глаз, старательно отказываясь верить в очевидное. Неизвестно каким образом, «Плясунья» тоже чувствовала в нем первые перемены и по - своему пыталась загородить своего капитана от опасности, хотя получала за такую преданную службу абсолютно незаслуженные удары по педалям: был бы у него в руках кнут, он без лишней мысли отхлестал бы ее по крутым железными бокам, но такая щекотка была бесполезна против выплавленной в огне шкуры.       - Я же, считайте, сам воспитал из Вас достойнейшего капитана, герр Ягер, - старик с гордостью вспоминал каждый день, пока из целиком и полностью состоявшего из острых коленок и локтей юнца в училище взращивал истинного мастера, - родительство, даже названное, герр Ягер - это нелегкий труд, скажу без обиняков, - махнул рукой Штейн, - горе и тревога станут Вашими вечными спутниками. И я прекрасно разделяю все Ваши сомнения, ведь и у меня когда - то был сын...       Геремунд Штейн постепенно сам вскрывал залегшие на глубине души рубцы, которые ни время, ни служба не могли могли бы затянуть, и голос его переменился с привычной твердости на сиплость.       - Орленок мой Курт. Я был глупее самого распоследнего идиота... думал, что долг важнее. Что мужчина должен быть строгим, непреклонным, мы же на службе... - Он провел рукой по усталому лицу, - всякий раз, когда он тянулся ко мне, любимый мой сын, я отворачивался. Говорил, что у меня дела. Когда он просил помощи - я вечно помнил о службе, а не о нем.       Штандартенфюрер замер, вслушиваясь. В его памяти лишь смутной тенью проскользили отрывки из журнала боевых действий, в которых может когда - то и мелькнула фамилия Штейна - младшего, служившего в пехоте.       - Ему было двадцать восемь лет, - Штейн сглотнул. - Двадцать восемь. Я держал за руку своего ребенка, когда он умирал в горящем блиндаже, - ядовитые слезы блеснули в уголках стариковских глаз. - И я, старый дурак, не успел сказать ему самого важного...       - И что же... что было самым важным для Вас? - Шепнул Ягер, ловя любые оттенки в сиплом голосе своего водителя.       К его великой радости, Геремунд Штейн впервые за все годы службы положил руку на плечо своему командиру: не как слуга господину, а как отец сыну.       - Что я люблю его просто за то, что он есть. И к черту все эти медали и заслуги, о них никто не вспомнит, - голос водителя дрогнул, - Вы спрашиваете, как полюбить того, кого не знаете? Но Вы уже любите, поверьте, иначе бы не пришли ко мне за советом. Мы, родители, всегда переживаем за детей, даже если еще не знаем их имени.       Клаус почувствовал, как нечто незримое ломается изнутри, быть может, те каменная чешуя, которую он скурпулезно отращивал на душе годами.       - Не знаю, Штейн, право я не...       - Вы будете ошибаться, - Старик сжал плечо штандартенфюрера покрепче, - все ошибаются когда - то, и я - далеко не лучший, но самый наглядный пример. Дети обязывают нас порой быть жестокими, строить из себя дураков, только бы спасти их от дурных решений, - Геремунд Штейн загнянул в саму синеву глаз штандартенфюрера. - Послушай совет от дряхлого старика, сынок, - не люби никого, кроме своих детей. Наша слава, наши заслуги приходят и уходят, а дети остаются всегда.       Тишина окутала их обоих, и Клаус быстро кивнул, смаргивая непрошенную слезу. Когда он успел стать столь чувствительным?       - Благодарю, Штейн..       - Рад быть полезным, - старик отпустил его плечо, и в его глазах засветилось то тепло, что всякий раз блестело и во взоре фрау Ягер, когда Клаус вместе с братьями и сестрами окружал ее, - и, если позволите сказать кое - что напоследок... пусть это дитя будет счастливее, чем когда - то был мой Курт. Если еще разок плюну смерти в лицо, то с удовольствием поцелую малыша! - Старик засмеялся горьким раскатистым хохотом.       Он всегда был таким на памяти Ягера: даже в минуты горя Геремунд Штейн находил повод для ухмылки и злого хохота. «Смеющийся медведь» - так его окрестили курсанты в училище, среди которых и Клаус значился.       - Обещаю.       Они стояли так еще несколько мгновений - два человека, разделенных чинами и положением, но связанных чем - то более глубоким в этот вечер.       - Я даже не знаю, что вообще будет представлять из себя это... создание, - произнес он тихо, почти себе под нос, - каждую ночь я лежу и думаю... каким оно будет? Будет ли вообще оно похоже на человека, - Клаус усмехнулся покривленным оскалом.       Геремунд Штейн угрюмо покачал головой, чуть цокнув языком в недовольстве.       - Можете сколь угодно травить себя такими дрянными мыслями, герр Ягер, - упрямо заявил старик, - но я жду от Вас внучку, это уж точно. Да, Вы определенно ждете девчонку, и, не приведи Господи, похожую на Вас... Вы хоть помните, что вытворяли в училище, курсант Ягер?! Помилуйте, воспитание кого - то навроде Вас стариковское сердце уже не выдержит...       Клаус улыбнулся далеким воспоминаниям о лихих и самых славных своих годах в бронетанковом училище, куда его - бедового пострела, сослали на шестнадцатые именины. За те пять лет, что он провел под воспитанием преподавателя по тактике ведения боя Штейна, чего только не приключалось: и пьянки, и разрывы орудий, и бесконечные драки шагали по пятам кадета Ягера незримой поступью.       - Все говорят, что... - Штандартенфюрер запнулся, старательно подбирая слова, - ... что все чувства придут сами собой. Но у меня этого нет. Я не чувствую этой... связи, о которой все ведут толк.       К каждому из членов своего экипажа, к солдату и оберфюреру Клаус изысканно находил подход, сочетая и свои интересы и чужие, даже умудрился на собственную беду спеться с Николаем... но каким образом можно возлюбить то отродье, мысли о котором не дают спокойно уснуть, а едва ли не каждое утро омрачнено изжогой?       - Все приходит со временем, герр Ягер, - старик отмахнулся от глупых доводов штандартенфюрера, - моя жена, пусть земля ей будет пухом, призналась мне только на пятые именины Курта, что первый год после его рождения она чувствовала только печаль и бесконечную усталость.       - И что помогло ей? - Встрепенулся Ягер, уже заблаговременно загадывая те мучения, что принесёт ему отродье не только своим приходом в этот мир, но и последующим существованием.       - Время, только и всего. И первый раз, когда он шевельнулся. Насколько я помню, она говорила, это было похоже на... настоящее волшебство, - задумчиво прошамкал старик.       Штандартенфюрер не желал даже лишний раз дотрагиваться до живота, будто любое прикосновение сулило оставить на ладони пузырящиеся ожоги.       - Боюсь, я сойду с ума, если почувствовую нечто подобное, - хмыкнул Ягер.       Не в его природе жаловаться почем зря, но пока штандартенфюрера одолевала лишь изжога по утрам и бессоница, ставшие ему вечными спутниками.       Наблюдая за смятением своего командира, водитель неторопливо вытянул из - за пазухи потрепанный жизнью паспорт с гордым орлом Рейха. Раскрыл его дрожащими пальцами и вытащил выцветшую фотографию, с которой Ягеру лучезарно улыбался юноша со всклоченными волосами рядом с помолодевшим лет на сорок Геремундом Штейном, еще не успевшему нажить глубокие скорбные морщины.       - Курт в день своих двадцатых именин, - сказал он, бережно приложив пальцы к истрепанной фотокарточке, - это последнее фото, которое мы сделали. Видите его глаза?       Штандартенфюрер всмотрелся повнимательнее. Даже на черно - белой пленке глаза покойного сияли не просто радостью, а абсолютно глупой любовью ко всему миру. Потихоньку воспоминания о Штейне - младшем возвращались к Клаусу: очередной из сотни таких же гвардии ефрейтор, даже не представлявший в страшном сне о своей абсолютно чудовищной кончине.       - Не повторяйте моих ошибок, герр... - Он осекся, - Не повторяйте моих ошибок. Служба, долг, честь, разумеется, все это важно. Но не приведи Господи кому - либо стоять у могилы своего ребенка, такое я даже врагу не пожелаю... Единственное, что будет иметь вес - это сколько раз Вы обняли своего ребенка, когда он был жив.       Обратно Клаус протянул фотографию подрагивающими пальцами, и Штейн все так же бережно запрятал снимок в паспорт.       - Прошу меня простить, герр штандартенфюрер но «Плясунья» скоро уже будет возмущаться без своих цепей, - улыбнулся водитель, возвращаясь к привычной роли, но в голосе его звучала новая нотка - теплота, которой не было ранее, - надо перебрать все звенья до сумерек, сослепу уже не смогу.       - Да - да, разумеется... - Несколько растерянно ответил Ягер, старательно разглядывая разобранную гусеничную ленты «Пантеры», - Штейн.       - Слушаю, герр штандартенфюрер?       - Из Вас выйдет прекрасный дедушка. Если Вы, конечно, согласитесь...       Старик замер, и на его лице отразилось столько эмоций, что Ягер на время отвел взгляд, давая водителю время собраться с мыслями.       - Это была бы... великая честь, - выдохнул наконец старик, и слезы снова заблестели в его глазах, - самая великая для меня.       Штандартенфюрер лишь коротко кивнул и зашагал прочь, оставив водителя наедине с танком и требующей немалого внимания работой.       А Геремунд Штейн гордо улыбался в седые усы, чувствуя, что впервые за три года тяжесть на его сердце стала чуть легче.

***

      Разведрота вернулась в первых сумерках. Потасканный тяжелой службой грузовик с лязгом затормозил в грязи штабного барака, и Клаус, мельком выглянув в окно, сразу понял - что - то определенно не так. Обычно «черное воронье», как он за глаза прозвал разведчиков, впархивало в здание управления шумной гурьбой, а не просачивалось поодиночке сквозь боковые входы.       - Герр штандартенфюрер, - очередной из тысячи унтерофицеров вошел в кабинет, вытянувшись по стойке смирно, но в голосе его прорезалась нервная нотка, - разрешите обратиться, - он дождался утвердительного кивка от Клауса, - разведрота прибыла в Ваше распоряжение. Разрешите доложить.       За долгие годы службы Ягера бы удивили, разве что, новости об обнаруженном штабе врага в сердце подконтрольной ему Богемии, поэтому он выжидательно изломал бровь. Если разведчику и правда найдется, чем его удивить помимо пустой болтовни - это будет нечто.       - Докладываю: мы обнаружили пропавший без вести отряд обершарфюрера Вайса.       Клаус медленно поднялся из - за стола. Насколько он помнил, отряд обершарфюрера потерял связь с ними неделю назад во время давно привычного патрулирования территорий - не совсем типично для хитрого, как лисица, обершарфюрера. Тогда - то штандартенфюрер и отправил вдогонку потерянному отряду свой лучший поисковый отряд разведроты, дабы отыскать может заблужившихся, может пленных, а может дизертиров.       - Трупы мы обнаружили у передней границы блиндажа Судетского вала, откуда в последний раз была связь с отрядом.       - Где они? - Клаус задал единственный интересующий его вопрос.       Все бойцы должы возвращаться домой: живыми - ли, мертвыми - ли.       - Уже в морге. Там... там не все, герр штандартенфюрер. Мы... - Унтерофицер сглотнул, - многие останки невозможно идентифицировать или даже... собрать.       Все, что осталось от павших, ждало их в холоде наскоро устроенного морга на семь метров ниже управления. Неровной поступью Ягер спустился во мрак обложенных камнем стен, и дежурные невольно расступились перед темным силуэтом начальника.       Тонкий смрад гниющих тел не могли отогнать ни вентиляция, ни пропитанный мятным маслом платок, и рвота тотчас подкатилась к горлу. Одним лишь усилием воли удалось подавить непрошенный позыв тошноты, поднятый, вне сомнений, отродьем: до этого Клаус по долгу службы без маски и перчаток мог копаться в мертвечине.       То, что когда - то было отрядом обершарфюрера, теперь покоилось в разложенном виде на столах для препарирования: оппозиция славно отыгралась на интервентах. Теперь затуманенному взору штандартенфюрера был представлен парад из всего пары уцелевших трупов со срезанными мясницкими ножами лицами, одна оторванная лодыжка с обломком белеющей кости посередине и изрезанный торс без конечностей. Чем они смогли так грубо вырвать руки и ноги солдатам, словно те были куклами - так и осталось загадкой: Ягер с нескрываемым любопытством осмотрел обветренные рваные раны, уже успевшие покрыться тонким слоем гноя.       Внимание его привлек обезображенный торс какого - то безымянного солдата, что лежал на самом последнем столе. Китель разорван, а на левом боку - грубый шов от толстенной холщевой нити, под которым кожа вздулась явно не от процесса распада.       - Что это? - Голос Ягера отразился эхом в обледенелом морге.       - Там... внутри что - то есть, герр штандартенфюрер, - подобострастно проблеял санитар.       Вопреки здравому смыслу, Ягер метнулся к ланцетнику с инструментами, и побледневший санитар дрожащими руками передал скальпель - не в его природе отказывать явно осверепевшему штандартенфюреру.       Да, Ягер был явный мастак в военной науке, а не в медицине. Под слишком глубоким разрезом сразу же брызнул гной, и стоило надавить чуть сильнее, прорезаясь сквозь подернутый красными нитями жир и застывший ликвор, на перчатки сразу же упала пара желейных шматков почерневшей крови.       Пролежавшая несколько дней под открытым небом плоть крайне неохотно подчинялась пути ножа, и Клаус без оглядки на маячивших за спиной солдат с хрустом раздвинул руками окоченевшую рану. Уже по локоть он копошился среди застывшего студеня из разорванной печени и селезенки, натыкаясь пока лишь на осколки не единожды сломанных ребер. По всей видимости, несчастного запытали досмерти, и только после того, как он, наконец, испустил дух, решили затолкать чуть ли не в петли смердящих кишок свое послание.       Через время долгие поиски увенчались успехом, и штандартенфюрер вытянул на свет с десяток раз сложенный листок бумаги, запятнанный слизью вперемешку с темными пятнами.       Диверсант - писарь явно был обучен немецкой грамоте, но не слишком в ней усердствовал. Это прослеживалось в по - детски округлому почерку, явно не присущему умелой мужней руке, прыгающим буквам и ошибкам, что мелькали в глазах Клауса яркими пятнами.       Писарь явно пожелал остаться инкогнито, но и коротко пробежавшись глазами по замаранной бумаге можно было догадаться, что оно адресовано самому штандартенфюреу. Диверсант грозился изничтожить весь Рейх, вытравить с лица земли лагерь и покрыть каждую немку, что встретится ему на пути - до чего тривиальные россказни.       Но в одно мгновение все заметили, как Ягер переменился в лице: до этого штандартенфюрер весьма спокойно знакомился с каракулями, ибо в них не было описано ровным счетом ничего занимательного, но за мгновение его брови сошлись на переносице гневной дугой, обещавшей всем близкий гром и молнии. Пока один из десятка толпившихся за спиной солдат пытался разглядеть писанину, до скучившихся в морге посетителей добрался глухой рокот откуда - то сверху, от чего все вздрогнули, кроме самого Ягера - то были известные ему отголоски гнева «Плясуньи», чей рев он мог узнать за десяток километров отсюда. Взрыв ее буйной ярости заставил карауливших стоянку охранников броситься в разные стороны, лишь бы осатаневшая «Пантера» не раздавила их.       Сквозь пелену черного гнева он вновь перечитал строки:       «... и мне известно, что ты пес поганый брюхат. Должен признать ваши немочки приходятся мне повкусу больше, но такую диковинку как мужик - баба, не сыскать нигде. Я сам вырижу твое отродье из его брюха и брошу в огонь...».       Бумага затрещала между пальцами, но Ягер заставил себя прочесть дальше.       «... и ты будешь греть мою постель, пока не надаешь или не понесешь снова. Часто ли у таких сук бывает течка? Спасибе тебе за такой подарок - не придется идти до Берлина».       Кровь ударила в виски тяжелым набатом. Они посмели. Эта неистребимая блоха на белой груди Протектората Богемии и Моравии посмела бросить ему вызов.       - Герр штандартенфюрер? - осторожно обратился к нему разведчик.       Шрамы вновь дернуло острой болью, прострелившей в прямо в зрачок через ухо, но голос оледенел в железном гневе.       - Эти крысы хотят боя? Они его получат. Я выжгу каждую их землянку. Я найду их норы и закопаю живьем. - Клаус швырнул оплывшую кровью записку рядом к останкам.       За что Ягера уважали как сослуживцы, так и недруги - так это за железную волю и поколебимое следование своим клятвам. Те, кому он благоволил, вскоре сами взлетали до небывалых высот, ибо из бродяжек штандартенфюрер мастерски дрессировал борзых, и в благодарность каждый воспреемник Ягера был готов идти с ним до конца. В глазах подчиненных это был первый и последний человек, кто заслужил титул Рыцаря Рейха за следование ныне позабытым обетам вопреки интересам службы: быть храбрым, быть справедливым, защищать слабых.       Воодушевленный ропот отразился от стен морга десятком голосов, которые поспешили слиться в звенящую реку поднятого боевого духа.       - Пора на охоту, солдаты! И пусть эти крысы узнают, что значит бросить вызов Рейху!!! - Рев штандартенфюрера прокатился по стенам морга и выше, подхватывая налету восторженные возгласы.